Акунин - Часть Европы

Книга Бориса Акунина «Часть Европы. История Российского государства. От истоков до монгольского нашествия», впервые изданная в 2013 году, представляет собой начальный том большого авторского проекта, посвященного происхождению, развитию и историческим метаморфозам российской государственности. Перед нами не академическая монография в строгом смысле слова и не богословское исследование истории Русской церкви, а масштабная историко-публицистическая реконструкция, адресованная образованному неспециалисту. Сам автор определяет свою задачу предельно ясно: он пишет для людей, которые знают российскую историю фрагментарно и желают увидеть ее как связное целое. В центре его внимания находится не столько история народа, культуры или религиозной жизни, сколько история политической организации общества. Формула «Россия – это прежде всего государство» выражает основную перспективу всего труда. Акунина интересует возникновение властных институтов, соотношение центра и областей, механизмы управления, способы передачи верховной власти, отношения правителя с дружиной, городами и податным населением, а также геополитические факторы, определившие траекторию развития страны. Поэтому религия, церковь, образование и культура появляются в повествовании преимущественно тогда, когда они оказываются связаны с государственным строительством.

Исторический контекст книги определяется не только ее хронологическими рамками, но и временем ее создания. В начале XXI века российское общество вновь оказалось вовлечено в напряженный спор о собственном прошлом, о европейской или евразийской идентичности страны, о соотношении сильного государства и личной свободы, о роли православия и о том, где следует искать истоки современных политических традиций. Акунин сознательно дистанцируется и от национально-триумфалистического изображения истории, и от самоуничижительной модели, представляющей российское прошлое как непрерывную цепь ошибок и преступлений. Он заявляет, что стремится не оправдывать и не обвинять, а понять, «как было на самом деле». Вместе с тем уже само название тома обнаруживает определенную концептуальную установку. Автор пишет: «Первый том получил название “Часть Европы”, потому что в этот период русское государство в культурном и политическом смысле целиком принадлежало к европейской эйкумене». Вся книга фактически становится развернутым обоснованием этой мысли: домонгольская Русь изображается как сравнительно свободное, образованное, экономически открытое и включенное в общеевропейскую систему государство, историческая судьба которого была радикально изменена монгольским завоеванием.

Основной метод Акунина можно назвать критико-синтетическим и популяризаторским. Автор не проводит собственного исследования рукописей, археологических комплексов или древних языков, но сопоставляет выводы историографии и отбирает то, что представляется ему наиболее вероятным. «Главным методом является пресловутая “бритва Оккама”», — заявляет он, подразумевая отсечение избыточных гипотез и недостоверных подробностей. Особое внимание уделяется ненадежности источников по ранней истории Руси. Акунин неоднократно напоминает, что «Повесть временных лет» дошла в поздних редакциях, отражает политические и церковные интересы своего времени, соединяет хронику, фольклор, агиографию и династическую пропаганду. К летописному рассказу он привлекает византийские, западноевропейские, арабские и скандинавские свидетельства, данные договоров, «Русской Правды» и археологии. Почти каждая реконструкция сопровождается оговорками: «вероятно», «по всей видимости», «можно предположить». Такая осторожность является одним из главных достоинств книги, хотя, как станет ясно далее, автор соблюдает ее не всегда последовательно.

Первая большая часть, названная «Пред-Историей», создает природно-этнический фон будущей государственности. Рассказ начинается с вопроса о точке отсчета: следует ли начинать историю России с появления восточных славян, с формирования народа, с первого упоминания Руси или с возникновения устойчивого государства. Акунин выбирает последний критерий и относит начало политической истории ко второй половине IX века. Однако прежде чем перейти к Рюрику и Олегу, он подробно рассматривает географию Восточно-Европейской равнины. Река предстает как главная транспортная артерия и основа торговой интеграции, лес — как пространство медленного освоения, защищенности и изоляции, степь — как коридор миграций и постоянной военной угрозы. География у Акунина приобретает почти характер исторической судьбы: она не только создает возможности хозяйствования, но и формирует общественные привычки, политическую психологию и национальный характер. Иногда подобные рассуждения становятся слишком литературными и детерминистскими, как в ироническом выводе о том, что в суровости русского характера «виноват все-таки Лес», но они помогают читателю увидеть государство не как абстрактную систему учреждений, а как ответ человеческих сообществ на особенности пространства.

