Афанасьев – Служение мирян в Церкви

Книга протопресвитера Николая Афанасьева «Служение мирян в Церкви» принадлежит к числу тех богословских трудов, которые внешне посвящены сравнительно узкой теме, но фактически затрагивают самый нерв православной экклезиологии: что такое Церковь, кто является ее субъектом, как соотносятся в ней благодать, служение, иерархия, народ Божий и Евхаристия. Написанная в 1955 году и изданная в московском Свято-Филаретовском контексте в 1995 году, спустя сорок лет после первой публикации, эта работа возникла не как публицистический призыв к «активизации мирян», а как попытка догматически восстановить утраченную норму церковной жизни. Уже в предисловии Афанасьев формулирует исходный разрыв: православное школьное богословие, говоря о мирянах, почти исключительно говорит об их обязанностях, тогда как церковная практика, особенно новейшая, фактически предоставила мирянам значительное место, прежде всего в управлении. Поэтому практика осталась без богословского основания, а богословие перестало соответствовать практике. Отсюда и метод автора: он не выводит учение о мирянах из потребностей церковной реформы, демократии, приходского самоуправления или внешней миссии, но идет от православного учения о Церкви, от Писания, раннего Предания, литургии и евхаристической структуры церковного собрания. Собственная формула его задачи звучит как стремление выяснить «норму служения мирян в Церкви», причем именно в трех областях: священнодействия, церковного управления и церковного учительства.

Главный богословский ход Афанасьева состоит в различении привычного слова «миряне» и более точного, хотя непривычного для русского языка, слова «лаики». Для него «мирянин» в позднем школьном сознании слишком часто означает непосвященного, стоящего напротив клира и в известном смысле вне собственно священной области церковной жизни. «Лаик» же означает члена народа Божьего, того, кто принадлежит λαός Θεοῦ, новозаветному Израилю. Поэтому ключевая фраза книги — «Каждый, кто в Церкви, — лаик» — не является лозунгом против иерархии, а, наоборот, возвращает иерархию внутрь народа Божьего. Епископ, пресвитер, диакон, учитель не перестают быть членами народа Божьего; их особые служения не выводят их в другую церковную природу. Здесь Афанасьев сразу отсекает две крайности: клерикальное превращение мирян в пассивных получателей религиозных услуг и протестантствующее или индивидуалистическое присвоение каждому верующему права совершать все церковные действия самостоятельно. Его мысль гораздо тоньше: все члены Церкви имеют одно царственно-священническое достоинство, но служения внутри этого единого народа различны.

Введение, озаглавленное «Царственное священство», является догматическим фундаментом всей книги. Афанасьев начинает с прямых свидетельств 1-го послания Петра и Апокалипсиса, где христиане названы святым и царственным священством, народом святым, людьми, взятыми в удел. Он показывает, что ветхозаветное обетование о царстве священников исполнилось не в отдельной священной касте, а в Церкви как новом народе Божьем. В Ветхом Завете всеизраильское царственное священство оставалось обетованием, практически заслоненным левитским священством и храмовой границей между святыней и народом. В Новом Завете завеса разорвана, и народ Божий введен в святилище через кровь Христову. Поэтому Церковь есть не общество вокруг святыни, а сама нерукотворенная скиния, духовный дом, тело Христово, в котором все верные как живые камни участвуют в духовной жертве. Афанасьев настойчиво связывает царственное священство не с неопределенной духовной метафорой, а с Евхаристией: духовные жертвы, приносимые народом Божьим, имеют свое высшее выражение в евхаристическом собрании.

