Агацци - Научная объективность и ее контексты

Книга Эвандро Агацци «Научная объективность и ее контексты» представляет собой не просто труд по философии науки, а развернутую защиту самой возможности рационального реализма после тех интеллектуальных потрясений, которые пережила европейская мысль от Галилея до логического эмпиризма, от Канта до Поппера, от Куна и Фейерабенда до современной социологии знания. Для богословского читателя эта книга важна не потому, что она прямо занимается догматическим богословием, а потому, что она возвращает в центр разговора те понятия, без которых богословие, философия и наука неизбежно оказываются в состоянии взаимной подозрительности: истину, реальность, объект, референцию, рациональное доказательство, историческую обусловленность знания и границы эмпирического метода. Уже в предисловии к русскому изданию В. А. Лекторский точно указывает, что спор реализма и антиреализма не является узкой академической дискуссией: от него зависит понимание того, говорит ли наука нечто о действительном мире или лишь производит удобные технические схемы, определяется ли научная деятельность нормами истины и рациональности или только социологическими силами, интересами, конкуренцией и институциональным распределением власти. Агацци входит в этот спор как последовательный, но не наивный реалист. Его реализм далек от простого «отражательного» догматизма, будто сознание пассивно копирует готовый мир; напротив, значительная часть книги посвящена критике того, что автор называет эпистемологическим дуализмом, то есть представления, будто между познающим субъектом и реальностью стоит особая сфера образов, репрезентаций или ментальных посредников. Но Агацци столь же решительно отвергает и противоположную крайность, согласно которой научные объекты являются лишь языковыми, социальными или теоретическими конструкциями, не имеющими реального референта. Его главная задача состоит в том, чтобы показать: научная объективность контекстуальна, исторична, операционально и теоретически сконструирована, но именно поэтому, а не вопреки этому, она способна быть объективностью о реальности. Метод книги соответствует этой задаче: автор сочетает историко-философский анализ становления современной науки, строгую семиотическую и логико-семантическую проработку понятий смысла, референции и истины, обсуждение конкретных проблем научных теорий, эксперимента и смены парадигм, а затем выводит эти размышления к вопросам этики, общества и метафизики. Для богословского клуба особенно существенно, что Агацци не противопоставляет науку и метафизику как свет и тьму, знание и произвол; он показывает, что эмпирическая наука имеет собственный тип рациональности и собственную область референтов, но это не превращает ее в единственную форму разумного отношения к бытию.

В первой главе Агацци задает исторический нерв всей книги: современная наука, особенно после кризисов начала XX века, часто мыслит себя уже не как хранительница истины, а как область объективного, строгого, проверяемого знания. Это смещение от истины к объективности он не считает простым упадком науки или ее капитуляцией перед скептицизмом. Напротив, он стремится понять, почему именно объективность стала современным заместителем истинности и что при этом было приобретено и потеряно. Автор возвращается к научной революции Нового времени и особенно к Галилею, показывая, что решающим поворотом было не просто введение эксперимента, математизации или новой астрономии, а отказ от старого субстанциалистского идеала, согласно которому наука должна схватывать скрытую сущность вещей. Галилей, по Агацци, отказывается «посягать на сущность» в смысле поиска внутренней, недоступной сердцевины субстанции, но это не означает отказа от реальности как таковой. Наука начинает иметь дело со свойствами, измеримыми, формализуемыми, операционально доступными, и именно здесь возникает новая модель объективности. Агацци тонко различает ложный и правомерный смысл сущности: если сущность понимается как скрытый метафизический субстрат, наука действительно не может и не должна претендовать на ее непосредственное схватывание; если же сущность понимается как определенность вещи, как то, благодаря чему нечто есть именно это, а не другое, то наука не уничтожает вопроса о сущности, а переводит его на язык атрибутов, свойств и структур. В этом пункте книга оказывается важной для богословского мышления: она разрушает ложную альтернативу между эссенциализмом как грубым догматическим проникновением в «внутренность вещей» и позитивизмом как отказом от всякого вопроса о бытии. Современная наука, согласно Агацци, родилась не из отрицания истины, а из изменения способа доступа к ней.

