Акунов - Тайны Балтийской Атлантиды

Книга Вольфганга Викторовича Акунова «Тайны Балтийской Атлантиды», вышедшая в 2022 году в издательстве «Алетейя» в серии «Документы и материалы древней и новой истории Суверенного Военного ордена Иерусалимского храма», представляет собой своеобразный опыт историко-культурной реконструкции, построенный на пересечении средневековой хронистики, археологии, этнографии, истории религий, литературной памяти и авторской публицистики. Уже издательское обрамление книги задает определенный горизонт ожидания: события, связанные с балтийскими славянами, Волином, Арконой, датскими походами и христианизацией южного побережья Балтики, рассматриваются как часть эпохи становления европейского рыцарства и военно-религиозных институтов. Однако непосредственным предметом исследования становится не история тамплиеров и даже не история крестовых походов как таковых, а загадка Винеты — легендарного богатого славянского города, якобы поглощенного морем за гордыню, роскошь и безбожие. Главная проблема книги формулируется следующим образом: существовал ли за поэтическими и морализирующими преданиями о «Балтийской Атлантиде» реальный раннесредневековый торговый центр и, если существовал, какой именно город мог стать историческим ядром позднейшей легенды. Основной метод автора состоит в последовательном сопоставлении фольклорных вариантов, сообщений средневековых летописцев, географических и этнонимных данных, свидетельств археологии и литературных переработок предания. При этом Акунов не скрывает гипотетичности многих построений, хотя его повествовательный темперамент нередко заставляет его переходить от осторожного предположения к почти утвердительной формуле и затем вновь возвращаться к оговоркам.

Книга появилась в культурной ситуации, когда интерес к дохристианскому славянскому прошлому часто оказывается разделен между двумя крайностями. Одна из них превращает языческую древность в национальную утопию, якобы насильственно уничтоженную чужой верой; другая рассматривает все дохристианское наследие как почти не заслуживающую внимания тьму, из которой народ был механически выведен крещением. Акунов старается не присоединяться полностью ни к одной из этих моделей. Он признает высокую хозяйственную, военную и художественную культуру балтийских славян, подробно восстанавливает их религиозный мир и сочувствует трагедии исчезнувшего этноса, но одновременно не идеализирует ни языческую нравственность, ни общественный строй, ни воинскую практику. С другой стороны, автор не отрицает христианскую оценку идолопоклонства, однако показывает, что политические носители христианства могли действовать из корысти, использовать религиозную риторику для завоевания и участвовать в тех же формах насилия и работорговли, что и их противники. Такая установка делает книгу потенциально полезной для богословского клуба: она принуждает отличать истину христианской веры от исторической безгрешности христианских государств и одновременно не позволяет превратить сочувствие побежденным в романтизацию язычества.

Историко-богословский контекст книги определяется самой природой материала. Винета существует в европейской памяти не только как исчезнувший торговый город, но и как образ цивилизации, осужденной за нравственное разложение. Ее легендарная гибель уподобляется судьбе библейского Вавилона, Содома и других городов, в отношении которых катастрофа осмысляется как суд Божий. Поэтому, хотя труд Акунова не является богословским исследованием в строгом смысле слова, в нем постоянно присутствует теологическая семантика: грех, наказание, идолопоклонство, обращение, промыслительная ирония истории, столкновение язычества и христианства. Автор начинает с легенды, в которой богатство Винеты достигает кощунственной степени: хлеб, «лучший из Божьих даров», используется для унизительных бытовых целей, серебро и золото превращаются в детские игрушки, церковная утварь затмевается светской роскошью, а сам город гибнет в ненастную ноябрьскую ночь. Этот рассказ не доказывает исторического существования Винеты, но раскрывает то, чем она стала в христианизированном народном сознании: отрицательным образом города, забывшего о границах богатства и благодарности. Книга тем самым обращается к проблеме соотношения памяти и факта. Автор справедливо замечает: «Сказание о Винете — произведение фольклора, народного творчества», а потому оно не является точной фотографией прошлого, хотя может сохранять «зернышко исторической правды». Именно поиск этого зерна и образует внутреннюю драматургию труда.

