Кьеркегор - Философские крохи

Философские крохи - Сёрен Кьеркегор
Философские крохи вышли в 1844 году под псевдонимом «Йоханнес Климакус» и, как и предыдущие книги Керкегора, заставили читающую публику интересоваться автором больше, чем его произведением. Однако реакция критиков на этот раз была необычной.
 
Они вели себя так, будто книги не существует. Молчание литературных кругов можно было бы объяснить ее наукообразностью. Но, чтобы понять мотивы, заставившие пройти мимо трактата философское сообщество (если не считать двух анонимных заметок, показывавших, скорей, что рецензентам не хватило терпения прочитать его до конца), таких простых объяснений будет недостаточно.
 
Центральный вопрос книги — историчность не Писания, а самого Пришествия — истины, чья вечность реализуется в  человеческой истории и не имеет другого осуществления, кроме временного.
 

Сёрен Керкегор - Философские крохи

Пер. Д.А. Лунгиной под ред. В.Л. Махлина.
Предисловие и комментарии Д.А. Лунгиной. — М.: Институт философии, теологии и истории св. Фомы, 2009. — 192 с.
 
Глава I. Мысль-проект
Глава II. Бог как учитель и спаситель
Глава III. Абсолютный парадокс
Дополнение. Парадокс как оскорбление
Глава IV. Ученик в ситуации одновременности
Интермеццо
Прибавление
Глава V. Ученик-из-вторых-рук
Мораль
 

Философские крохи, или Крупицы мудрости Йоханнеса Климакуса

Издано С. Керкегором
 
Может ли историческое давать исходный пункт вечному сознанию; каким образом такой исходный пункт может представлять интерес более чем исторический; может ли вечное блаженство опираться на историческое знание?
ПАРАДОКС КАК ОСКОРБЛЕНИЕ
(Акустическая иллюзия)
 
 
[253] Если парадокс и рассудок, столкнувшись, придут к взаимопониманию относительно того, что их отличает друг от друга, то такое столкновение подобно встрече, которую можно назвать счастливой в том смысле, в каком понимают друг друга счастливые любовники; счастливой здесь является страсть, которой мы еще не дали имени и покамест воздержимся его давать. Но если столкновение парадокса и рассудка не приводит к взаимопониманию, то взаимоотношения между ними становятся несчастьем, и такая, рискну сказать, несчастная любовь рассудка (которая, заметьте, напоминает обычную несчастную любовь в одном-единственном отношении: она тоже основывается на неправильно понятом себялюбии; в остальном же аналогия некорректна, поскольку при столкновении парадокса и рассудка власть случая ничего не значит) — такая, говорю я, несчастная любовь рассудка к парадоксу подобна удару по себялюбию извне и может быть названа оскорбленьем1.
 
В своей глубочайшей основе оскорбленье — это то, что приносит страдание[1]. Здесь дело обстоит так же, как с несчастной любовью; даже когда себялюбие (а разве нет противоречия уже в том, что себялюбие — это страданье?) проявляет себя в самом беззаветном поступке, в достойном восхищения деянии, то и тогда оно страдательно: себялюбие — рана и боль; боль от раны, собственно, и придает себялюбию видимость силы, видимость деятельности, и это легко может ввести в заблуждение, тем более что свою слабость себялюбие стремится скрыть прежде всего. И даже когда себялюбие втаптывает в грязь самый предмет своей любви, терзает само себя и нарочно приучает себя к холодному безразличию, измываясь над собою для того, чтобы продемонстрировать отсутствие всякой заинтересованности; когда себялюбие тешит себя фривольным ощущением своего торжества над собственными муками (эта форма видимости — самая обманчивая) — даже и тогда себялюбие остается страданьем.
 
И точно так же дело обстоит с оскорбленьем: какую бы форму оно ни принимало, каким бы злорадным апофеозом бездуховности оно ни было — нанесенное нам оскорбленье всегда остается страданьем. Человека, оскорбленного [254] и скандализованного парадоксом, о котором говорилось выше, парадокс может сразить, но в то же время приковать к себе, как жалкого нищего, пожирающего его глазами; или, наоборот, человек может, защищаясь шутливостью, метать в парадокс стрелы своего остроумия, всячески подчеркивая свою отстраненность и неуязвимость, — но и тогда он внутренне страдает и не свободен от парадокса.
 
Не так уж важно, лишит ли парадокс уязвленного, оскорбленного им человека последних крох утешения и радости или, наоборот, сделает его сильным, — все равно нанесенное парадоксом оскорбленье будет переживаться страдательно. Ведь оскорбленье, которое наносит парадокс, сильнее даже того, кто способен внутренне пересилить парадокс, — воинственный вид здесь не более чем видимость, как у человека, чья осанка со стороны кажется гибкой, потому что у него сломана спина.
 