Вторая глава составляет один из центров всей книги, потому что здесь автор дает собственную характеристику объективности. Он начинает с вопроса, возможна ли объективность без объектов, то есть может ли научное знание быть объективным лишь благодаря методической строгости, публичной проверяемости, математической форме или интерсубъективному согласию. Ответ Агацци отрицателен: слабый смысл объективности, связанный с независимостью от частных субъективных состояний, необходим, но недостаточен; сильный смысл объективности предполагает референцию к чему-то, что не сводится к процедуре, языку или коллективному соглашению. Однако этот объект не является просто «данной вещью» обыденного опыта. Научный объект возникает как структурированное множество атрибутов, выделенных в определенном контексте теории и операций. Поэтому объективность имеет две стороны: операциональную, поскольку объект должен быть связан с практическими процедурами различения, измерения, вмешательства, и теоретическую, поскольку сами атрибуты получают смысл внутри системы понятий. Здесь чрезвычайно важно короткое авторское утверждение, что «операции существенно связаны с практикой»: научное знание не висит в воздухе чистого языка, оно укоренено в действии, приборе, лабораторном контакте, сопротивлении реальности. Но Агацци столь же настойчиво подчеркивает, что операции не являются простыми чувственными впечатлениями: они теоретически нагружены, они предполагают фоновое знание, приборы, конвенции, стандарты и интерпретации. Отсюда вытекает его критика как грубого эмпиризма, так и радикального конструктивизма. Научные объекты действительно конструируются, но это не значит, что они выдумываются; они конструируются как способы доступа к реальности. Особенно убедительна мысль автора о независимости научного объекта от визуализации: электрон, поле, ген, кварк или черная дыра не становятся менее научными объектами оттого, что они не даны непосредственному зрению. Для богословского читателя это рассуждение имеет косвенное, но существенное значение: оно показывает, что невидимость сама по себе не является аргументом против реальности, хотя реальность разных областей требует разных критериев доступа.

Третья глава выводит из этой концепции первые следствия для философии науки. Если научные понятия формируются внутри теоретико-операциональных контекстов, то их значение неизбежно относительно к этим контекстам. Но Агацци категорически не превращает эту относительность в релятивизм. Релятивизация понятия означает, что оно имеет смысл и референт в определенном универсуме дискурса, а не то, что оно произвольно или лишено отношения к реальности. Различение операционального и теоретического также становится подвижным: то, что в одной теории выступает как базовая операция, в другой может стать объектом теоретического анализа. Например, приборная процедура в экспериментальной физике может казаться непосредственной в рамках одной исследовательской задачи, но сама теория прибора раскрывает ее как сложное теоретическое образование. Это позволяет автору преодолеть жесткое деление на «наблюдаемые» и «ненаблюдаемые» сущности. Более того, сравнение теорий становится возможным не через требование полного совпадения их языков, а через анализ их референтов, универсумов дискурса и областей применимости. Эта глава особенно важна для понимания дальнейшего спора с Куном и Фейерабендом: Агацци признает теоретическую нагруженность наблюдения и вариативность значения, но не соглашается, что из этого следует несоизмеримость в радикальном смысле или невозможность научного прогресса. Его позиция умеренна, но не компромиссна: он принимает историческую и языковую обусловленность знания, не жертвуя истиной.

Четвертая глава, пожалуй, самая философски насыщенная и трудная. В ней Агацци переходит к онтологической ангажированности науки и строит семиотический каркас своей концепции. Он различает смысл и референт, интенсионал и экстенсионал, предложение и пропозицию, высказывание и положение дел. Главный тезис можно выразить его собственной краткой формулой: «смысл не может породить или обеспечить референцию». Язык способен задавать смысл, различать понятия, уточнять интенсиональные структуры, но он не может сам из себя гарантировать, что этим понятиям что-то соответствует. Референция требует выхода за пределы чистой семантики, требует практического, операционального, в широком смысле прагматического контакта с тем, о чем идет речь. Именно поэтому Агацци защищает референциальное понимание истины. Он обращается к Тарскому, Аристотелю, к теории соответствия, к идее truth-makers, но стремится избежать грубого представления, будто истина есть зеркальное копирование факта. Истина, в его понимании, связана с пропозицией и ее референтом, с положением дел, которое делает утверждение истинным. Отсюда вытекает решающее утверждение главы: «Научные объекты реальны». Это не означает, что всякий объект, когда-либо постулированный теорией, существует; история флогистона или теплорода напоминает о возможности ошибки. Но сама возможность ошибки уже предполагает, что утверждения науки направлены на реальность, а не вращаются внутри самодостаточного языка. В богословском плане эта глава особенно ценна потому, что восстанавливает уважение к апофантическому измерению речи, к высказыванию как утверждению о том, что есть. Там, где культура все чаще воспринимает истину как функцию дискурса, власти или перспективы, Агацци напоминает: без референта понятие истины теряет смысл.

