Питерсон - Карты смысла

С книгами, рекламируемыми на сайте, можно лично ознакомитьсявступив в клуб Эсхатос, или оформив заявку по целевой программе.
Я вырос, как говорится, в лоне христианской церкви. При этом моя семья не отличалась особой религиозностью. В детстве мать водила меня на богослужения, но ее нельзя было назвать ревностной и строгой протестанткой, так что дома мы никогда не обсуждали вопросы веры. Мой отец, кажется, был совершенно безразличен к делам духовным. Он соглашался переступить порог храма только по случаю свадеб или похорон. И все же исторические пережитки христианской морали сумели просочиться в наше семейство, наложив глубокий отпечаток на общение и взаимные чаяния. В конце концов, когда я вырос, многие люди все еще ходили в церковь; более того, все устои и предубеждения, характерные для представителей среднего класса, были иудейско-христианскими по своей природе. И хотя тех, кто терпеть не мог традиционных обрядов и верований, становилось все больше и больше, они безоговорочно принимали правила игры христианства и формально следовали им.
 
Когда мне было лет двенадцать или около того, мать записала меня на конфирмационные занятия. Там нас готовили к сознательному воцерковлению. Мне не нравилось туда ходить. Я не разделял убеждений чересчур религиозных одноклассников (которых было очень немного) и не восхищался их бедностью. Мне не нравился школярский дух конфирмационных занятий. А главное, я просто не мог проглотить то, чему меня учили. Однажды я спросил священника, как он увязывает историю Книги Бытия с современными научными теориями мироздания. Он никак их не увязывал; казалось, в глубине души он склонялся к теории эволюции. Я все равно искал предлог, чтобы уйти, и это стало последней каплей. Религия была необходима невежественным, слабым и суеверным. Я перестал ходить в церковь и вступил в современный мир.
 
Хотя я вырос в «христианской» среде – и детство мое было вполне благополучным и счастливым, – я так и рвался отринуть систему, которая меня воспитала. Ни в церкви, ни дома никто по-настоящему не противился моему бунту – отчасти потому, что люди глубоко религиозные (и те, кто, возможно, стремился к этому) не находили достойных возражений. В конце концов, многие из основных догматов христианской веры были непонятны, если не абсурдны. Непорочное зачатие казалось невозможным, равно как и мысль о том, что кто-то сумел воскреснуть из мертвых. Стал ли мой бунт причиной семейной трагедии, потряс ли он наше окружение? Нет. В каком-то смысле мои действия были настолько предсказуемы, что огорчили разве что мать (и даже она вскоре смирилась с неизбежным). Другие члены церкви – моя община – давно привыкли к учащающимся случаям дезертирства и перестали их замечать.
 

Джордан Питерсон - Карты смысла. Архитектура верования

Санкт-Петербург, Издательский дом "Питер", 2019
ISBN 978-5-4461-1117-6
 

Джордан Питерсон - Карты смысла. Архитектура верования - Оглавление

Предисловие. Descensus Ad Inferos
Глава 1. Карты опыта: объект и смысл
Глава 2. Карты смысла: три уровня анализа
  • Жизнь нормальная и революционная: две нехитрые истории
  • Нейропсихологическая функция: природа ума
  • Мифологическое представление: составные части опыта
Глава 3. Ученичество и приобщение к культуре: принятие общей карты смысла
Глава 4. Появление аномалии: вызов общей карте смысла
  • Введение: парадигматическая структура известного
  • Особые формы аномалии: незнакомое, незнакомец, незнакомая мысль и герой-революционер
  • Рост самосознания и неизменное заражение аномалии смертью
Глава 5. Враждующие братья: архетипы реакции на неизвестное
  • Введение. Герой и противоборец
  • Появление, формирование образа и изображение противоборца
  • Героическая адаптация: добровольное восстановление карты смысла
Заключение. Божественность интереса
  • Вступление
  • Божественность интереса

Джордан Питерсон - Карты смысла. Архитектура верования - Заключение. Божественность интереса

 

