Бодрийяр - Фатальные стратегии

С книгами, рекламируемыми на сайте, можно лично ознакомиться, вступив в клуб Эсхатос, или оформив заявку по целевой программе.
Жан Бодрийяр - Фатальные стратегии
Авторская серия Жана Бодрийяра

Вещи нашли способ избегать диалектики смысла, которая им докучала: пролиферируя до бесконечности, потенциализируясь, превосходя свою сущность, доходя до крайностей и обсценности, отныне ставшей их имманентной финальностью и безрассудным обоснованием. Ничто не мешает полагать, что тот же эффект может быть получен в обратном порядке, достигая иного, но столь же победоносного безрассудства.
 
Безрассудство победоносно по всем направлениям — в этом и состоит принцип Зла. Вселенная не диалектична — она обречена на крайности, а не на равновесие. Обречена на радикапьный антагонизм, а не на примирение и синтез. Таков же и принцип Зла, и выражается он в злом духе объекта, в экстатической форме чистого объекта, в его победоносной стратегии относительно субъекта.
 
Мы достигнем изощренных форм радикализации скрытых качеств и будем бороться с обсценностью ее же оружием. Более истинному, чем истина, мы противопоставим более ложное, чем ложь. Мы не будем противопоставлять прекрасное и безобразное, мы отыщем более безобразное, чем безобразность: чудовищное. Мы не будем противопоставлять явное тайному, мы отыщем более тайное, чем тайна: непостижимое. Мы не будем стремиться к изменению и противопоставлять незыблемое и изменчивое, мы отыщем более изменчивое, чем изменчивость: метаморфозу...
 
Мы не будем отличать истинное отложного, мы отыщем более ложное, чем ложь: иллюзию и кажимость... В этом стремлении к крайностям возможно радикально противопоставить, но возможно и совместить эффекты обсценности с эффектами соблазна. Мы отыщем нечто более быстрое, чем коммуникация: вызов, дуэль. Коммуникация слишком нетороплива, это — следствие медлительности, она происходит через контакт и слово. Взгляд гораздо быстрей, это самый стремительный из медиумов. Все должно происходить мгновенно. Безо всякой коммуникации. Мгновенность взгляда, света, соблазна теряется в разнонаправленном движении коммуникации.
 
А кроме того, в противовес акселерации сетей и схем, мы отыщем медлительность — не ностальгическую медлительность духа, а непреодолимую неподвижность, медленнее всего медленного: инертность и безмолвие. Инертность, непреодолимую усилием, безмолвие, непреодолимое диалогом. В этом также есть непостижимое. Подобно тому как модель — более подлинное, чем подлинник (будучи квинтэссенцией существенных особенностей состояния), и тем самым доставляет головокружительное ощущение истины, так и мода имеет невероятное свойство более прекрасного, чем прекрасное: завораживающего. Ее соблазн независим от какого-либо оценочного суждения.
 

Жан Бодрийяр - Фатальные стратегии

Издательство — Рипол классик — 288 с.
Москва — 2017 г.
ISBN 978-5-386-10198-5

Жан Бодрийяр - Фатальные стратегии - Содержание

  • Экстаз и инерция
  • Формы трансполитического
  • Ожирение
  • Заложники
  • Обсценное
  • Иронические стратегии
  • Злой дух социального
  • Злой дух объекта
  • Злой дух страсти
  • Объект и его судьба
  • Верховенство объекта
  • Абсолютный товар
  • Похвала сексуальному объекту
  • Тайная неотвратимость
  • Кристалл мстит
  • Фатальное, или Неотвратимая обратимость
  • Мировой церемониал
  • К принципу зла
  • Примечания

Жан Бодрийяр - Фатальные стратегии - Абсолютный товар

 
Абсолютный объект — это объект с нулевой ценностью и нейтральным [indifferente] качеством, но который неподвластен объективному отчуждению, потому что становится более объектом, чем объект, — и это придает ему фатальное свойство. Это восхождение к крайностям, это вдвойне революционное движение, поскольку оно отвечает на отчуждение в его же собственных терминах, непреклонно следующее путями индифферентности, оказывается предвосхищено в абсолютном товаре Бодлера.
 