Далее автор рассказывает о финно-угорском населении северо-востока, о степной «миграционной эстафете» скифов, сарматов, готов, гуннов и аваров, о происхождении и расселении славян. Формирование будущей Руси изображается не как история этнически однородного народа, а как результат длительного взаимодействия славянских, финно-угорских, скандинавских, тюркских и иных элементов. Это принципиально важно для общей концепции книги: государство с самого начала возникает на культурном и торговом пограничье. Рассматривая ранних славян, Акунин подчеркивает их родоплеменную раздробленность, отсутствие развитой центральной власти и одновременно наличие городских центров, торговых путей и вооруженных дружин, то есть предпосылок политической консолидации. Обзор западных соседей, волжских булгар и Хазарского каганата показывает, что восточнославянские земли не были изолированной периферией. Они находились между развитыми государственными и религиозными системами, через которые шли товары, технологии, политические идеи и миссионерские влияния. К концу этой части, по мысли автора, «всё готово для государства»: существует разветвленная речная сеть, растут торговые центры, усиливается социальная дифференциация, появляется потребность в защите путей и разрешении межплеменных конфликтов.

В разделе «Рождение государства» Акунин переходит к самому спорному узлу древнерусской истории. Он не принимает летописное «призвание варягов» как буквальный протокол событий, но и не отвергает скандинавского участия в становлении политической власти. Норманнский вопрос рассматривается как пример того, насколько сильно историография зависит от идеологических обстоятельств. История спора Ломоносова и Миллера, позднейшие патриотические кампании и советский антинорманизм показывают, как научная проблема превращалась в испытание политической благонадежности. Авторская позиция умеренна: в середине IX века на северо-западе действительно утвердилась группа воинов скандинавского происхождения, возможно возглавляемая Рюриком, но летописный рассказ о добровольном приглашении трех братьев содержит позднейшую династическую обработку. Рюрик для Акунина является скорее родоначальником династии, чем создателем государства. Собственно государство возникает тогда, когда северный центр, связанный с Новгородом и балтийской торговлей, соединяется с южным, киевским, контролировавшим путь к Византии.

Особое место отводится Олегу, которого Акунин считает подлинным основателем единой Руси. В его деятельности автор видит не ряд случайных военных предприятий, а последовательную стратегию овладения путем «из варяг в греки». Захват Смоленска, Любеча и Киева, подчинение окрестных племен, укрепление речных маршрутов и подготовка похода на Константинополь образуют единую военно-экономическую программу. Легендарные подробности похода 907 года, включая корабли на колесах и щит на вратах Царьграда, подвергаются сомнению, однако договор 911 года оценивается как несомненный факт и важнейшее достижение молодой державы. Равноправное соглашение с Византией юридически оформило торговлю и ввело Киев в международную систему. Именно здесь особенно убедительно проявляется сильная сторона Акунина: он умеет показать за красочным летописным событием институциональный результат. Не эффектный жест Олега, а появление устойчивого международного договора становится свидетельством зрелости государства.

Правление Игоря рассматривается как период политического застоя, но хозяйственной институционализации. Внешнеполитический статус Руси снижается, договор с Византией оказывается менее выгодным, а зависимость князя от дружины становится очевиднее. Вместе с тем именно при Игоре закрепляется сезонная модель экономики: зимой князь объезжает подвластные земли, собирая полюдье, а летом организует экспорт мехов, воска, меда и рабов в Византию. Государство еще слабо отделено от личного хозяйства правителя; казна, торговый капитал князя и содержание дружины образуют единый комплекс. Гибель Игоря от рук древлян объясняется не только его личной жадностью, но и кризисом самой системы полюдья. Попытка повторно взыскать дань нарушает договорный баланс между центром и племенными областями. Таким образом, трагический эпизод становится у Акунина иллюстрацией ограниченности ранней монархии, которая еще не создала устойчивой налоговой администрации.