Автобиографический «Зачин» объясняет происхождение многолетнего интереса автора к теме. Винета впервые входит в его воображение через сказку Константина Ушинского «Слепая лошадь», затем через «Боривоя» Алексея Константиновича Толстого и книгу Виктора Шкловского о Марко Поло. Этот прием важен не только литературно. Он показывает, что предмет исследования рождается не из абстрактной академической программы, а из культурной памяти русского читателя, где Винета уже существует как соединение детской сказки, героической баллады и исторической загадки. Акунов не пытается скрыть эмоциональную вовлеченность; напротив, делает ее частью метода. Отсюда особая интонация книги, в которой научная справка соседствует с воспоминанием, филологическая гипотеза — с иронией, а пространное цитирование хроники — с обращением к «уважаемому читателю». Такое начало одновременно располагает и настораживает. Оно честно обнаруживает предпосылки автора, но также предупреждает, что перед нами не бесстрастная монография, а исследовательское путешествие, в котором логика аргументации будет постоянно сопровождаться личной интонацией.

Первая большая часть, «Легенды о Балтийской Атлантиде», вводит читателя в мир фольклорных версий. Винета предстает то городом мраморных дворцов и золотых шпилей, то городом, чей силуэт раз в год возникает над морем, то зачарованным рынком, где пастушок мог бы снять проклятие одной-единственной медной монетой. Колокольный звон из глубины оказывается одновременно знаком продолжающегося существования города и смертельным призывом, увлекающим услышавшего в море. Эти мотивы позволяют Акунову показать, что легенда живет не как единый текст, а как подвижный комплекс образов, в котором переплетаются память о наводнениях, рассказы о морских миражах, христианская мораль о наказанной роскоши, археологические находки и позднейшие литературные украшения. Особенно значимо, что автор не повторяет романтическую ошибку прямого отождествления предания и факта. Он напоминает о неудачах поисков «гомеровской Трои» в ее поэтическом виде и подчеркивает, что легендарная топография не может служить точной картой. Вместе с тем он не впадает и в противоположный редукционизм, который объявил бы предание пустой выдумкой. Для него миф — это не протокол, но форма исторической памяти, сохранившая реальность в преобразованном виде.

В этой же части рассматриваются возможные связи названий Винета, Венета, Венедиг, Венеция, Юмна, Юмнета, Юлин, Йомсборг и Волин. Автор подробно разбирает позднесредневековые и раннемодерные карты, энциклопедические статьи, рассказы о финикийском происхождении Винеты, фантастическую традицию, связывавшую Юлин с Юлием Цезарем, и скандинавские предания о крепости йомсвикингов. Здесь особенно ясно видна двойственная сила его метода. С одной стороны, он демонстрирует широкую эрудицию и умеет показать, как одна ошибка, возникшая из созвучия имен, переписывалась из хроники в хронику и с карты на карту. С другой стороны, масса вариантов и отступлений временами заслоняет направление аргумента. Основной результат раздела, однако, сформулирован достаточно ясно: фольклор и поздняя картография не позволяют локализовать затонувшую Винету, а Йомсборг, Юмна и Волин оказываются связанными не тождеством, доказанным одним источником, а совокупностью частичных совпадений. Финал главы сознательно возвращает рассказ к Откровению Иоанна Богослова. Гибель Винеты сопоставляется с плачем морских торговцев о падении великого города из восемнадцатой главы Апокалипсиса. Этот прием придает легенде богословскую глубину, но одновременно показывает одну из характерных особенностей книги: библейский текст используется прежде всего как типологический и риторический образ, а не как предмет экзегетического анализа.