Однако мы способны совершенно отчетливо видеть различие между оскорбленьем, который парадокс наносит нашей душе, вызывая в ней лишь пассивное страданье, и оскорбленьем, которым парадокс ударяет по душе, вызывая внешнюю активность. Только не надо забывать, что оскорбленье, нанесенное парадоксом и вызывающее страдание, тоже на свой лад активно, поскольку оно, это оскорбленье, не может аннигилировать себя полностью (ведь оно всегда — какое-то субъективное действие, а не внешние обстоятельства); оскорбленье, нанесенное душе и выражающееся во внешней деятельности, всегда слишком слабо для того, чтобы оторвать себя от креста, к которому оно пригвождено, или для того, чтобы извлечь из себя поразившую его стрелу[2].
 
Поскольку оскорбленье, о котором мы говорим, на свой особый лад страдательно, то открытие его — дело не рассудка, но парадокса; ведь точно так же как истина есть index sui et falsi4, то же самое верно относительно парадокса, и оскорбленье понятно не из него самого, а, наоборот, это парадокс делает его понятным[3].
 
Итак, оскорбленье, о котором идет речь, даже если рассматривать его как некоторое внутреннее движение и выражение, подает свой голос откуда-то со стороны — собственно, с противоположной стороны; оскорбленье даже не голос, это лишь отзвук парадокса и, значит, мы здесь имеем дело с акустической иллюзией.
 
Но если наш парадокс — это index и judex [255] sui et falsi6, то, соответственно, наносимое им оскорбленье можно рассматривать в качестве косвенного испытания парадокса в его истине; ведь то, что переживается как обидный и скандальный вызов всему нашему существу — то есть как оскорбленье, — рассудок мыслит ошибочно, поскольку вывод делается здесь из ложной посылки, в силу чего сам парадокс отбрасывается.
 
Тот, кто до глубины души уязвлен и обижен, оскорблен и скандализован вызовом, заключенном в парадоксе, тот говорит не своим естественным голосом7, но голосом парадокса — точь-в-точь как человек, который изображает другого человека в карикатурном виде, не создает чего-то истинного, но только копирует другого человека неистинным образом. Чем глубже оскорбленье, наносимое парадоксом, сочетается внешним выражением эмоций и страстей (выражением активным или пассивным), тем очевиднее, чтб вызывает оскорбленье и связанный с ним душевный разлад или раздрай — сам парадокс.
 
Следовательно, не рассудок наносит оскорбленье и вызывает разлад — вовсе нет; будь это так, рассудок был бы в состоянии порождать также и парадокс. Но нет: оскорбленье и разлад в душе возникают вместе с парадоксом; а если возникают вместе, значит парадокс и сам возникает в определенный момент — и, таким образом, момент времени снова оказывается центром, вокруг которого вращается все. Вспомним, с чего мы начинали.
 
Если за исходный пункт не брать момент времени, то мы возвращаемся обратно к Сократу, а ведь от Сократа мы и хотели отойти, чтобы кое-что открыть. Там, где за основание берется момент во времени, там налицо и парадокс, а парадокс кратчайшим образом можно определить как момент времени. Этот момент нужен для того, чтобы ученик осознал себя в неистине; до этого человек, казалось бы, знал себя, но в какой-то момент он растерялся и запутался в самом себе; то есть если до этого момента он просто знал себя, то теперь он обрел сознание греха и т.п. Как только мы берем за основание момент, дальше все идет само собой.
 

[1]Аффектом в нашем языке совершенно правильно называют душевное страданье, хотя, употребляя слово «аффект», мы обычно имеем в виду нечто поражающее нас вне нас самих, какое-то внешнее нарушение, неожиданное
и дерзкое, и при этом мы как бы забываем, что это внешнее причиняет нам внутреннее страданье. Ударом по душе — оскорбленьем — отзывается, например, чья-то заносчивость, вызывающее поведение и т.п.
[2]Язык наш тоже свидетельствует, что «оскорбленье» страдательно.
[3]А значит, Сократов принцип, в соответствие с которым всякий грех происходит от неведения5, всецело соответствует истине; грех не понимает себя, пребывая в истине, но отсюда еще не следует, что грех не может желать пребывать в неистине.
 
 

 

Категории: 

Ваша оценка: от 1 до 10: 

Ваша оценка: Нет Average: 10 (4 votes)
Аватар пользователя esxatos