Ольга предстает как первый настоящий реформатор внутреннего управления. Отделяя легенды о четырех отмщениях древлянам от вероятных событий, автор сосредоточивается на административной деятельности княгини: упорядочении дани, создании погостов, уроков и местных центров управления. Ее крещение рассматривается одновременно как личный шаг и дипломатическая стратегия. Акунин справедливо отмечает, что христианство было известно на Руси задолго до Владимира, существовали христианские общины среди варягов и славян, а при Игоре христиане уже составляли заметную часть княжеского окружения. Особенно интересен рассказ о попытках Ольги добиться церковного устройства для Руси сначала через Константинополь, а затем через западного императора Оттона. Этот эпизод разрушает упрощенное представление, будто выбор между восточным и западным христианством был предрешен с самого начала. В X веке граница между двумя церковными мирами еще не была окончательно закреплена, а киевская власть могла маневрировать между ними.

Богословски, однако, трактовка крещения Ольги обнаруживает характерное ограничение всей книги. Автор охотно признает искренность ее обращения, но главную объяснительную силу придает политическому расчету. Он утверждает, что усложняющемуся государству требовалась единая религия, поскольку монотеизм обеспечивал небесную модель земной иерархии. Такая связь между единобожием и монархией исторически небезосновательна, однако она не исчерпывает христианской миссии и внутреннего содержания обращения. Крещение не сводилось к введению новой идеологии власти: оно изменяло нравственные представления, семейное право, отношение к бедности, насилию, смерти, человеческому достоинству и принадлежности к вселенской Церкви. Эти аспекты в книге остаются на периферии.

Святослав противопоставлен Ольге как воплощение военной энергии, не направленной на внутреннее созидание. Его восточные и балканские походы описаны подробно и выразительно: разгром Хазарии, борьба за Болгарию, война с Византией, намерение перенести центр державы в Переяславец на Дунае и гибель от печенегов образуют драматическую историю полководца, стремившегося создать империю, но пренебрегавшего собственным государством. Акунин задает справедливый вопрос: был ли Святослав героем или авантюристом? Его победы расширяли славу Руси, но разрушение Хазарского каганата устранило буфер между Киевом и степью, а балканский проект истощил ресурсы страны. Авторский вывод преимущественно критичен: Святослав обладал выдающимися военными способностями, но не имел качеств государственного строителя.

Рассказ о Владимире начинается с кровавой борьбы между Святославичами, захвата Полоцка, насилия над Рогнедой и убийства Ярополка. Тем сильнее контраст между языческим князем, которого хронист называет «величайшим прелюбодеем», и почитаемым Церковью равноапостольным крестителем. Акунин не пытается согласовать эти два образа через традиционную агиографическую тему покаяния и преображения, а объясняет перемену прежде всего логикой государственности. Сначала Владимир предпринимает попытку создать общерусский языческий пантеон во главе с Перуном, но затем убеждается в его недостаточности. «Централизованному государству и единовластию нужна сильная монотеистическая религия», — формулирует автор свой основной тезис. Выбор византийского христианства связывается с политическим союзом, браком с царевной Анной, престижем Константинополя и стремлением включить Русь в развитую цивилизационную систему.