Вторая крупная часть, «Что нам сообщают летописцы», переводит исследование от народной памяти к письменным свидетельствам. Сначала рассматривается «Житие святого Ансгария» Римберта, где датские викинги, не решившись разграбить Бирку, направляются к богатому городу «в пределах славов». Автор сопоставляет это сообщение с археологическими следами пожаров в Волине, относимыми к первой половине IX века, и видит здесь одно из ранних указаний на богатый славянский центр южной Балтики. Затем в поле зрения попадает рассказ Ибрагима ибн Якуба о народе «вельтаба», жившем в болотистой области, имевшем большой город с двенадцатью воротами, деревянной гаванью, коллективным правлением старейшин и значительной военной силой. Акунов справедливо относится к числу «двенадцать» как к возможной риторической гиперболе, но замечает, что описание гавани из рядов древесных стволов удивительно хорошо согласуется с результатами раскопок волинских причалов. Именно здесь его интердисциплинарный подход работает наиболее убедительно: текст, сам по себе двусмысленный, получает археологический контекст, а археологические данные — историческое повествование.

Центральное место в этой части занимает Адам Бременский, а затем Гельмольд из Босау. В хронике Адама Юмна предстает многоэтничным торговым центром, где жили славяне, «греки», варвары и саксы, причем последним позволялось пребывать в городе при условии, что они не будут открыто исповедовать христианство. Хронист утверждает: «Это действительно был самый большой город из всех имевшихся в Европе городов», богатый товарами, развлечениями и редкостями. Акунов не принимает эту характеристику буквально, но считает ее свидетельством исключительной репутации Юмны. Особенно ценным оказывается его наблюдение о конфессиональном устройстве города: перед нами не идиллия религиозной терпимости в современном смысле, а прагматический торговый компромисс, допускавший присутствие христиан при сохранении языческого публичного порядка. С богословской точки зрения это важный материал для понимания того, что религиозная идентичность раннесредневекового города была одновременно культовой, политической и экономической. Вера не существовала в частной сфере; она определяла допустимые формы общественного присутствия, культовые обязательства и границы лояльности.

Сопоставляя Адама Бременского и Гельмольда, автор показывает, как сообщение о существующем или недавно существовавшем городе превращается в рассказ о разрушенной столице, чьи руины еще видны. Гельмольд приписывает уничтожение Юмнеты датскому королю, а Акунов связывает это с известиями о походах Магнуса Доброго и более поздними разорениями Волина. Важной становится мысль, что легендарное «погружение» города могло быть метафорическим переосмыслением реального упадка: деревянные кварталы сгорали, порт разрушался, старые культурные слои уходили в болотистую почву и песок, а город возрождался уже в ином политическом и этнокультурном облике. Иначе говоря, исчезновение Винеты могло означать не одномоментную морскую катастрофу, а смерть исторического мира. Именно это позволяет автору сблизить Юмну, Юлин и Волин, не утверждая, что археологи нашли на дне моря золотые башни. В конце раздела он формулирует осторожный промежуточный вывод: хронисты подтверждают существование на славянском побережье богатого города, способного стать основой сказания, однако одних письменных источников недостаточно для окончательного решения.

Третья и наиболее объемная часть, «О славянском мотиве в немецкой судьбе», значительно расширяет предмет книги. От вопроса о локализации Винеты автор переходит к реконструкции мира северо-западных славян и их вклада в формирование средневековой Германии. Главный тезис выражен провокативно, но по существу плодотворно: «предками современных немцев были не только… германские племена, но и славяне». Эта формула направлена против национальных мифологий, представляющих германскую и славянскую историю как две изначально замкнутые и взаимно исключающие линии. Акунов показывает длительное сосуществование, взаимные заимствования, смешанные браки, германизацию славянской знати и славянизацию отдельных культурных практик. В книге эта тема приобретает не только историческое, но и нравственное значение: память о полабских и поморских славянах не должна служить новому этническому реваншизму, но должна разрушать представление о «чистых» народах и однолинейных национальных судьбах.