Пятая глава посвящена научному реализму как систематической позиции. Автор прослеживает реализм от классической философии через эпистемологический дуализм к современной философии науки и показывает, что вопрос о реализме особенно остро встает там, где речь идет о ненаблюдаемых объектах и теоретических сущностях. Он обсуждает антиреализм, радикальный эмпиризм, лингвистический поворот, контекстуализм, проблему референции и успеха науки. Важная особенность его позиции состоит в том, что он не отделяет реализм относительно «сущих» от реализма относительно теорий. Если мы говорим, что электрон реален, но отказываемся от всякой реалистической интерпретации теорий об электроне, мы рискуем забыть, что сам электрон как научный объект задается множеством атрибутов, определяемых теоретически и операционально. Поэтому Агацци критикует упрощенные формы entity realism: манипуляция объектом важна, но она уже предполагает теоретически осмысленный контекст. Особое место занимает анализ успеха науки и технологии. Автор не строит примитивного аргумента: раз технология работает, значит все теории истинны. Его мысль тоньше: технологическая применимость показывает, что научные модели способны вступать в устойчивую связь с реальными структурами мира. Для богословской аудитории здесь появляется важный ресурс против двух соблазнов: против антисциентистского пренебрежения к науке как «мирской конструкции» и против сциентистского обожествления научного метода. Наука успешна не потому, что она всемогуща, а потому, что в своей области действительно касается реальности.

Шестая глава вводит в анализ контексты объективности. Агацци признает историческую детерминированность науки, говорит об историческом a priori, о релевантности, интерпретации, историческом самосознании науки и ее герменевтическом измерении. Это один из наиболее интересных поворотов книги, потому что автор, оставаясь аналитическим философом, отказывается от узкой картины науки как замкнутой формальной системы предложений. Научные теории, по его мысли, являются не только системами высказываний, но и способами понимания, моделирования, объяснения определенной области объектов. Модели обладают герменевтической, эвристической и аналоговой функциями: они не только выводят следствия, но и помогают увидеть область реальности как осмысленную структуру. В этой главе Агацци особенно убедительно показывает, что историчность не равна произвольности. То, что научное знание возникает в определенную эпоху, внутри определенных приборных, языковых и социальных условий, не означает, что оно лишено объективности. Напротив, объективность всегда достигается в контексте, а не вне всякого контекста. Эта мысль близка богословскому мышлению, если понимать предание не как мертвую внешнюю форму, а как живой контекст распознавания истины. Конечно, Агацци не делает такого богословского вывода напрямую, но его философская схема позволяет увидеть: историчность знания сама по себе не разрушает истины, а указывает на человеческий способ участия в ней.

Седьмая глава развивает следствия для понимания законов, гипотез, теорий, экспериментов и научного прогресса. Законы и гипотезы не являются простыми индуктивными обобщениями фактов; они встроены в теоретические структуры и проверяются через сложные экспериментальные ситуации. Эксперимент, в свою очередь, не есть механическое «сравнение теории с данными», потому что данные уже получены через операции, приборы, интерпретации и фоновые теории. Но и здесь Агацци избегает релятивистского вывода: если эксперимент теоретически нагружен, это не значит, что он не способен сопротивляться теории. Он выполняет референциальную задачу: помогает установить, к какой области объектов относится теория и где находятся границы ее применимости. Рассуждая о смене теорий, Агацци спорит с радикальным пониманием несоизмеримости. Иногда новая теория действительно отвергает прежние референты; иногда она сохраняет их, но иначе описывает; иногда она вводит новые референты и новый универсум дискурса. Поэтому научный прогресс может быть кумулятивным не в грубом смысле простого накопления окончательных формул, а в более тонком смысле расширения и уточнения областей истинности. Старые теории могут оставаться истинными относительно своих референтов и условий применимости, тогда как новые теории открывают более широкие или иные области реальности. Эта мысль особенно продуктивна для диалога науки и богословия: она помогает избежать паники перед изменением научных картин мира. Изменение теории не обязательно означает, что разум вообще не достигает истины; оно может означать, что истина раскрывается в ограниченных, контекстуально определенных, но реальных областях.