Столкнувшись в наше время с вызовом в виде товара, искусство (произведение искусства) не ищет, не должно искать свое спасение в критическом отрицании (ведь тогда оно станет лишь смехотворным и бессильным зеркалом, так же как диалектическая мысль благодаря критическому отрицанию стала лишь смехотворным и бессильным зеркалом капитала), а в преувеличении формальной и фетишизированной абстракции товара, в феерии меновой стоимости, — становясь более товаром, чем товар, еще более далеким от потребительной стоимости.
 
Если форма товара разрушает прежнюю идеальность объекта (его красоту, аутентичность и даже функциональность), то не следует пытаться восстановить ее с помощью отрицания формальной сущности товара, напротив — в этом и заключается вся стратегия модерности, то, что составляет для Бодлера перверсивный и авантюрный соблазн модерного мира, — нужно доводить до абсолюта это разделение стоимости. Никакой диалектики потребительной и меновой стоимости, синтез — это мягкотелое решение, диалектика — ностальгическое.
 
Единственное радикальное и современное решение: потенциализировать все, что есть новое, оригинальное, неожиданное, интересное [genial] в товаре, а именно формальную индифферентность к полезности и к ценности (стоимости), — преимущество, предоставленное неограниченной циркуляцией. Вот каково должно быть произведение искусства: оно должно приобрести все признаки шока, странности, неожиданности, тревожности, ликвидности, даже саморазрушения, мгновенности и ирреальности, то есть все признаки, присущие товару. Экспонентализировать бесчеловечность меновой стоимости на индифферентных путях отчуждения, в своего рода экстатическом, но также ироническом наслаждении.
 
Вот почему в феерично-иронической (а не диалектической) логике Бодлера произведение искусства абсолютно сближается с модой, рекламой, «феерией кода»: ослепительное произведение искусства продажности, подвижности, эффектов ирреферентности, непредвиденности и умопомрачения — чистый объект изумительной взаимозаменяемости [commutabilite], поскольку причины исчезли, все следствия практически эквивалентны. Нам хорошо известно, что они могут быть также нулевыми, но произведение искусства должно фетишизировать эту ничтожность, это исчезновение, и извлекать из этого экстраординарные следствия [effets].
 
Новая форма соблазна — не овладение конвенциональными эффектами, не мастерство иллюзии и эстетической дисциплины, а скорее головокружение обсценности, — но кто может сказать, в чем разница? Обычный товар порождается миром производства — и Бог знает, меланхоличен ли он! — но, возведенный в степень абсолютного товара, уже он порождает эффекты соблазна. Новый и торжествующий (а не печальный и отчужденный!) фетиш — предмет [objet] искусства — должен стараться деконструировать сам свою традиционную ауру, свой авторитет и силу иллюзии, чтобы засиять в ареоле чистой обсценности товара. Он должен исчезнуть как обычный объект и стать чудовищно странным.
 
Но это уже не тревожная странность вытесненного или отчужденного объекта — этот объект уже не отличается [brille] навязчивой идеей или тайным лишением, он отличается настоящим соблазном, идущим извне, отличается преодолением своей собственной формы и обращением в чистый объект, чистое событие. Эта перспектива, которая, согласно Бодлеру, началась со спектакля преображения товара на Всемирной выставке 1855 года, во многих отношениях превосходит перспективу Вальтера Беньямина. В своей работе «Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости».
 

Жан Бодрийяр - Фатальные стратегии - Ожирение

 
Речь пойдет об аномалии, о том завораживающем ожирении, которое повсеместно встречается в США. Об этом виде чудовищной конформности в пустом пространстве, об извращении переизбытком кон­формности, отражающем гиперизмерение социаль­ности, одновременно перенасыщенной и пустой, социальности, где потерялись социальная сцена и сцена телесная.
 