Важнейшее место во введении занимает различение общего священнического служения и особых служений. Афанасьев утверждает, что апостольская Церковь не знала деления на клириков и лаиков в позднейшем смысле, но это не значит, что она была бесструктурной. Напротив, в ней существовало многообразие даров: апостолы, пророки, учители, пастыри, предстоятели. Однако это многообразие не разрушало онтологического единства членов Церкви, потому что все были напоены одним Духом. Поэтому одна из самых точных формул книги — различие между служениями «не онтологическое, а функциональное». Если забыть об общем царственном священстве, то особые служения неизбежно превращаются в иную природу, а большая часть церковного тела оказывается как бы безблагодатной. Именно против этого направлена резкая фраза Афанасьева: «Где служение, там Дух». В Церкви не может быть членов без служения, потому что дар Духа дается не как частная собственность для индивидуального религиозного совершенства, а как дар для действия, для пользы всех, для созидания тела Христова.

Далее Афанасьев исторически прослеживает, как первоначальное различие служений стало подменяться идеей посвящения. В ранней Церкви «клир» в широком смысле мог пониматься как удел Божий, к которому принадлежит весь народ. Но постепенно слово «клир» сузилось до обозначения особой церковной группы, а «миряне» стали восприниматься как непосвященные, житейские, profani. Автор связывает этот перелом с проникновением в церковное сознание сакрально-правовой логики, особенно усилившейся в византийском и западном богословии. Учение о посвящении, по его мнению, «почти вытеснило» первоначальную идею служения. В результате священство стало мыслиться как изменение природы посвященного, а не как особое служение внутри одного народа Божьего. Школьное богословие, по Афанасьеву, оказалось перед ложной дилеммой: либо священство всех, либо священство иерархии. Древняя Церковь такой дилеммы не знала, потому что священство иерархии не отменяет царственного священства народа, а вырастает из него и существует ради него.

Первая глава, «Поставление лаиков», развивает мысль о том, что вступление в Церковь есть не просто очищение от греха или индивидуальное спасительное событие, а поставление на служение. Ветхий Израиль принадлежал народу Божьему по рождению и обрезанию; новый народ Божий рождается от воды и Духа. Крещение, соединенное с миропомазанием и завершаемое участием в Евхаристии, вводит человека в церковное собрание как в место служения. Афанасьев поэтому принимает распространенную мысль о «мирянском поставлении» только с оговоркой: если под мирянами понимать не непосвященных, а лаиков, членов народа Божьего. В «Апостольском Предании» Ипполита Римского он видит особенно ясное свидетельство: возложение рук, молитва о преисполнении Духом, помазание святым елеем, затем участие в Евхаристии. Все это показывает, что новокрещенный не просто принят в религиозную общину, но поставлен в царственно-священническое достоинство.

В этой главе особенно интересен литургический анализ. Афанасьев показывает, что современный чин крещения и миропомазания, несмотря на исторические изменения, сохраняет следы лаического поставления. Возложение руки епископа исчезло, но осталось прошение о державной руке Божьей; помазание миром стало печатью дара Духа; белая одежда является знаком священнического достоинства; пострижение выражает посвящение Богу; воцерковление и введение младенца мужского пола в алтарь сохраняют память о доступе новопросвещенного к святилищу. Даже если отдельные элементы обряда возникали в разное время, их богословское сближение с чином поставления в священные степени для Афанасьева не случайно. Он видит в этом литургическое свидетельство Церкви: всякий член народа Божьего поставлен на служение. Поэтому лаик не противопоставляется «священному» как profanus, а противопоставляется лишь тому, кто вне Церкви. В строгом смысле, говорит Афанасьев, в Церкви не может быть «мирских» людей, потому что вся Церковь принадлежит будущему веку.

Вторая глава, самая объемная и богословски центральная, посвящена служению верных в области священнодействия. Здесь Афанасьев раскрывает свою евхаристическую экклезиологию наиболее полно. Верный имеет свое место в Евхаристическом собрании не как зритель и не как объект священнодействия, но как член народа, который служит Богу вместе со своим предстоятелем. Однако автор предельно осторожен: царственное священство не дает верному права священнодействовать индивидуально. Оно существует только в Церкви и как служение Церкви. Народ Божий не может быть без предстоятеля, а предстоятель не может быть без народа. Поэтому священник или епископ не является магическим обладателем таинства вне церковного собрания; но и народ не может совершать таинство без предстоятеля. Таинство совершает Церковь, то есть народ Божий, собранный со своим епископом или пресвитером. Именно здесь Афанасьев глубоко преодолевает противопоставление «совершитель таинства — пассивные присутствующие». Верные действительно участвуют в совершении священнодействий, но не тем же образом, что предстоятель. Их участие реально, сакраментально, церковно, но не индивидуально и не самочинно.