Аномалии появляются на границе между хаосом и порядком, они таят угрозу и многое обещают. Положительный аспект преобладает, если происходит добровольный контакт с неизвестным и исследователь идет в ногу со временем. Человек должен проанализировать все предыдущие необычные ситуации, усвоить информацию, которую они несли, усовершенствовать с помощью этого знания свою личность и окружающий мир. Угрожающий аспект преобладает, когда столкновение с аномалией случается неожиданно и исследователь не понимает, что происходит. В этом случае человек не хочет признавать предыдущие ошибки и не может извлечь из них пользу. Его личность деградирует и мир начинает рушиться. Феномен интереса – предшественник исследовательского поведения – говорит о том, что аномалия может быть полезной. Интерес проявляется, если возникает необычная ситуация, которую все же можно осмыслить, – если то, что скрывается в области неизвестного, отчасти понятно. Таким образом, если верно и дисциплинированно следовать велениям интереса, душевные качества человека совершенствуются, а окружающий мир обновляется и обретает стабильность. Интерес – это дух, манящий из области неведомого, зовущий из-за стен, возведенных обществом. Следует прислушиваться к призыву этого духа и покидать защитные границы детской зависимости и подросткового слияния с группой, чтобы воссоединиться с обществом и омолодить его. Храня верность личному интересу, то есть развивая подлинную индивидуальность, человек отождествляет себя с героем. Это делает трагичное существование терпимым и сводит к минимуму ненужные страдания, которые сильнее всего портят жизнь. Все хотят услышать это послание. Рискуйте своей безопасностью. Смотрите в лицо неизвестному. Перестань лгать себе и прислушивайтесь к велениям сердца. Вы вырастете над собой, и мир станет лучше.
 
Вступление
 
Куда ускользнуть от него, этого пасмурного взгляда, глубокая скорбь которого въедается в тебя навсегда, от этого вывороченного взгляда исконного недоноска, с головой выдающего его манеру обращаться к самому себе, – этого взгляда-вздоха! «Быть бы мне кем-либо другим! – так вздыхает этот взгляд, – но тут дело гиблое. Я таков, каков я есмь: как бы удалось мне отделаться от самого себя? И все же – я сыт собою по горло!» На такой вот почве самопрезрения, сущей болотной почве, произрастает всяческий сорняк, всяческая ядовитая поросль, и все это столь мелко, столь подспудно, столь бесчестно, столь слащаво. Здесь кишат черви переживших себя мстительных чувств; здесь воздух провонял скрытностями и постыдностями; здесь непрерывно плетется сеть злокачественнейшего заговора – заговора страждущих против удачливых и торжествующих, здесь ненавистен самый вид торжествующего. И сколько лживости, чтобы не признать эту ненависть ненавистью! Какой парад высокопарных слов и поз, какое искусство «достохвальной» клеветы! Эти неудачники: какое благородное красноречие льется из их уст! Сколько сахаристой, слизистой, безропотной покорности плещется в их глазах! Чего они, собственно, хотят? По меньшей мере изображать справедливость, любовь, мудрость, превосходство – таково честолюбие этих «подонков», этих больных! И как ловко снует подобное честолюбие! Не надивишься в особенности ловкости фальшивомонетчиков, с каковою здесь подделывается лигатура добродетели, даже позвякивание, золотое позвякивание добродетели. Что и говорить, они нынче целиком взяли себе в аренду добродетель, эти слабые и неизлечимо больные: «одни лишь мы добрые, справедливые, – так говорят они, – одни лишь мы суть люди доброй воли». Они бродят среди нас как воплощенные упреки, как предостережения нам, – словно бы здоровье, удачливость, сила, гордость, чувство власти были уже сами по себе порочными вещами, за которые однажды пришлось бы расплачиваться, горько расплачиваться: о, до чего они, в сущности, сами готовы к тому, чтобы вынудить к расплате, до чего жаждут они быть палачами.
 
В книге Джеффри Бартона Рассела «Мефистофель. Дьявол в современном мире» я обнаружил рассуждения о «Братьях Карамазовых» Достоевского. Рассел анализирует доводы Ивана в пользу атеизма. Эти аргументы более чем убедительны: 
 
Приводимые Иваном примеры зла, взятые из ежедневных газет 1876 г., незабываемы: помещик, затравивший собаками крестьянского мальчика на глазах матери; извозчик, который хлещет кнутом свою упирающуюся лошадь «по кротким глазам»; родители, которые на всю ночь запирают крошечную дочь в холодном отхожем месте, а она стучит в стенки, умоляя о прощении; турок, который забавляет ребенка сверкающим пистолетом перед тем, как разнести ему выстрелом голову. Иван знает, что подобные ужасы происходят ежедневно и примеры можно умножать до бесконечности. «Я взял одних деток, – говорит Иван, – чтобы вышло очевиднее. Об остальных слезах человеческих, которыми пропитана вся земля от коры до центра, я уж ни слова не говорю».
 