Акунин по праву называет крещение Руси судьбоносным событием. Вместе с новой верой страна получила письменную традицию, церковную организацию, архитектурные образцы, право, книжность и язык высокой культуры. Русь вошла в византийское духовное пространство, но не стала политическим вассалом империи. Особенно значимо наблюдение автора о том, что выбор восточного христианства определил не только церковную принадлежность, но и долгосрочную ориентацию на константинопольскую модель власти. Тем не менее формула, согласно которой Русь стала не столько «Третьим Римом», сколько «Вторым Царьградом», нуждается в уточнении. Между византийской теорией симфонии властей и поздней московской сакрализацией самодержавия невозможно поставить знак равенства. В византийской традиции император не являлся источником истины и не мог заменить соборную полноту Церкви, тогда как в позднейшей России отношения престола и церковной иерархии претерпели иные, порой деформирующие изменения. Акунин улавливает политическое значение византийского наследия, но слишком быстро превращает его в линейную генеалогию российского этатизма.

Владимирова эпоха раскрывается не только через крещение. Автор показывает строительство оборонительных линий против печенегов, основание городов, переселение населения на южные рубежи, чеканку монеты, княжеские пиры и формирование образа «Красного Солнышка». При Владимире Русь достигает внутренней устойчивости и международного признания, однако важнейшая проблема остается нерешенной: отсутствует твердый порядок наследования. Смерть князя вызывает новую междоусобицу. История Бориса и Глеба затрагивает богословски важный мотив непротивления и страстотерпчества, но в общей конструкции Акунина она занимает меньше места, чем династическая борьба. Для церковного историка здесь открывалась возможность показать, как русская святость впервые предложила альтернативу языческой политической этике мести и захвата власти. Автор же преимущественно рассматривает гибель братьев как эпизод борьбы Святополка и Ярослава.

Ярослав Мудрый изображается как правитель, при котором Киевская Русь достигает высшей точки могущества. Его путь начинается с мятежа против отца, войны со Святополком и конфликта с Мстиславом, но завершается продолжительным периодом мира, строительства и законодательного оформления государства. Победа над печенегами устраняет многолетнюю угрозу, Киев украшается Софийским собором и Золотыми воротами, развивается книжность, появляется древнейший корпус «Русской Правды», а династические браки связывают Рюриковичей с ведущими домами Европы. Здесь заглавный тезис книги получает наиболее наглядное подтверждение: Русь не просто взаимодействует с Европой, но является органической частью ее политического пространства. Дочери Ярослава становятся королевами, сыновья женятся на представительницах иностранных династий, а киевский двор обладает международным престижем.

Но именно Ярослав, по мысли автора, создает предпосылки будущего распада. Разделив земли между сыновьями и установив порядок «лествичного» наследования, он пытается предотвратить братоубийственную войну, однако превращает страну в систему коллективного владения династии. После смерти одного князя остальные должны перемещаться по иерархии столов, а дети умершего раньше отца могут оказаться исключенными из очереди и превратиться в князей-изгоев. Вместо стабильности возникает постоянная борьба за старшинство. Так завершается эпоха единовластия и начинается «Закат Киевской Руси».

Следующая часть описывает медленное разрушение централизованной державы. Акунин не сводит его к моральному падению князей. Раздробленность объясняется универсальными процессами феодального развития, укреплением региональных элит, хозяйственным ростом областей, ослаблением старого торгового пути и неработоспособностью порядка престолонаследия. Половцы становятся важнейшим внешним фактором, но еще опаснее оказывается практика привлечения степных отрядов во внутрирусские войны. Поражение 1068 года, киевское восстание, распад триумвирата Ярославичей и борьба князей-изгоев обнаруживают бессилие центральной власти. Всеслав Полоцкий, Ростислав Тьмутараканский, Давыд Игоревич и Олег Гориславич представлены как яркие, но разрушительные фигуры, чьи личные амбиции ускоряют дезинтеграцию страны.