Далее следует широкая картина хозяйственной жизни: подсечно-огневое земледелие, выращивание ржи, садоводство, животноводство, охота, рыболовство, заготовка сельди, бортничество, собирательство, кузнечное, ювелирное, гончарное, плотницкое и корабельное ремесло. Эти страницы иногда кажутся удаленными от загадки Винеты, однако выполняют важную функцию. Они отвечают на вопрос, откуда могло возникнуть богатство большого торгового центра. Автор не объясняет процветание города чудом или одной лишь посреднической торговлей, а помещает его в развитый хозяйственный «хинтерланд», снабжавший город продовольствием, сырьем, рабочей силой и ремесленной продукцией. Тем самым легендарная роскошь Винеты возвращается к реальности труда, зависимости и социального неравенства. За золотыми шпилями обнаруживаются земледельцы, ремесленники, рабы, купцы, жрецы и дружинники. В этом отношении книга содержит скрытую социальную критику мифа: богатый город не возникает сам по себе, а строится на сложной системе производства, обмена и подчинения.

Особое место занимает описание общественных отношений. Акунов полемизирует с романтическим славянофильским образом миролюбивой, свободной и почти бесклассовой общины. Он отмечает развитие знати, дружин, храмовых центров и форм эксплуатации, а также подчеркивает, что внешнее давление могло временно объединять общество, но не отменяло внутренних противоречий. Один из наиболее концептуально значимых тезисов книги звучит так: «в основе всех военно-политических конфликтов лежали не столько этнические, сколько социальные противоречия». Формулировка, вероятно, чрезмерно категорична, поскольку этнические, религиозные, династические и социальные факторы в Средневековье невозможно полностью развести, однако она позволяет автору избежать примитивной схемы «добрые славяне — злые германцы». Славянская знать могла призывать германских союзников против собственных соплеменников, христианские правители вступали в союзы с язычниками, а межэтнические династические браки были гораздо привычнее, чем браки между аристократами и крестьянами одного народа. Эта демифологизация — одна из наиболее зрелых сторон труда.

Большой массив раздела посвящен религии балтийских славян. Читатель знакомится со святилищами Арконы, Ретры и Щетина, с культами Святовита, Ругевита, Радегаста-Сварожича, Триглава, Прове, Чернобога и других божеств, с жреческими корпорациями, оракулами, священными конями, гаданиями, воинскими знаменами и храмовыми сокровищами. Автор обильно цитирует Титмара Мерзебургского, Гельмольда и Саксона Грамматика, а затем обращается к фольклорному образу острова Буяна, пытаясь связать его с Руяном-Рюгеном и Арконой. В этой реконструкции особенно важна мысль о том, что языческие святилища были не только культовыми местами. Они являлись политическими центрами, хранилищами богатств, местами гаданий перед войной, получателями торговых пошлин и символами племенного единства. Поэтому их разрушение христианскими войсками означало одновременно религиозный переворот, политическое подчинение и перераспределение экономических ресурсов.

С христианской точки зрения автор регулярно именует языческих богов демонами или «бесами», цитирует слова апостола Павла о «так называемых богах» и описывает уничтожение идолов как повторяющийся сценарий торжества новой веры. Однако его собственная позиция сложнее простого конфессионального осуждения. Он эстетически увлечен языческим миром, подробно и сочувственно рассказывает о его символах, а разрушение Арконы передает через трагическую балладу Толстого «Ругевит». В результате возникает напряжение между догматическим языком отрицания идолопоклонства и культурно-историческим сочувствием к исчезнувшей цивилизации. Само по себе это напряжение продуктивно: христианский историк действительно должен различать религиозную истину и человеческую ценность носителей иной веры. Но Акунов не превращает это различие в развернутую богословскую рефлексию. Он не спрашивает систематически, где проходит граница между евангельской миссией и насильственной сакрализацией завоевания, как оценивать обращение, совершавшееся под давлением, и каким образом церковные институты участвовали в политическом господстве. Книга дает богатый материал для этих вопросов, но оставляет их читателю.

