Амвросий (Погодин) - Святой Марк Эфесский и Флорентийская уния

Труд архимандрита Амвросия (Погодина) «Святой Марк Эфесский и Флорентийская уния» принадлежит к тому редкому жанру церковно-исторической и одновременно апологетической литературы, в котором строгая источниковедческая работа соединяется с открыто исповедническим, почти житийным пафосом. Книга рождена не из отвлеченного академического интереса, а из вполне конкретной пастырской тревоги середины двадцатого столетия: судя по составу использованных источников — в частности, по ссылкам на двухтомную реконструкцию актов Ферраро-Флорентийского собора, изданную Джозефом Гиллом в 1953 году, — работа писалась не ранее середины 1950-х годов, в ту эпоху, когда экуменические контакты между православными и римо-католическими богословами начали приобретать регулярный и институциональный характер. Автор прямо говорит в предисловии, что именно современная ему готовность некоторых представителей православного мира идти на догматические компромиссы ради видимого единства Церквей и стала непосредственным побудительным мотивом его труда. Погодин формулирует эту тревогу с редкой прямотой: он пишет, что нас разделяет с латинянами прежде всего не различие в экклезиологии и не исторические обиды, а «различие в догматических вопросах: именно отступление Римской Церкви от той догматики, которая была общей раньше и для Западной и для Восточной Церкви», и что соединение Церквей возможно «только на основании одной, единой догматики у обеих Церквей, ибо догматика — это основа, скелет, на котором держится все Тело Церкви». Из этой богословской аксиомы вырастает и метод всей книги: чтобы ответить на вызов компромисса, нужно не изобретать новые аргументы, а дать слово тому церковному учителю, который сам стоял перед этим искушением в его самой острой исторической форме — святому Марку Евгенику, митрополиту Эфесскому, единственному из греческих иерархов, отказавшемуся подписать Флорентийский акт унии 1439 года. Замысел автора, таким образом, тройственен: перевести на русский язык сохранившиеся творения святого Марка, восстановить историческую канву событий, породивших эти творения, и изложить его житие — и все три задачи он сознательно сплетает в единое повествование, а не оставляет разрозненными приложениями.

Чтобы правильно оценить метод автора, необходимо помнить и о том историческом фоне, на котором разворачиваются события, описанные в книге. К середине 1430-х годов Византийская империя представляла собой лишь тень былого величия: под властью василевса Иоанна VIII Палеолога оставался, по сути, один Константинополь с ближайшими окрестностями да несколько владений в Морее, тогда как турки-османы уже стояли у самых стен столицы и с каждым годом сжимали кольцо осады. В этих условиях идея церковной унии с Римом воспринималась императорским двором прежде всего как разменная монета в переговорах о военной помощи Запада — папа и западные государи неоднократно давали понять, что крестовый поход против турок возможен лишь в награду за признание Константинополем римского примата и латинской догматики. Одновременно на Западе шла собственная борьба между папой Евгением IV и не признававшими его Базельским собором, и оба лагеря соперничали за честь принять греческую делегацию и заключить унию под своей эгидой, — обстоятельство, которое Погодин учитывает, объясняя, почему выбор Феррары, а не Базеля, определялся не богословскими, а денежными и политическими соображениями папской курии. Именно в этом контексте — крайней государственной нужды, готовности императора купить военную помощь ценой догматических уступок и упорного нежелания Ватикана поступиться хотя бы одной из своих новых доктрин — святой Марк Эфесский оказывается единственным участником собора, для которого вопрос веры остается безусловно первичным по отношению к любым политическим расчетам, и именно это делает его, по мысли автора, подлинным героем всей драмы, а не просто одним из ее участников.