 
Рассел отмечает:
 
Отношение зла к Богу в век Освенцима и Хиросимы снова становится центром философских и богословских дискуссий. Проблема зла может быть поставлена просто: Бог всемогущ, Бог есть совершенное благо; такой Бог не позволил бы злу существовать – но зло существует, следовательно, не существует Бог. Вариации на эту тему почти бесконечны. Эта проблема, разумеется, не только абстрактная и философская, она также личная и насущная. Верующие склонны забывать, что их Бог отнимает все, чем человек дорожит: собственность, удобства, успех, профессию, ремесло, знание, друзей, родных и жизнь. Что же это за Бог? Любая достойная религия должна поставить этот вопрос без уверток, и нельзя поверить ни одному ответу, который невозможно произнести в присутствии умирающих детей.
 
Мне кажется, что люди используют ужасы, творящиеся в мире, для оправдания собственных недостатков. Мы исходим из того, что уязвимость человека является веской причиной жестокости. Мы обвиняем Бога и его творения в том, что они искалечили наши души, и постоянно считаем себя невинными жертвами обстоятельств. Умирающему ребенку вы бы сказали: «Ты очень сильный и обязательно сможешь все преодолеть!» Вы не считаете, что крайняя уязвимость детей оправдывает отказ от существования или сознательное злодеяние. Я недолго работал клиническим психологом, однако двое моих пациентов прочно врезались в память. Первой была женщина лет тридцати пяти. Она выглядела на все пятьдесят и в моем представлении походила на средневековую крестьянку: несвежая одежда, сальные волосы, плохие зубы – она явно давно себя запустила. К тому же она была чрезмерно застенчива: ко всем, кто, по ее мнению, был выше по статусу, то есть практически ко всем, она подходила сгорбившись и прикрывала глаза ладонями, словно не могла выносить исходящий от людей свет. Она уже прошла амбулаторный курс поведенческой терапии в Монреале и была хорошо знакома постоянному персоналу клиники. Другие врачи работали над манерой поведения этой женщины, поскольку прохожие шарахались от нее, считая сумасшедшей или неадекватной. Она на какое-то время научилась стоять и сидеть прямо, не прикрывая глаза руками, но вернулась к старым привычкам, как только покинула клинику.
 
Трудно сказать, была ли она была умственно отсталой из-за какого-то физического недуга, потому что ее окружение было настолько ужасным, что вполне могло стать причиной столь плачевного состояния. К тому же женщина была неграмотной. Она жила с матерью, о которой я ничего не знал, и с престарелой тяжело больной тетей, прикованной к постели. Ее партнер был жестоким алкоголиком-шизофреником, он ее бил, унижал и смущал разглагольствованиями о дьяволе и поклонении Сатане. У женщины не было ни красоты, ни ума, ни любящей семьи, ни ценных навыков, ни работы – ничего. Однако она пришла к врачу не для того, чтобы решить свои проблемы, облегчить душу, пожаловаться на жестокое обращение или рассказать о своих страданиях. Она хотела помочь тем, кому было хуже, чем ей. Клиника, в которой я работал, относилась к крупной психиатрической больнице. Все пациенты, которых еще не перевели на общественный уход после шестидесятых годов, были настолько недееспособны, что не могли выжить на улице. Женщина работала волонтером в этой больнице и хотела порадовать пациентов, выводя из на прогулку. Думаю, ей пришла в голову эта мысль, потому что у нее была собака, о которой она с радостью заботилась. Она хотела, чтобы я подсказал ей, с кем из пациентов можно погулять и к какому сотруднику клиники обратиться, чтобы получить на это разрешение. Я не сильно ей помог, но она, похоже, не держала на меня зла. Говорят, чтобы опровергнуть утверждение, достаточно всего одного доказательства, противоречащего ему. Конечно, люди так не думают и, возможно, они правы. В целом теории достаточно полезны и от них не так-то легко отказаться. Их непросто возродить, поэтому приемлемые свидетельства против них должны быть бесспорно убедительными. Но существование этой женщины заставило меня задуматься. С точки зрения физиологии и теории о решающей роли окружающей среды в формировании личности она была обречена на психическое расстройство – как и все, кого я когда-либо встречал. А может, она иногда била свою собаку и грубила больной тете. Возможно. Я никогда не замечал в ней мстительности или неприязни, даже когда что-то мешало ее простым желаниям. Не хочу сказать, что она была святой, потому что я плохо ее знал, но факт остается фактом: эта несчастная и простодушная женщина не знала жалости к себе и могла видеть, что происходит вокруг. Почему она не превратилась в жестокую, неуравновешенную, отвратительную преступницу? У нее были на это все основания. И все же она не стала такой.
 

Категории: 

Благодарность за публикацию: 

Ваша оценка: Нет Average: 10 (2 votes)
Аватар пользователя brat Andron