Эта мысль позволяет Афанасьеву критиковать школьное учение о таинствах как чрезмерно индивидуализированное. Если таинство мыслится как действие священнослужителя над отдельным человеком, Церковь почти исчезает из таинства. Но в древнем сознании таинство есть акт Церкви. Евхаристия — дело всего собрания; крещение вводит в Евхаристию; поставление вводит в определенное место евхаристического служения; покаяние примиряет с Церковью и возвращает к Чаше. Поэтому все таинства имеют церковно-евхаристическую природу. Афанасьев особенно внимательно читает анафоры литургий Иоанна Златоуста и Василия Великого, обращая внимание на местоимения «мы», «нас», «нам», на призывание Духа «на ны и на предлежащие дары», на народное «аминь». Эти молитвы, даже если ныне читаются тайно, по своей структуре остаются молитвами всей Церкви. Предстоятель произносит их как уста Церкви, но не вместо Церкви и не без Церкви.

Особенно сильна историко-литургическая часть второй главы, где Афанасьев рассматривает изменения, вызванные идеей посвящения. Отделение алтаря от народа, закрытие святилища иконостасом, запрет входа мирян в алтарь, тайное чтение евхаристических молитв, изменение древнего образа причащения — все это, по автору, не просто обрядовые детали, а симптомы догматического затемнения царственного священства. Он не отвергает позднюю литургическую традицию целиком, но показывает, что ее развитие иногда происходило под влиянием идеи непосвященности мирян. Особое значение имеет его критика тайного чтения молитв: если народ отвечает «аминь», он должен знать, на что отвечает; если Евхаристия есть благодарение Церкви, то ее молитва не может быть внутренне чужда народу. Афанасьев видит в этой сокрытости возвращение ветхозаветной завесы, тогда как Новый Завет открыл доступ к святилищу всему народу Божьему.

Третья глава переходит к области церковного управления и тем самым показывает, что Афанасьев вовсе не является сторонником простого «расширения прав мирян». Напротив, здесь он резко выступает против идеи соуправления мирян с епископом, если она понимается юридически и представительски. Церковное управление для него есть особое благодатное служение, требующее особого дара Духа. Пастыри поставлены Духом Святым пасти стадо Божье; они не над стадом как внешняя власть, но внутри стада, оставаясь его овцами. Однако именно они получили дар управления. Народ Божий в целом такого дара не имеет, поэтому не может быть соуправляющим епископу в том же смысле, в каком он сослужит ему в Евхаристии. Здесь Афанасьев сознательно идет против привычного либерального ожидания: если миряне активны, значит, они должны управлять. Нет, отвечает он, активность должна соответствовать дару. В управлении народ активен не как управляющий, а как свидетельствующий.

Под служением свидетельствования Афанасьев понимает рассуждение, испытание, согласие и рецепцию. Народ Божий свидетельствует, что действия пастырей совершаются согласно воле Божьей. В древней Церкви это проявлялось в согласии народа при поставлениях, в избрании предстоятелей, в принятии или непринятии церковных решений, в рецепции соборов. Особенно важны для Афанасьева слова Киприана Карфагенского о том, что он с начала епископства ничего важного не делал без совета пресвитеров и согласия народа. Но это согласие не было парламентским голосованием. Оно не выражало сумму частных мнений, а свидетельствовало о церковном распознавании воли Божьей. Поэтому формула Афанасьева «Церковь — не демократия, а народ Божий» направлена не против активности верных, а против переноса политико-правовых категорий внутрь церковного организма.