Краткий раздел, посвященный полемике с Иоганном Готфридом Гердером, уточняет историософскую позицию автора. Гердер изображал северо-западных славян трудолюбивым и мирным народом, ставшим жертвой франкской, саксонской и датской экспансии, прикрывавшей торговые интересы христианской религией. Акунов принимает гуманистический пафос этого суждения, но возражает против его этнического упрощения и против представления о славянах как народе, неспособном к эффективной войне. В его интерпретации славяне были не только объектами насилия, но и сильными политическими субъектами, способными разорять Хедебю, совершать дальние морские походы и участвовать в международных коалициях. Особенно убедительно замечание о том, что общественная дистанция между знатным славянином и славянским крестьянином могла быть значительнее, чем между славянским и германским аристократами. Тем самым книга предлагает отказ от моральной географии, в которой добро и зло распределяются по этническим границам.

Раздел «Война, торговля и морской разбой» возвращает исследование к экономическим основаниям ранних городов. Акунов показывает, что процветание балтийских центров возникло на пересечении сухопутных и морских путей, связывавших Скандинавию, славянские земли, Русь, Центральную Европу, Византию и мусульманский мир. В обращении находились зерно, вяленое мясо, шерсть, ткани, меха, соль, металлы, оружие, украшения и, что особенно важно, рабы. Автор не романтизирует этот обмен: торговля «живым товаром» была частью экономики, в которой участвовали язычники и христиане, славяне, норманны, русы и представители церковной среды. Эта сторона книги разрушает идиллический образ международной торговли как мирной альтернативы войне. Военный набег производил товар, пленник превращался в капитал, купец зависел от дружины, а храм мог быть одновременно святилищем, казной и политическим центром.

Затем автор подробно описывает судостроение, типы ладей, грузоподъемность, способы клепки, паруса, скорость, навигацию по солнцу, звездам, ветрам, течениям и береговым ориентирам. Эта техническая обстоятельность оправдана стремлением доказать, что балтийские славяне обладали реальными возможностями для дальнего мореплавания и не уступали северным соседям в морской мобильности. Наиболее емкое обобщение раздела заключено в словах: «граница между морской торговлей и морским разбоем… была крайне зыбкой». В раннесредневековой Балтике один и тот же корабль мог перевозить товары, воинов, дань, переселенцев и пленников; один и тот же вождь мог выступать союзником, купцом, наемником и пиратом. Эта зыбкость помогает понять и судьбу Волина: город богател благодаря открытости морю, но именно море постоянно приносило к его стенам вооруженных конкурентов.

Включение полного текста «Боривоя» Толстого превращает исторический анализ в литературное действо. Баллада изображает славянского морского вождя, разбивающего датских крестоносцев, и возвращает читателя к детскому источнику авторского увлечения Винетой. С академической точки зрения столь пространная вставка нарушает пропорции исследования, но в композиционном отношении она раскрывает одну из главных тем книги — борьбу исторического факта и национально-романтического образа. Акунов знает, что Боривой Толстого не может служить источником по XII веку, и все же использует его как свидетельство русской культурной памяти о балтийских славянах. Последующие примеры славянских набегов на Хедебю, Конунгахелу и датское побережье окончательно закрепляют тезис о взаимности насилия. Христианские крестовые лозунги могли освящать завоевание, но языческие славяне также грабили, порабощали и уничтожали города. Нравственная оценка истории не может быть заменена этнической солидарностью.

