Мэй - Пауль Тиллих

Ролло Мэй - Пауль Тиллих. Воспоминания о дружбе
Со дня смерти Пауля Тиллиха прошло полдесятка лет, и все это время его вдова Ханна просила меня написать его биографию. Я благодарен ей за настойчивость и за помощь, оказанную мне в этой работе. Однако, вновь и вновь размышляя об увлекательной истории жизни Тиллиха, я убедился, что адекватно могу описать только те ее эпизоды, где наши пути совпадали.
 
Так сложилась эта книга, где выведены двое - Пауль и я. В ней рассказывается о переплетении наших судеб. Это произошло едва ли не в тот месяц, когда он, изгнанный из Германии, сошел на берег с корабля, и продолжалось до самой его смерти в 1966 году. Поэтому я дал книге подзаголовок «Воспоминания о дружбе».
 

Ролло Мэй - Пауль Тиллих. Воспоминания о дружбе

Москва: ИОИ, 2013 г. - 192 стр.
ISBN 978-5-88230-299-2
 

Ролло Мэй - Пауль Тиллих. Воспоминания о дружбе – Содержание

Предисловие
  • Глава 1. Наша первая встреча 
  • Глава 2. Экстатический разум 
  • Глава 3. Присутствие Пауля 
  • Глава 4. Смерть его матери 
  • Глава 5. Эрос 
  • Глава 6. Муки сомнения 
  • Глава 7. Тот Бог-над-Богом
  • Глава 8. «День смерти наступил»

Ролло Мэй - Пауль Тиллих. Воспоминания о дружбе - Глава первая. Наша первая встреча

 
Впервые я встретил Пауля Тиллиха в январе 1934 года; тогда мы не знали имен друг друга. Выходя из своей комнаты в Гастингс-Холле, общежитии Нью-Йоркской объединенной теологической семинарии, я увидел в дальнем конце коридора одинокую фигуру. Человек с растерянным видом двигался в мою сторону. Дело было в перерыве между семестрами, и все остальные студенты разъехались; в пустом и тихом помещении не было никого, кроме нас.
 
Косые лучи зимнего солнца падали сквозь стеклянную дверь, разделявшую холл, и когда он остановился в полосе света, я смог лучше его разглядеть. Он был среднего роста, в обыкновенном сером костюме; тут вряд ли кто-либо заметил бы что-нибудь необычное. Но его лицо я живо помню до сих пор. Огромная - львиная - голова с копной волос, высокий лоб. Яркие цвета; лицо, как на портретах кисти Сезанна, казалось сконструированным не из кривых, но из плоскостей. Казалось, он за чем-то охотится; это выражение усиливали его очки в роговой оправе. Не знаю, насколько сильно я примешиваю к этому первоначальному образу то, что узнал о нем впоследствии. Но точно помню свое первое впечатление: твердые черты этого лица казались высечены из мрамора и вместе с тем были по-детски миловидны. Моя дочь, художница, которую Паулюс (так его имя звучало на его родном немецком языке) навестил в госпитале - ей не было тогда двадцати лет - впоследствии часто вспоминала его «прекрасную голову».
 
В тот январский день я помог ему найти комнату, которую он искал, а затем пошел дальше, позабыв об этом случае. Но его лицо позабыть я не мог.
 
За полгода до этой встречи, в августе, я вернулся после трехлетнего пребывания в Греции, где работал преподавателем в Анатолийском колледже в Салониках. Каникулы оставляли много времени для путешествий: я провел два лета в компании художников-модернистов, делая зарисовки и изучая народное искусство. Я также посещал, хотя и недолго, семинары Альфреда Адлера в Вене. Мне было всего двадцать лет, и на меня произвело сильное впечатление то ощущение трагизма жизни, которое вызвала у меня культура Европы и, в особенности, древней и современной Греции. Мне казалось, что наслаждение жизнью и естественная радость, которую я испытал в Европе, были гораздо сильнее, чем то, что я пережил за все те годы, пока рос в Мичигане: они рождались из глубин, которых можно было достичь только благодаря этому трагическому ощущению. Без него человек лишь предается смене поверхностных впечатлений и «расслабляется». Европа для меня в начале тридцатых ассоциировалась не только с физической эмансипацией, но и с вновь обретенной духовной и интеллектуальной свободой.
 
Американская психология, в лоно которой я возвратился, казалась наивной и отдавала упрощенчеством: она упускала именно то, что делало жизнь столь богатой и восхитительной. Мне очень не хватало компании, где можно было задавать вопросы о смысле отчаяния, самоубийства и нормальной тревоги (в те дни это понятие не использовалось никем из американских психологов). Если мы ставим подобные вопросы, то должны обнаружить корреляты к названным понятиям - мужество, радость и интенсивность бытия. Токвиль, по-моему, был прав, полагая, что американцы, будучи физически свободнее своих дальних родичей-европейцев, в то же время эмоционально связаны конформизмом и духовно порабощены страхом остракизма.
 
 

Категории: 

Ваша оценка: от 1 до 10: 

Ваша оценка: Нет Average: 10 (3 votes)
Аватар пользователя Mafusall