На этом фоне Владимир Мономах предстает последним правителем, способным временно восстановить общерусское единство. Акунин обращается к его «Поучению» как к редкому автобиографическому свидетельству и показывает сочетание воинской энергии, дипломатической гибкости и моральной ответственности. Мономах стремится прекратить княжеские усобицы, организует совместные походы против половцев, укрепляет авторитет Киева и принимает меры для облегчения положения должников. Однако его успех слишком тесно связан с личным авторитетом. После смерти Мономаха и недолгого правления Мстислава Великого система вновь распадается. С 1139 года великокняжеский престол превращается в предмет непрерывной борьбы, а 1169 год, когда войско Андрея Боголюбского разоряет Киев и не оставляет победителя княжить в нем, символизирует конец киевского первенства.

Обзор южных и западных земель показывает, что распад не означал немедленного культурного или экономического упадка. Чернигов, Смоленск и Галицко-Волынская Русь развивают собственные политические модели. Особенно высоко автор оценивает попытку Даниила Галицкого создать сильное западнорусское государство, ориентированное на европейские союзы и сопротивление Орде. Принятие королевской короны от папского легата рассматривается прагматически: Даниил искал военной помощи, но не собирался насильственно переводить подданных в католицизм. Этот эпизод вновь показывает подвижность конфессиональных и политических границ средневековой Руси. Однако преемники Даниила не смогли сохранить его достижения, и юго-западные земли постепенно вошли в орбиту Литвы и Польши.

В части о Северной Руси прослеживается перемещение политического центра во Владимиро-Суздальскую землю. Юрий Долгорукий еще стремится овладеть Киевом, но Андрей Боголюбский сознательно отказывается от южной ориентации. Он укрепляет Владимир, ограничивает боярство, создает собственный сакральный центр и претендует на власть над другими князьями, не покидая северо-востока. Акунин видит в нем основателя нового типа самовластия, при котором власть связывается не с древним столом и договором с городской общиной, а с личностью правителя и его доменом. Убийство Боголюбского демонстрирует пределы такой политики, однако Всеволод Большое Гнездо вновь утверждает первенство северо-востока. И все же он повторяет ошибку предшественников, разделив владения между сыновьями. К моменту монгольского нашествия Владимирская Русь также оказывается раздробленной.

Новгородская республика служит альтернативой владимирской модели. Автор подробно разбирает общественное устройство «Господина Великого Новгорода», роль веча, Совета господ, посадников, тысяцких, приглашенного князя и архиепископа. Новгород не идеализируется как современная демократия: реальная власть принадлежала боярским группировкам, вечевые собрания могли направляться политическими партиями, а социальное равенство отсутствовало. Однако княжеская власть была ограничена договором, горожане сохраняли право изгнать неугодного правителя, а управление носило коллегиальный характер. Особенно примечательна роль архиепископа, который председательствовал в Совете господ, хранил казну, участвовал в дипломатии и выступал примирителем во время городских конфликтов. Акунин справедливо не называет Новгород теократией, поскольку архиерей не был единоличным правителем, а церковная власть действовала внутри сложной системы сословных и коммерческих интересов.

Последняя большая часть, «Жизнь в Древней Руси», дополняет политическую историю социально-культурной панорамой. Автор рассматривает правовое положение населения, относительную свободу смердов, отсутствие позднейшего крепостничества, имущественные права женщин, уровень городской жизни и распространение грамотности. Домонгольская Русь предстает более образованным обществом, чем Россия многих последующих столетий. Берестяные грамоты свидетельствуют, что письмо использовали не только монахи и княжеские канцелярии, но купцы, ремесленники, женщины и дети. Церковь сыграла решающую роль в создании книжной культуры, храмовой архитектуры, летописания и образования.

Вместе с тем характеристика христианской жизни сформулирована вызывающе: «В жизни первого русского государства было очень велико влияние церкви – не религии, а именно церкви». Под этой фразой Акунин понимает расхождение между институциональным могуществом духовенства и медленной христианизацией народного сознания. Значительная часть населения продолжала обращаться к волхвам, соблюдать дохристианские обряды и соединять почитание святых с древними культами. Автор использует традиционное понятие «двоеверия», описывая приспособление языческих праздников и образов к христианскому календарю. Наблюдение в целом справедливо, однако противопоставление Церкви и религии чрезмерно резкое. Церковь не существовала отдельно от веры: богослужение, таинства, проповедь, монашество, благотворительность и культ святых постепенно преобразовывали повседневность, хотя этот процесс не был быстрым и линейным. Народное христианство нельзя оценивать лишь по степени исчезновения старых обычаев; оно создавало новые формы осмысления мира, в которых прежний символический язык мог получать иное содержание.