Восьмая глава возвращается к проблеме научной истинности и последовательно рассматривает возражения против нее: будто наука лишь приближается к истине, но никогда не достигает ее; будто научные предложения не истинны и не ложны, а только вероятны; будто теоретические положения могут быть лишь обоснованными; будто, как провокационно формулирует автор, «законы науки лгут»; будто смена теорий делает невозможным признание их истинности; будто научная истинность спорна, фаллибильна и неабсолютна. Ответ Агацци строится на различении абсолютности истины и относительности референтной области. Научное утверждение может быть истинным не в смысле исчерпывающего божественного знания обо всем бытии, а в смысле строгого соответствия определенному положению дел в определенной области объектов. Фаллибилизм науки не разрушает истины, потому что возможность пересмотра наших утверждений не означает, что все утверждения имеют одинаковый когнитивный статус. Вероятность, подтвержденность и обоснованность являются важными эпистемическими категориями, но они не заменяют истины. Идеализации и законы не «лгут» просто потому, что они абстрагируются; они могут быть истинными в отношении идеализированных моделей и определенных условий применимости. Это одно из самых сильных мест книги: Агацци возвращает истину в философию науки, не превращая ее в триумфалистскую претензию на окончательность.

Девятая глава расширяет анализ к социальному и этическому контексту занятий наукой. Автор признает, что современная наука является коллективной, институциональной, дорогостоящей и технологически мощной деятельностью. Она не существует вне общества, но из этого не следует, что она является только социальным продуктом. Социальные условия влияют на выбор проблем, финансирование, организацию лабораторий, коммуникацию и применение результатов, однако когнитивная цель науки не сводится к социальным механизмам. В разделе об этике Агацци особенно важен для богословского читателя. Он показывает, что наука как поиск истины имеет внутреннюю моральную ценность и требует свободы исследования, но эта свобода не является абсолютной свободой действия. Нужно различать цель, средства, обстоятельства и последствия научной деятельности. Даже если познание истины само по себе благо, конкретные исследовательские программы, методы эксперимента, распределение ресурсов и технологические последствия могут требовать нравственной оценки. Здесь Агацци сближает философию науки с проблематикой ответственности: ученый не может укрыться за формулой ценностной нейтральности, когда его деятельность изменяет человеческую жизнь, тело, общество и природу. Для христианского сознания это место книги особенно существенно, поскольку оно позволяет говорить о науке не только в терминах «доказала» или «не доказала», но и в терминах призвания, служения, меры, ответственности и границ.

Десятая глава посвящена науке и метафизике, и именно здесь книга получает наиболее прямое значение для богословско-философского разговора. Агацци не соглашается с позитивистским проектом жесткой демаркации, будто все осмысленное знание должно быть сведено к эмпирически проверяемому. Но он не растворяет науку в метафизике и не превращает метафизику в сверхнауку. Современная эмпирическая наука, по его мысли, остается в пределах «всего опыта»: ее объекты характеризуются эмпирически укорененными атрибутами, даже если сами они непосредственно ненаблюдаемы. Поэтому признание электронов, полей или иных теоретических объектов не открывает автоматически дверь метафизике в дурном смысле; это все еще физические референты, достижимые через операции, эксперименты и теоретические выводы. Метафизика же возникает там, где разум спрашивает об условиях познаваемости, о всеобщем, о сверхчувственном, о предельных основаниях реальности. Важнейшая мысль финала заключается в том, что наука и метафизика находятся во взаимной динамике: метафизика предоставляет горизонты мысли, а наука обогащает и корректирует наше понимание реальности, ставя перед метафизикой новые вопросы. Здесь Агацци формулирует позицию, которая может быть плодотворной для богословия: рациональное исследование не обязано быть статичным, чтобы быть истинным; оно может меняться, углубляться, уточняться, сохраняя отношение к реальности. Его короткая мысль, что «рациональное исследование может сохранить истинность», хорошо выражает общий пафос книги. Приложение о семантике эмпирических теорий завершает труд формальной разработкой тех идей, которые в основной части излагались философски: эмпирическая теория отличается от формальной тем, что должна получать непосредственную истинность извне, через данные, операции и интерпретацию на области объектов.

Кому может быть полезна эта книга? Прежде всего тем, кто занимается философией науки, эпистемологией, историей научной рациональности и вопросом реализма. Для специалистов это фундаментальное систематическое сочинение, требующее медленного чтения и постоянного возвращения к ключевым различениям. Студентам богословия и философии она поможет выйти из упрощенной полемики между «наука доказала» и «наука ничего не знает», между позитивистской самоуверенностью и постмодернистской подозрительностью. Пастырям и преподавателям, которые сталкиваются с вопросами о соотношении веры и науки, книга даст не набор апологетических тезисов, а более глубокий интеллектуальный инструментарий: как различать области знания, как говорить об истине без фанатизма, как признавать историчность человеческого познания без капитуляции перед релятивизмом. Мирянам, ищущим интеллектуально честного ответа на вызов науки, труд Агацци может быть труден по стилю, но полезен по направлению: он показывает, что уважение к научной рациональности не требует отказа от метафизики, этики и вопроса о смысле. Для богословского клуба эта книга особенно хороша как предмет коллективного обсуждения, потому что ее трудно «потребить» быстро; она требует диалога, уточнения терминов, сопоставления с православной, католической и шире христианской традицией понимания истины, разума и творения.

