Аверинцев - Другой Рим

Сергей Аверинцев - Другой Рим
Русская святость, будучи православной, имеет предпосылки, общие для нее с византийской святостью. Но эмоциональная ее окраска иная: она отвечает впечатлительности молодого народа, куда более патриархальным устоям жизни, она включает специфические тона славянской чувствительности. И поспешим вернуться к нашей теме: контрасты «кроткого» и «грозного» типов святости здесь не опосредованы цивилизацией, как это в возрастающей мере происходило на Западе, и не транспонированы в «умственную» тональность, как в Византии, — они выступают с такой потрясающей обнаженностью и непосредственностью, как, может быть, нигде.
 
Если святой грозен, он до того грозен, что верующая душа может только по–детски робеть и расстилаться в трепете. Если он кроток, его кротость — такая бездна, что от нее, может быть, еще страшнее. Притом типы эти не включишь в схему исторической последовательности — сначала, мол, характернее одно, затем преобладает другое; их не прикрепишь к одному или другому периоду. Да они и не могли бы сменять друг друга, вытеснять друг друга, потому что они не могут друг без друга обойтись.
 
Это два полюса единой антиномии, лежащей в самых основаниях «Святой Руси». За ними — очень серьезный, недоуменный, неразрешенный вопрос. Вопрос этот многое определяет в русском сознании, в русской истории. Его скрытое воздействие не прекращается и тогда, когда о православной традиции и не вспоминают.
 
На одном полюсе — попытка принять слова Христа о любви к врагам, о непротивлении злу, о необходимости подставить ударившему другую щеку абсолютно буквально, без оговорок, без перетолкований. Под удар подставляется не только ланита, но и голова; насильник не получает не только отпора, но и укоризны, мало того, жертва обращается к нему с ласковым, особенно ласковым словом. «Братия моя милая и любимая» — так называет своих убийц Борис, и Глеб, когда наступает его час, разговаривает с ними в том же тоне.
 
Собственно, новозаветные примеры — самого Христа и затем Стефана Первомученика — учат молиться о палачах; они не обязывают к такой ласке; но именно она вносит ноту ни с чем не сравнимого лиризма, выделяющего древнерусские сказания о Борисе и Глебе среди всей сколько–нибудь аналогичной литературы.
 
 

Сергей Аверинцев - Другой Рим - Избранные статьи

 
Сергей Аверинцев ; [предисл. А. Алексеева]. — СПб. : Амфора. ТИД Амфора, 2005. — 366 с.
ISBN 5-94278-922-3
 

Сергей Аверинцев - Другой Рим - Избранные статьи - Содержание

 
НА ПЕРЕКРЕСТКЕ ЛИТЕРАТУРНЫХ ТРАДИЦИЙ
СИМВОЛИКА РАННЕГО СРЕДНЕВЕКОВЬЯ
ОТ БЕРЕГОВ БОСФОРА ДО БЕРЕГОВ ЕВФРАТА
МЕЖДУ «ИЗЪЯСНЕНИЕМ» И «ПРИКРОВЕНИЕМ»
У ИСТОКОВ ПОЭТИЧЕСКОЙ ОБРАЗНОСТИ ВИЗАНТИЙСКОГО ИСКУССТВА
ОБРАЗ ИИСУСА ХРИСТА В ПРАВОСЛАВНОЙ ТРАДИЦИИ
ХРИСТИАНСТВО В ИСТОРИИ ЕВРОПЕЙСКОЙ КУЛЬТУРЫ
ВИЗАНТИЯ И РУСЬ: ДВА ТИПА ДУХОВНОСТИ
    Статья первая НАСЛЕДИЕ СВЯЩЕННОЙ ДЕРЖАВЫ
    Статья вторая ЗАКОН И МИЛОСТЬ
 

Сергей Аверинцев - Другой Рим - Избранные статьи - Вместе с Аверинцевым

 
Думая о Сергее Сергеевиче Аверинцеве, я вспоминаю историю слепорожденного из Евангелия от Иоанна. Ученики удивляются, почему он родился слепым: «Родители ли в чем виноваты, сам ли?» А Иисус отвечает им: «Ни сам он, ни родители. Но для того это, чтобы дело Божие явилось на нем» (9: 2—3). Так и Сергей Сергеевич — родился больным, всю жизнь боролся с недугами и несовершенством своей физической природы словно для того, чтобы с особой полнотой явить через себя безграничные возможности духа.
 
Его жизнь (1937—2004), сравнительно долгая по прежним меркам и сравнительно короткая по теперешним, была результатом каждодневной борьбы за возможность думать, постигать мир и воплощать его зыбкие формы в длинные периоды. Сколько его современников, распираемых избытком сил и суетными желаниями, теряли в эти годы почву под ногами, впадали в творческий кризис, метались, меняли места и позиции в поисках лучшего, пока он, внешне малоподвижный и медлительный, казалось, неспешно делал что-то свое, и его ученые степени, высокие звания (вплоть до академика Российской академии наук и депутата Верховного Совета), премии и награды, которых с годами становилось все больше, ничего не могли прибавить к его имени или изменить в его судьбе.
 
А судьбою его был труд. Подобно Чехову, он работал не от избытка физических сил, а преодолевая немощи; результатом был не ликующий гимн, не окончательные вердикты и чеканные научные истины, но суждения и размышления, которые тонкой нюансировкой мысли и своей доверительной стилистикой напоминают порою молитвы. Ему удавалось заметить в предметах, о которых он думал, много такого, чего не замечали другие; его труды по поэтике служили вдохновляющим образцом его коллегам, как только те вступали в область истории средневековых литератур. Но простых инструментов для постижения истины он не создал, поэтому не сформировалось никакой школы и даже подражателей не появилось. Подражать нечему, поскольку форма его труда неуловима; она не механистична, но рождена пристальной наблюдательностью и глубокой вдумчивостью.
 