Композиционно книга выстроена как непрерывное историческое повествование в десяти главах, обрамленное предисловием и эпилогом и снабженное обширным корпусом примечаний, а также приложением, в котором собраны переводы важнейших богословских сочинений и посланий святителя вместе с церковнославянским текстом службы ему. Первая глава задает историческую рамку: она рисует трагическую картину политического положения Византии в последние десятилетия ее существования — государства, культурно и духовно превосходившего современный ему Запад, но политически обреченного, ищущего в церковной унии не столько богословской истины, сколько военной защиты от турецкой угрозы; в ту же главу автор вплетает житие святого Марка от рождения до его выдвижения на роль ведущего греческого богослова на предстоящем соборе. Вторая глава посвящена прибытию греческой делегации в Италию и открытию собора в Ферраре: здесь Погодин подробно разбирает источниковую базу — утраченные акты собора, тенденциозную историю униата Дорофея Митиленского, куда более ценное для реконструкции позиции святого Марка свидетельство диакона Сильвестра Сиропула — и приводит знаменитую речь святого Марка, произнесенную перед папой Евгением IV на одном из торжественных приемов. Это едва ли не самый живой эпизод книги: автор показывает, как Виссарион Никейский называет своего соотечественника «священным и блаженнейшим экзархом сего священного собрания, воистину, мудрейшим и высочайшим богословом», а сам святой Марк, вспоминая свое положение в греческой делегации, скромно замечает: «Будучи подвигнут быть во главе диспута, я…» — и на основании этих свидетельств Погодин убедительно демонстрирует, что миф о святом Марке как об изначальном и озлобленном противнике всякого диалога с латинянами не имеет основания: святитель искренне желал единства, но единства, построенного на истине, а не на дипломатическом компромиссе.