Это загадочное ожирение уже не является ни защитной жировой прослойкой, ни невротическим ожирением, ни депрессионным. Это ни компенсационное ожирение недоразвитости, ни алиментарное ожирение перекормленности. Как ни парадоксально, но это способ исчезновения тела. Таинственное и правило, которое определяет границы телесной сферы, исчезло. Таинственная форма зеркала, по­средством которого тело наблюдает за самим собой и своим образом, упразднена, уступив место без­удержной избыточности живого организма. Нет бо­лее ни границ, ни трансценденции, будто тело уже не противопоставляется внешнему миру, а пытается переварить пространство в своем собственном по­явлении.
 
Эти ожиревшие формы завораживают полным забвением соблазна. Впрочем, это их больше и не волнует, и живут они себе без комплексов, непри­нужденно, так, будто у них уже не осталось даже идеала своего «я». Они не смешны, и они знают это. Они претендуют на своего рода истинность, и дей­ствительно, они иллюстрируют собой систему, ее раздувание в пустоту. Они являются ее нигилисти­ческим выражением, выражением общей бессвяз­ности знаков, морфологии, форм алиментации и го­родской жизни — гипертрофированная клеточная ткань, пролиферирующая во всех направлениях. Внутриутробное, первичное, плацентарное ожи­рение — это так, будто они беременны своими тела­ми и не могут никак разрешиться.
 
Тело полнеет и полнеет, но не может разродиться собой. Физическое ожирение сопровождает вторичное ожирение, ожирение симуляции по образу современных си­стем, которые раздувает от такого количества ин­формации, что они никогда не разродятся ею, ха­рактерное ожирение операциональной современно­сти с ее манией все сохранить и все записать в память, в наивысшей бесполезности дойти до самых границ инвентаризации мира и информации, и в то же время ввести такую чудовищную потенци­альность, которую невозможно представить, потен­циальность, которую уже невозможно пустить в ход, бесполезную избыточность, которая воскрешает прошлую эпоху, но в холодной [cool] вселенной, без иронии, без остроты патафизики — пресловутое брюхо Папаши Убю.
 
Патафизическая или метафизическая, в любом случае эта истерия раздутости является одним из самых причудливых признаков американской куль­туры, той призрачной среды, где каким-то образом у каждой клетки (каждой функции, каждой структу­ры) остается, как при раке, возможность делиться, множиться до бесконечности, занимать практиче­ски все пространство только собой, монополизиро­вать всю информацию только для себя (feed-back [обратная связь] — это уже ожиревшая структура, это матрица всех форм структурного ожирения) и забываться в блаженной генетической избыточно­сти. Каждая молекула блаженствует в раю соб­ственного формата...
 
И дело тут не в ожирении каких-то отдельных эк­земпляров, а в ожирении всей системы, обсценности всей культуры. Именно когда тело теряет свою норму и свою сцену, оно достигает этой стадии обсценного ожирения. Именно когда социальное тело теряет свою норму, свою сцену и свою цель, оно также достигает знакомой нам чистой и обсценной стадии, в своей зримой, через чур заметной форме, своей показухе, в своем инвестировании и сверхинвестировании во все сферы социального — все это не меняет призрачный и транспарентный характер целого.
 
Это ожирение также призрачно — абсолютно не­весомое, оно плавает в чистом сознании социаль­ности. Оно воплощает бесформенную форму, аморфную морфологию современного социально­го: идеальную индивидуальную парадигму прими­рения, самоуправляемой замкнутой ячейки. Строго говоря, это уже не тела, а экземпляры некой раковой неорганичности, с которой мы сталкиваемся повсюду.
 

Категории: 

Оцените - от 1 до 10: 

Ваша оценка: Нет Average: 10 (1 vote)
Аватар пользователя Traffic12