В заключении автор собирает разрозненные нити и формулирует итоговую гипотезу. Он допускает реальное существование богатого многоэтничного торгового города, связанного с внешним миром мореходами, защищенного дружиной и сакральной властью жречества, но отказывается от буквального поиска мраморных дворцов на морском дне. «Наиболее убедительной» ему представляется гипотеза, согласно которой городом, названным Адамом Бременским Юмной или Юмне, «был Волин». В пользу этого говорят масштаб поселения, протяженные причалы, многочисленные ремесленные и торговые находки, развитая хозяйственная округа, следы пожаров, упоминания волинцев в источниках и длительная память о разрушениях. Гибель Винеты оказывается коллективным воспоминанием об упадке Волина, наложенным на реальные наводнения и христианскую притчу о наказанном богатстве. Автор не считает вопрос окончательно закрытым, но предлагает наиболее цельную модель: Винета не была чистой фантазией, однако ее историческое ядро было многократно преображено фольклором.

Приложения выполняют не декоративную, а герменевтическую функцию. «Слепая лошадь» Ушинского возвращает читателя к нравственному измерению города. Винета здесь — не только место торговли, но и община, где вечевой колокол дает право на суд даже безмолвному животному, а неблагодарный богач оказывается подчинен общественному представлению о справедливости. Это образ Винеты, резко отличный от города, уничтоженного за роскошь: в нем сохраняется способность к нравственному суду. Второе приложение, фрагмент из Любора Нидерле о богах балтийских славян, систематизирует религиоведческий материал основной части. Нидерле описывает локальные формы общеславянских божеств, роль жречества, скандинавские и христианские влияния, культовые центры и возможное представление о высшем небесном боге. Приложение полезно тем, что отделяет авторскую образность от более строгой истории религий, хотя и само отражает состояние науки своего времени и не может восприниматься как последнее слово современной славистики.

Наибольшую пользу книга способна принести читателям, которым нужен широкий вход в историю балтийских славян. Студенты богословия и церковной истории найдут здесь значительный материал о миссионерстве, языческих культах, хронистах, религиозной политике городов и христианизации Поморья. Пастыри и образованные миряне могут использовать труд как повод для обсуждения связи между евангельской проповедью и политической властью, опасности сакрализации войны, нравственной двусмысленности богатства и христианской ответственности перед памятью побежденных народов. Историкам культуры будет интересна судьба легенды от средневековых хроник до Ушинского, Лагерлёф и Толстого. Читателю, ищущему интеллектуально насыщенное повествование, книга дает редкое соединение археологии, морской истории, этнографии и литературы. Однако специалисту, нуждающемуся в строго выстроенной современной монографии с исчерпывающей историографией, четкой методологией и постоянным разграничением степени надежности источников, этот труд лучше читать как содержательное историографическое эссе, а не как окончательное научное решение проблемы.

Сильнейшая сторона книги — способность вернуть исчезнувшему миру объем. Винета перестает быть одним названием на карте; вокруг нее возникают поля, мастерские, гавани, рынки, святилища, дружины, монастырские хроники, торговые пути и семейные предания. Автор умеет читать источники сравнительно, замечать несоответствия и не скрывать, что хронисты преувеличивали, копировали друг друга и описывали чужую религию через собственные богословские категории. Не менее ценно его сопротивление этническому манихейству. Он сочувствует исчезнувшим славянам, но не превращает их в безгрешный народ-жертву. Богатство Волина связывается с трудом зависимых людей и работорговлей; славянские мореходы оказываются не только защитниками родины, но и опасными налетчиками. Такая честность особенно важна для церковно-исторического чтения, поскольку она препятствует превращению памяти в идол.

Вместе с тем книга страдает от композиционной неравномерности. Авторские отступления, шутливые ремарки, длинные цитаты, повторения и литературные экскурсы иногда размывают доказательную линию. Между тезисом о Винете и подробным описанием одежды, бань, садовых инструментов или навигационных приемов связь существует, но не всегда достаточно артикулирована. Научная осторожность также распределена неравномерно: рядом с тонкой критикой числа «двенадцать» или картографической традиции встречаются смелые этимологические и географические сближения, например цепочки Винета — Венета — Венеция, Буян — Руян или Аркона как возможный прообраз Винеты, которые требуют более строгой лингвистической и источниковедческой проверки. Убедительность основной волинской гипотезы от этого не исчезает, но читателю приходится самостоятельно отделять ядро аргумента от увлекательных, хотя менее надежных построений.