Экономический очерк связывает расцвет Руси с международной торговлей и объясняет последующий кризис изменением торговых маршрутов и сокращением притока восточного серебра. Военное дело показано как важнейшая статья государственных расходов: от варяжских дружин раннего периода до оборонительных линий против печенегов и половцев. Русское вооружение и фортификация соответствовали европейскому уровню, но не могли противостоять централизованной монгольской военной машине и заимствованной ею осадной технике. Главы о жилище, одежде и пище создают наглядный образ повседневной жизни, хотя местами напоминают популярную энциклопедию и слабее связаны с центральной проблематикой государственности.

В заключении Акунин ставит вопрос, могла ли Русь избежать азиатского завоевания и сохранить европейскую идентичность. Он приходит к почти фаталистическому выводу: география, раздробленность и движение кочевых империй на запад делали завоевание практически неизбежным. Даже без Чингизидов на Русь могла обрушиться другая восточная держава. Монгольское владычество, по его концепции, не изменило будущих внешнеполитических направлений России, но преобразовало внутреннюю модель власти. Главным его наследием стала сакрализация государства и подчинение личности коллективу. Эта мысль выражена афористически: «Не государство служит своим жителям, а жители государству». Московская Русь в таком прочтении становится плодом соединения европейского древнерусского и азиатского ордынского начал.

Эта финальная схема одновременно придает книге цельность и обнаруживает ее основную методологическую уязвимость. Несмотря на первоначальное заявление об отсутствии собственной концепции, концепция у Акунина есть, и весьма определенная. Это история перехода от европейской, сравнительно свободной и договорной Руси к евразийской, иерархической и государственно-центричной России. Отдельные факты неизбежно получают значение в рамках этой дихотомии. Новгород становится нереализованной европейской альтернативой, Владимиро-Суздальская земля — переходом к самовластию, а Орда — источником политической несвободы. Такая модель обладает большой объяснительной силой, но слишком резко противопоставляет Европу и Азию, индивидуализм и коллективизм, право и иерархию. Средневековая Европа также знала сакральную монархию, крепостную зависимость и корпоративное подчинение личности, тогда как общества Азии нельзя свести к безусловному господству государства. Богословская традиция Церкви, в свою очередь, не укладывается ни в либеральный индивидуализм, ни в обезличивающий коллективизм: христианская личность существует в общении, но не растворяется в нем, а власть оценивается по ее служению правде и общему благу.

Сильнейшей стороной книги является способность автора превращать огромный и сложный материал в ясное повествование. Хронология, география и династические связи изложены увлекательно; герои обладают индивидуальными характерами; дипломатические договоры, системы налогообложения и правила престолонаследия объясняются доступно. Акунин последовательно отделяет более надежные сведения от легендарных, знакомит читателя с реальными трудностями источниковедения и разрушает школьную иллюзию, будто ранняя история известна с точностью до года и подробности. Ценно и то, что возникновение Руси показано в многоэтнической и международной перспективе. Варяги, финно-угры, славяне, хазары, булгары, византийцы и степные народы не образуют изолированных сюжетов, но участвуют в общем процессе.