Третья глава переносит читателя к первому по-настоящему острому догматическому спору — вопросу о чистилищном огне, латинском учении, совершенно неизвестном древней неразделенной Церкви. Погодин с большим вниманием восстанавливает саму драматургию первого богословского заседания в храме святого Франциска в Ферраре: кардинал Юлиан Чезарини открывает его пламенной речью в пользу унии, а святой Марк отвечает настолько сдержанно и без всякого воодушевления, что этим вызывает недовольство не только латинян, но и своих же соотечественников, не понимающих его кажущейся вялости. Автор объясняет этот эпизод не недостатком дара слова у святителя — напротив, он приводит свидетельство Георгия Схолария, лично слышавшего проповеди Марка и утверждавшего, что тот «был выше их всех», ибо в его слове слышится «слово самого Сократа или Платона», — а тем, что святой Марк, по благодатному прозрению, уже в этот первый день предвидел не только бесплодность, но и прямой вред предстоящих переговоров для Православной Церкви. Погодин обращает внимание и на то, что сам император Иоанн запретил своим представителям касаться собственно догматических вопросов, желая купить унию общими и обтекаемыми формулами, — деталь, которая проливает свет на всю дальнейшую механику собора: греческая делегация оказалась связана по рукам не только необходимостью спорить с латинянами, но и указаниями собственного государя, для которого церковное единство было лишь ценой за военную помощь. Именно на этом заседании латинская сторона впервые формулирует перечень догматических различий, подлежащих обсуждению, — вопрос об исхождении Святого Духа, об опресноках, о чистилище и о папском примате, — и с обсуждения именно чистилища, наименее принципиального из этих вопросов, собор и начинает свою работу; здесь автор приводит и подробно комментирует оба «слова» святого Марка об очистительном огне, а также ответные тезисы латинской стороны и опровержение греков, прочитанное Виссарионом. Четвертая глава посвящена второму, куда более фундаментальному пункту расхождения — вопросу о законности прибавления «Filioque» к Символу веры; Погодин тщательно восстанавливает историю самого этого прибавления, показывая, как первоначально частная и необязательная богословская формула, направленная против арианства, к двенадцатому веку стала неотъемлемой частью латинской догматики, и приводит трактат святого Марка, направленный не столько против самого учения об исхождении Духа, сколько против самого факта одностороннего изменения общехристианской святыни — Символа веры. Пятая и шестая главы разбирают собственно догматическую сторону спора об исхождении Святого Духа: в пятой автор представляет обширный труд святого Марка, в котором тот собрал свидетельства Писания, деяний Вселенских Соборов и святых отцов в пользу исхождения Духа только от Отца, а в шестой прослеживает, как переговоры о догмате переходят в решительную фазу заключения унии, и приводит «Силлогические главы» святого Марка и его «Исповедание веры» — тексты, в которых богословская аргументация святителя достигает наибольшей систематической строгости. Седьмая глава, отмеченная драматическим известием о смерти константинопольского патриарха Иосифа во время самого собора, обращается к двум новым темам — вопросу о папском примате и вопросу о моменте пресуществления Святых Даров на литургии, — и включает трактат святого Марка, доказывающий, что дары освящаются не одним произнесением слов Спасителя, но последующей молитвой и благословением священника силою Святого Духа, — позиция, прямо противостоящая западной сакраментальной теологии. Особенно показателен в этой главе эпизод с так называемым «предсмертным исповеданием» патриарха Иосифа — документом, найденным будто бы на его столе после кончины и содержавшим полное признание римского примата, латинского учения о чистилище и подчинение папе; Погодин подробно разбирает аргументы за и против подлинности этой бумаги и убедительно показывает, вслед за молчанием о ней у Сиропула и по целому ряду внутренних несообразностей, что документ этот — позднейшая латинская подделка, призванная задним числом освятить унию именем покойного патриарха. Этот эпизод интересен и с методологической точки зрения: здесь автор демонстрирует именно тот источниковедческий критицизм, которого недостает ему в некоторых других местах книги, где симпатии по отношению к святому Марку берут верх над равной взвешенностью по отношению ко всем участникам событий. Восьмая глава повествует о самом заключении унии, о дальнейших требованиях Ватикана и об отъезде греков из Флоренции, сопровождая изложение собственным рассказом святого Марка о соборе и о своем участии в нем — рассказом, ценным именно тем, что он представляет собор глазами единственного греческого иерарха, отказавшегося поставить подпись. Девятая глава переходит к последующей судьбе святителя после Флоренции: не подписав акта унии, святой Марк по возвращении в Константинополь оказывается фактически в изоляции — двор и патриархия держатся униатского курса, а сам святитель подвергается ссылке на остров Лемнос, откуда продолжает вести переписку с единомышленниками и обличать компромисс, не отступая от своей позиции даже под угрозой более серьезных репрессий; Погодин приводит здесь ряд посланий, в которых видна не только богословская непримиримость, но и глубокая пастырская забота святителя о рассеянных и напуганных православных мирянах, лишившихся ясного голоса церковной иерархии. Десятая, самая пронзительная глава книги, повествует о победе его дела, о его физической кончине от рака в 1444 году и о предсмертном обращении к собравшимся друзьям, среди которого выделяется его особое напутствие Георгию Схоларию, будущему патриарху Геннадию II, и ответ последнего святителю. Эпилог подводит итог всему повествованию в тоне уже не столько исторического исследования, сколько богословского и духовного размышления: Погодин пишет, что Флорентийская уния «представляла величайшую опасность для Православной Церкви, какая когда-либо была прежде в истории», ибо она «должна была привести к тому, что Православная Церковь, как таковая, перестала бы существовать», и что среди немногих, не поддавшихся общему течению измены, «особенное, исключительное место занимает святой Марк Ефесский», ставший, подобно преподобному Максиму Исповеднику или преподобным Феодору и Феофану Начертанным в прежние эпохи церковных кризисов, тем единственным человеком, в котором в темный час сохранялась сама Церковь, — ибо, как формулирует автор, «сила Господня совершается в немощи».

За основным повествованием следует обширное прибавление, которое по объему едва ли не превосходит саму историческую часть труда и по-своему не менее ценно. Здесь Погодин помещает полные переводы важнейших посланий святого Марка — окружное послание «всем находящимся на материке и на островах православным христианам», исполненное апостольской ревности о рассеянных по всему греческому миру верных; переписку с Георгием Схоларием, в которой раскрывается вся сложность отношений духовного отца и ученика, чья богословская позиция во время самого собора была куда более примирительной, чем впоследствии; послания к иеромонаху Феофану на Имбросе и к безымянному пресвитеру в Мефони, полные не отвлеченного догматизирования, а живой заботы о душах простых верующих, оказавшихся в водовороте церковной смуты; автобиографическое «изложение» самого святителя о том, как он принял архиерейское достоинство и что произошло на Флорентийском соборе; и, наконец, полный текст последней беседы святого Марка с друзьями у смертного одра вместе с ответом Схолария — тот самый документ, фрагменты которого Погодин уже использовал в десятой главе, но который здесь приводится целиком, во всей своей литературной и духовной силе. Завершает прибавление русский перевод пятнадцатого послания преподобного Максима Исповедника — параллель, которую сам автор проводит в эпилоге, — и составленный им самим церковнославянский текст службы святому Марку Эфесскому, предназначенный для литургического употребления. Это последнее решение особенно ясно показывает, что книга Погодина задумана не как чисто научная монография, а как труд одновременно исследовательский и церковно-практический: автор хочет не только рассказать о святом Марке, но и дать читателю возможность молитвенно призывать его как уже прославленного святого.