Именно с этой позиции автор оценивает Московский собор 1917–1918 годов. Он признает его мужество и историческую значимость, но считает, что собор не преодолел правовое сознание синодальной эпохи, а во многом продолжил его, введя представительство мирян в церковное управление. Для Афанасьева представительство предполагает наличие групп с разными интересами: епископат, клир, монашествующие, миряне. Но Церковь как тело Христово не есть сумма корпораций. Мирянин-представитель не выражает народ Божий как целое; он становится должностным лицом в правовой системе. В результате подлинное служение народа — свидетельствование и рецепция — не восстанавливается. Критика Афанасьева здесь наиболее спорна, но она внутренне последовательна: он борется не против участия верных, а против юридизации этого участия. Его идеал — епископ с пресвитериумом и церковное собрание, где особое служение управления соединено с общим царственно-священническим свидетельством народа.

Четвертая глава рассматривает церковное учительство. Афанасьев начинает с 64-го правила Трулльского собора, запрещающего мирянину учить перед народом и брать на себя учительское достоинство. На первый взгляд это правило противоречит всей книге, но Афанасьев показывает обратное: оно соответствует его принципу различия служений. Учительство есть особая харизма, и потому верные, как таковые, не могут самочинно учить в церковном собрании. Он прослеживает историю древних дидаскалов, конфликт вокруг Оригена, постепенное усвоение проповеди епископам и затем пресвитерам. Если в ранней Церкви существовали особые учители, то их служение было признано Церковью, а не возникало из частной инициативы. Поэтому современное допущение мирян к церковному учительству без восстановления особого служения учительства оказывается, по Афанасьеву, богословски необоснованным.

Однако и здесь верные не пассивны. Их служение в области учительства — свидетельствовать о том, что предлагаемое учение соответствует вере Церкви. Учитель учит не от себя, а от имени Церкви; народ Божий принимает, испытывает, хранит и свидетельствует. В истории это проявляется в рецепции или отвержении соборных решений. Афанасьев напоминает, что формально собранные соборы могли быть отвергнуты Церковью, как «разбойничий» Ефесский собор 449 года или Флорентийская уния. С другой стороны, победа православия над арианством была бы невозможна, если бы церковный народ принял арианское учение. Это не означает, что каждый отдельный верный становится судьей догмата; окончательное суждение принадлежит Церкви в ее целостности и через ее предстоятелей. Но церковная истина не может быть утверждена вне народа Божьего.

Очень важен заключительный раздел четвертой главы, посвященный богословской мысли. Афанасьев отличает публичное церковное учительство от научного богословского исследования. Мирянин не должен самочинно брать на себя учительство в собрании, но богословское исследование, совершаемое в Церкви и ради истины, является подлинным служением на основе царственно-священнического достоинства. Здесь автор неожиданно звучит как защитник свободы богословия: «Где Дух Господень, там свобода». Свобода для него не политическая автономия и не произвол мнений, а свобода сынов Божьих в любви и истине. Богословская мысль может ошибаться, но ее нельзя душить страхом, потому что испытание мнений является частью жизни народа Божьего. Церковь не боится истины, а потому не должна бояться богословского поиска, если он пребывает на основании, которым является Христос.

Сильнейшая сторона книги заключается в том, что Афанасьев восстанавливает достоинство верных не за счет иерархии, а через более глубокое понимание самой иерархии. Он не противопоставляет народ и клир, но возвращает клир в народ Божий. Епископ не становится сакральным чиновником вне собрания, а предстоит народу как его глава в Евхаристии; народ не становится парламентом, контролирующим духовенство, а служит, свидетельствует и принимает. Эта внутренняя сбалансированность делает книгу особенно ценной: она одновременно антиклерикальна в плохом смысле клерикализма и антидемократична в плохом смысле церковного парламентаризма. Афанасьев мыслит Церковь не как учреждение, не как ассоциацию верующих и не как сакральный аппарат, а как евхаристическое тело, где всякая активность должна быть харизматической, то есть соответствующей дару Духа.