Сильнейшая сторона труда Агацци состоит в редком сочетании трезвости и метафизической смелости. Он не защищает реализм путем игнорирования аргументов противников; напротив, он принимает всерьез теоретическую нагруженность наблюдения, историчность науки, роль языка, моделей, социальных условий, приборов и практик. Но он показывает, что все эти обстоятельства не уничтожают объективность, а описывают человеческий способ ее достижения. Его реализм не наивен, потому что научный объект у него не просто лежит перед субъектом, как камень на дороге; он создается в сложной сети операций, теорий и атрибутов. Но этот реализм не растворяется в конструктивизме, потому что создание объекта не означает создания реальности. Другая сильная сторона — восстановление понятия истины в философии науки. Агацци убедительно показывает, что без истины невозможно понять ни цель науки, ни рациональность теоретического спора, ни смысл ошибки, ни прогресс, ни даже технологический успех. Третья сила книги — ее интегральность: автор не останавливается на логике теорий, но идет к эксперименту, истории, герменевтике, обществу, этике и метафизике. Благодаря этому книга имеет значение не только для узкой методологии науки, но и для общей философской культуры.

Однако у этого труда есть и слабые места, которые следует назвать именно потому, что книга заслуживает серьезного отношения. Во-первых, ее аналитическая обстоятельность иногда превращается в тяжеловесность. Агацци стремится развести слишком много терминов, школ, исторических позиций и уровней анализа, и читатель временами рискует потерять центральную линию аргументации. Во-вторых, его защита научной истинности может показаться чрезмерно уверенной там, где современные исследования науки подчеркивают не только теоретическую смену референтов, но и материально-институциональные условия производства фактов, зависимость экспериментальных систем от технологий, экономических интересов и политических режимов. Агацци не игнорирует эти вопросы, но его реалистическая рамка иногда слишком быстро усмиряет их, подчиняя когнитивной норме истины. В-третьих, с богословской точки зрения книга оставляет почти неразработанным вопрос о других формах истины — личностной, откровенной, литургической, экзистенциальной. Автор защищает метафизику как когнитивное предприятие, но не доходит до вопроса о том, как метафизическая рациональность соотносится с верой, преданием и богословским свидетельством. Это не недостаток книги как философии науки, но ограничение ее полезности для богословия: богословскому читателю придется самому провести дальнейшую работу. Наконец, можно заметить, что понятие референта у Агацци чрезвычайно продуктивно, но иногда кажется слишком универсальным ключом; не все споры о научных теориях сводятся к уточнению референтной области, и не всякая смена научной картины мира может быть без остатка описана как перераспределение истин по разным универсумам дискурса.

И все же эти критические замечания не отменяют главного достоинства книги. «Научная объективность и ее контексты» — это труд о том, как сохранить доверие к разуму после крушения упрощенных образов разума. Агацци не возвращает читателя к докритической уверенности, будто наука непосредственно схватывает мир таким, каков он есть во всей полноте; но он и не соглашается с тем, что после историзма, лингвистического поворота и социологии знания нам остается только игра перспектив. Его позиция может быть названа реализмом ответственного разума: знание исторично, но не произвольно; теории сконструированы, но не фиктивны; объекты научны, но реальны; истина контекстуальна по области применения, но не субъективна по смыслу; метафизика не является физикой, но и не является бессмыслицей. Для богословского клуба такая книга ценна как лекарство от двух интеллектуальных болезней современности — от сциентизма, который подменяет полноту истины одной областью метода, и от релятивизма, который из человеческой ограниченности делает вывод о недоступности истины как таковой. Агацци учит более трудному и более зрелому отношению: признавать границы науки, не унижая ее; признавать силу метода, не превращая его в идола; признавать историчность познания, не отказываясь от реальности; признавать необходимость метафизики, не смешивая ее с эмпирической теорией. Именно поэтому его книга может стать для богословски мыслящего читателя не только исследованием философии науки, но и школой интеллектуальной честности, столь необходимой там, где разговор о вере, разуме и мире слишком часто подменяется лозунгами.