Для участников богословского клуба особенно полезны главы об Ольге, Владимире, первых христианских общинах, выборе между Константинополем и Западом, ранней церковной организации, грамотности и роли духовенства в Новгороде. Они помогают увидеть крещение Руси не как мгновенное чудесное превращение языческого общества, а как долгий и противоречивый процесс, включавший миссию, государственные интересы, дипломатические переговоры, культурный перевод и постепенное изменение социальных норм. Пастыри могут использовать книгу для понимания исторической дистанции между официальной христианизацией и реальным усвоением веры. Студентам богословия она даст живую политическую рамку для изучения русской церковной истории. Мирянам, ищущим интеллектуально честного введения в эпоху, труд предложит ясную картину основных событий и проблем. Специалистам книга будет интересна скорее как образец влиятельной популяризации и современной исторической мифологии, чем как источник новых научных выводов.

Критические замечания касаются прежде всего редукции религиозного фактора к нуждам государства. Христианство у Акунина нередко выглядит технологией централизации, международной легитимации и культурной модернизации. Внутренняя сила евангельской проповеди, нравственное преображение, литургический опыт, формирование монашества, богословие святости и эсхатологическое самосознание Церкви оказываются недостаточно раскрыты. Агиографические источники оцениваются преимущественно как легенда или пропаганда, хотя они создавались не только для фиксации фактов, но и для богословского истолкования истории. Отказ от буквального прочтения жития не требует отказа от содержащегося в нем свидетельства о христианском идеале. В этом отношении книга нуждается в дополнении трудами по истории русской духовности, литургики, канонического права и рецепции византийского богословия.

Не менее спорна идея непрерывного существования одного российского государства с IX века до современности. Политическая, династическая, культурная и церковная преемственность действительно существовала, но она не тождественна непрерывности единого государственного организма. Киевская Русь принадлежит общей истории нескольких восточнославянских народов, а ее наследие по-разному продолжалось во Владимиро-Суздальской земле, Новгороде, Галицко-Волынской Руси и Великом княжестве Литовском. Использование названий «Россия» и «российское государство» применительно ко всей домонгольской эпохе облегчает популярное изложение, но создает телеологическую иллюзию, будто все ранние центры изначально двигались к Москве и Российской Федерации. Между тем собственное повествование Акунина убедительно показывает множественность возможных путей.

Определенную опасность представляет и литературная уверенность авторских психологических портретов. Акунин часто начинает с оговорки о скудости источников, но затем подробно характеризует правителя как осторожного стратега, бездарного администратора, авантюриста, диктатора или честолюбца. Такие оценки делают рассказ ярким, однако читателю не всегда легко отличить установленный факт от правдоподобной писательской реконструкции. Аналогичная проблема возникает в рассуждениях о воздействии леса на национальный характер, о генетической составляющей народов, о неизбежности азиатского завоевания и о культурной природе европейского индивидуализма. Здесь «бритва Оккама» временами уступает место эффектной афористической формуле.

И все же итоговая оценка книги должна быть высокой. «Часть Европы» удачно выполняет главную заявленную задачу: позволяет читателю увидеть древнерусскую историю как связный процесс, в котором государство рождается из торговли, военной организации и необходимости согласовать интересы разных земель; достигает расцвета благодаря дипломатии, христианизации, праву и международным связям; а затем распадается под воздействием династического порядка, регионального развития, экономических перемен и внешнего давления. Богословскому читателю важно подходить к труду критически, помня, что автор рассматривает Церковь снаружи, преимущественно как исторический институт, и не претендует на понимание ее таинственной природы. Но именно это ограничение может сделать чтение плодотворным: книга побуждает уточнить, что в крещении народа принадлежит политическому расчету, а что превосходит его; каким образом церковная традиция принимает государственные формы, не сводясь к ним; почему святость может возникать внутри жестокой борьбы за власть и одновременно судить эту борьбу; наконец, что означает принадлежность Руси к Европе, если ее европейскость формировалась прежде всего через восточнохристианскую Византию. Как популярная история государственности труд Акунина силен, выразителен и интеллектуально стимулирующ. Как интерпретация религиозной истории он остается неполным и местами односторонним, но именно поэтому способен стать хорошей отправной точкой для серьезного богословского обсуждения.