Не менее значительна его работа с литургическим материалом. Он показывает, что догматика мирян не может быть построена только на отвлеченных понятиях власти и прав. Истинная экклезиология хранится в Евхаристии, в молитвах, в «аминь» народа, в структуре собрания, в древних чинах крещения, миропомазания и поставления. Поэтому книга учит читать богослужение богословски. Для пастыря она может стать освобождением от представления о приходе как о пассивной аудитории; для мирянина — освобождением от комплекса второсортности в Церкви; для богослова — примером того, как патристика, литургика и догматика должны работать вместе. Особенно полезна она студентам богословия, священнослужителям, преподавателям литургики, церковным историкам и тем мирянам, которые ищут не внешних «прав», а внутреннего понимания своего места в Церкви.

Тем не менее книга не лишена слабых мест. Афанасьев иногда настолько резко противопоставляет благодать и право, что оставляет недостаточно разработанным вопрос о необходимости канонического порядка в падшей исторической реальности. Право действительно не является творческим началом Церкви, но оно может быть охранительной формой, защищающей слабых, ограничивающей произвол и обеспечивающей ответственность. Его критика Московского собора богословски последовательна, но местами кажется чрезмерно суровой: представительство мирян может быть не только выражением групповых интересов, но и несовершенной исторической попыткой восстановить утраченную соборность в условиях огромной поместной Церкви, где древнее евхаристическое собрание не может быть просто воспроизведено в первоначальном виде. Афанасьев справедливо говорит, что история необратима, но не всегда достаточно показывает, какие именно формы могут соединить его норму с современной церковной структурой.

Кроме того, его евхаристическая сосредоточенность, являясь главным достоинством, одновременно сужает горизонт. Он сознательно оставляет вне рассмотрения социальное служение, религиозное воспитание, деятельность мирян в миру. Но именно эти области для современного читателя часто являются местом острейших вопросов: как царственное священство проявляется в семье, профессии, культуре, миссии, образовании, общественной ответственности? Афанасьев опасается, что активность мирян будет вытеснена во внецерковную или прицерковную сферу за счет служения в самой Церкви, и это опасение понятно. Но сегодня богословское осмысление мирян требует соединить оба измерения: евхаристическое служение народа Божьего и свидетельство Церкви в мире. Наконец, некоторые его формулы о реальном участии народа в совершении таинств могут быть неверно поняты вне его строгой экклезиологической рамки. Он не говорит о самочинном священнодействии мирян, но читатель, привыкший к полемическим схемам, может вырвать эту мысль из контекста. Поэтому книга требует внимательного и церковно зрелого чтения.

Итоговое значение труда Афанасьева состоит в том, что он возвращает вопрос о мирянах из области церковной политики в область догмата о Церкви. Его книга не о том, как «дать мирянам больше полномочий», а о том, как вновь увидеть в каждом верном поставленного Богом члена народа царей и священников. В области священнодействия верные наиболее активно сослужат предстоятелю, потому что Евхаристия есть дело всей Церкви. В области управления и учительства они не присваивают себе особые служения пастырей и учителей, но свидетельствуют, испытывают и принимают то, что совершается согласно воле Божьей. Так Афанасьев предлагает не реформаторскую программу, а экклезиологическую норму: Церковь живет не разделением на посвященных и непосвященных, не правовым балансом групп, не демократическим представительством и не клерикальным монологом, а единством народа Божьего, в котором Дух разделяет различные дары для одного дела служения. Именно поэтому эта небольшая по объему, но чрезвычайно насыщенная книга остается актуальной: она напоминает, что подлинное достоинство мирянина не в допуске к чужому служению, а в восстановлении собственного — царственного, священнического, церковного, евхаристического.