Сергей Сергеевич получил образование на отделении классической филологии филологического факультета Московского университета, который окончил в 1961 г. Его нездоровье мешало подвижному образу жизни, поэтому он много читал и добросовестно изучал языки, что было для его будущего дела самым главным. Его дарования проявились рано, уже в молодые годы он был замечен такими людьми, как А. Ф. Лосев и С. И. Радциг; общение с ними открыло ему, с одной стороны, путь в русскую культуру и философию, классическую науку, с другой — в немецкую, ибо Германия благодаря раскрытию духа античности, осуществленному Иоганном Винкельманом (1717—1768), благодаря своему научному процветанию в XIX в. гораздо больше, чем Эллада, воспринималась русскими филологами-классиками родиной античной культуры. Едва ли не первым самостоятельным открытием Аверинцева был Герман Гессе, стихи которого он с энтузиазмом распространял в своих талантливых переводах задолго до их публикации.
 
Его историко-филологическая эрудиция была скоро замечена, и он был привлечен к работе над разного рода энциклопедиями, которых множество появилось в 60-е и последующие годы. Для Театральной и Музыкальной энциклопедий он написал огромное количество статей по античному театру и музыке, в том числе средневековой музыке Европы. Последняя по своей связи с латинским богослужением римско-католической церкви также оказывалась в компетенции филолога-классика. Много писал он и для Большой советской энциклопедии. Однако самым ярким явлением тех лет оказалась «Философская энциклопедия» в пяти томах, которая произвела своего рода переворот в духовной жизни советской интеллигенции. Потаенное ликование измученного идеологией читателя вызывало то обстоятельство, что статья о Владимире Соловьеве была по своему объему больше, чем статья об Энгельсе.
 
Особую значимость приобрели четвертый и пятый тома, опубликованные в 1967 и 1970 гг., в которых Аверинцеву принадлежат такие важные статьи, как «Новый Завет», «Обращение», «Откровение», « Григорий Палама», «Патристика», «Послания апостола Павла», «Православие», «Протестантизм», «София», «Спасение», «Судьба», «Теизм», «Теодицея», «Теократия», «Теология» и др. Казалось, что богословие, навсегда забытое русской мыслью, вновь возрождается в этой стране. Уже по выбору тем было видно, как широк круг интересов молодого филолога, — он включал в себя не только традиционные темы христианской образованности, но и историю богословских поисков в христианской Европе, а также множество аспектов культурной истории и философии культуры.
 
Необычной и значимой стороной энциклопедических статей Аверинцева был их язык. После многих десятилетий молчания, казалось, русская речь потеряла способность касаться вопросов метафизики, духовной культуры, христианской антропологии и даже самой веры. Нужно было совершить археологическое путешествие в прошлое и поместить обнаруженные реликты не в музей, а в новое, крайне неблагоприятное для них окружение и заставить их заново работать. И Аверинцеву это сделать удалось. Он опирался на свою глубокую языковую одаренность, исключительную начитанность, на живую связь с «серебряным веком» — с тем временем, когда эти темы в последний раз звучали в русской культуре во весь голос.
 
Иногда казалось, что к жизни вернулся отец Павел Флоренский со своим сложным, труднопостижимым и столь возвышенным образом мысли и письма. В этих статьях произведена была тогда подлинная «реабилитация» русской речи. Этим, однако, еще не была освобождена дорога богословию, она еще и долго после этого была закрыта идеологическими рогатками. В статье «Символика раннего Средневековья», опубликованной в 1977 г. (перепечатана в настоящем сборнике), ссылки на Новый Завет даются с латинскими названиями книг (Evan-gelium secundum Lucae, etc.), что было, несомненно, цензурным условием, которое в своей близорукой ограниченности не допускало какого бы то ни было национального коррелята этим источникам древней словесности.
 
Аверинцеву нужно было преодолеть внутреннее сопротивление, чтобы десятилетием позже описать важнейшие понятия христианства в ряде статей словаря «Мифы народов мира» (увидевшего свет в 1980 г.), который уже своим названием давал подчеркнуто атеистическую интерпретацию включенного в него материала. Здесь были опубликованы, в частности, статьи «Авраам», «Ад», «Адонаи», «Антихрист», «Благовещение», «Вознесение», «Воскресение Иисуса Христа», «Двенадцать апостолов», «Дух Святой», «Иисус Христос», имевшие определенную вероучительную направленность.
 
Эта открытость Аверинцева к сотрудничеству с теми организациями и силами, которые лояльно относились в советское время к властям предержащим и как бы шли им навстречу, несколько смущала постороннего наблюдателя. Его кандидатская диссертация, опубликованная как книга «Плутарх и античная биография. К вопросу о месте классика жанра в истории жанра» (М., 1973), тотчас была удостоена премии Ленинского комсомола, что не могло не показаться по крайней мере вычурной странностью. Лишь позже стало ясно, в какой степени Сергей Сергеевич воспринимал Россию как свою собственную страну, в какой степени он не желал уступать ее другим силам, которые заставляли людей менее убежденных, чем он сам, чувствовать себя в собственной стране эмигрантами. Его вклад в преодоление социальной и даже экзистенциальной изоляции, которую испытывала в России интеллигенция, был столь же велик, как вклад другого выдающегося ученого — Д. С. Лихачева.
 

Категории: 

Ваша оценка: от 1 до 10: 

Ваша оценка: Нет Average: 10 (4 votes)
Аватар пользователя esxatos