Отдельного замечания требует и устройство доказательства. Акунов фактически пользуется несколькими уровнями материала — легендой, литературным текстом, поздней картой, средневековой хроникой, археологическим объектом и современной научной гипотезой, — но не всегда формально обозначает различную доказательную силу этих уровней. В результате яркая баллада и отчет о раскопках иногда оказываются в одном повествовательном ряду, хотя выполняют принципиально разные функции. Для популярного исторического эссе это создает живость, но для академического исследования желательно было бы яснее разделить свидетельство о событии, свидетельство о памяти события и позднейшую художественную переработку. То же относится к историографии: книга опирается на значительный массив старых трудов, однако систематического обзора новейших дискуссий о Волине, Йомсборге, этногенезе полабских славян и реконструкции их пантеона читатель не получает. Поэтому многие верные интуиции нуждаются в дополнительной проверке по современной специальной литературе.

Собственно богословская слабость труда состоит в том, что христианская проблематика присутствует повсюду, но редко получает систематическое осмысление. Суд Божий над Винетой, апокалиптический Вавилон, бесовская природа идолов, крещение, миссия, мученичество, крестовые походы и церковное участие в рабовладении образуют мощное поле вопросов, однако автор чаще пользуется ими как языком эпохи или риторической рамкой. Он недостаточно различает христианское учение и действия обществ, называвших себя христианскими; миссионерскую проповедь и военное принуждение; догматическое отрицание язычества и обязанность видеть образ Божий в язычнике; эсхатологический суд и фольклорную идею автоматической кары за материальную роскошь. Особенно нуждалась бы в развитии тема покаяния исторической Церкви за случаи, когда крест становился знаменем экспансии, а обращение сопровождалось политическим насилием. Не менее важен вопрос о рабстве: книга приводит яркие свидетельства участия христиан и церковных лиц в покупке людей, но почти не соотносит их с библейской антропологией и нравственным учением Церкви.

Некоторая концептуальная неопределенность заметна и в отношении язычества. Акунов пользуется традиционным христианским языком «бесов», но одновременно иногда трактует славянскую религию в эволюционистских категориях старой истории религий, где духи постепенно превращаются в богов, а христианство застает систему на стадии упадка. Эти модели не обязательно несовместимы, но нуждаются в объяснении. Богословский анализ должен был бы различить историческую реконструкцию религиозных представлений, оценку идолопоклонства в свете Откровения и пастырское понимание того, как Бог действовал среди народов до их христианизации. Без этого читатель получает богатую феноменологию культа, но не цельное христианское суждение о религиозном опыте балтийских славян.

Несмотря на эти ограничения, «Тайны Балтийской Атлантиды» заслуживают внимательного чтения. Это книга не столько о поиске затонувшего города, сколько о том, как цивилизации исчезают и продолжают жить в именах, легендах, песнях, археологических слоях и памяти соседних народов. Ее важнейший вывод заключается не только в вероятном отождествлении Юмны с Волином, но и в разрушении нескольких удобных иллюзий: богатство не бывает невинным, торговля не всегда противоположна войне, христианизация не всегда тождественна евангелизации, языческий народ не сводится к набору идолов, а национальная история никогда не принадлежит одному этносу. Винета у Акунова становится образом памяти, которая одновременно скрывает и открывает прошлое. Золотые башни легенды не обнаружены, но за ними проступает реальный Волин — большой, многоязычный, религиозно напряженный, трудолюбивый, жестокий и уязвимый город. Именно в этом переходе от волшебной Атлантиды к исторической человеческой общине и состоит главная ценность книги: она не уничтожает легенду критикой, а очищает ее от буквальности, чтобы показать нравственную правду, которую легенда сохранила лучше, чем многие хроники.