Сила этой книги во многом держится именно на цитатах, которые автор органично вплетает в повествовательную ткань, не превращая их в холодную иллюстрацию, а заставляя звучать как живой голос эпохи. Особенно памятны предсмертные слова святителя, обращенные к друзьям, собравшимся у его одра: «Теперь я уже стал ничем; а есть ли что меньшее, чем — ничто?» — фраза, в которой личное уничижение умирающего человека неожиданно превращается в риторическую точку опоры для передачи духовного наследия следующему поколению. Не менее сильна и клятва, данная в ответ Георгием Схоларием, до этого момента державшимся политики компромиссного нейтралитета: «Полностью подтверждая, я говорю тебе пред Богом и святыми Ангелами, невидимо предстоящими ныне нам, и пред находящимися здесь многими и достойными мужами, что я буду во всем вместо тебя и вместо твоих уст…» — эпизод, который Погодин выстраивает как подлинную кульминацию всей книги, поскольку именно в этой сцене передачи знамени исповедничества автор видит богословский смысл всей истории борьбы против унии. Последние слова самого святителя, переданные Иоанном Евгеником, — «Господи Иисусе Христе, Сыне Бога Живого, в руце Твои предаю дух мой» — завершают эту сцену тоном литургического, почти житийного благочестия, вполне сознательно избранным автором.

Круг читателей, для которых этот труд может оказаться наиболее полезным, довольно широк, но отчетливо смещен в сторону тех, кто уже вовлечен в церковную жизнь и богословское размышление, а не в сторону случайного светского читателя. Пастыри и приходские катехизаторы найдут в книге готовый и хорошо документированный материал для разговора о догматических основаниях разделения Церквей — материал куда более живой, чем сухие учебники сравнительного богословия, о недостаточности которых сам автор говорит в предисловии. Студенты богословских школ получат редкую возможность познакомиться в русском переводе с первоисточниками, которые иначе доступны лишь в трудноразыскиваемых томах Миня и «Patrologia Orientalis», причем поданными не изолированно, а в полном историческом контексте их возникновения. Специалисты по церковной истории Византии и по истории Ферраро-Флорентийского собора оценят подробный источниковедческий аппарат — разбор надежности и тенденциозности Сиропула, Дорофея Митиленского и других свидетелей событий, — хотя для них книга будет скорее удобной сводкой, чем оригинальным исследованием. Наконец, миряне, ищущие интеллектуально серьезного, а не сентиментального ответа на вопрос о том, почему православное и католическое богословие расходятся именно в этих, а не в других пунктах, найдут в книге ясное и последовательное изложение — при том понимании, что изложение это отнюдь не беспристрастно и не претендует на равное отношение к обеим сторонам спора. Особую категорию читателей составят и те, кто сегодня, спустя более чем полвека после написания книги, продолжает участвовать в православно-католическом диалоге на официальном или неофициальном уровне: для них труд Погодина ценен не как готовый набор полемических аргументов на все случаи жизни, а как напоминание о том, с какой богословской ответственностью и с каким пониманием цены вопроса подходили к диалогу с Римом лучшие представители православной традиции в пятнадцатом веке, — напоминание, применимое независимо от того, соглашается ли сегодняшний читатель со всеми историческими оценками автора. Менее пригодной эта книга окажется для читателя, ищущего нейтрального, равноудаленного от обеих конфессий изложения событий Флорентийского собора: тому стоит обратиться скорее к трудам самого Гилла или иных светских историков, о которых Погодин сам неоднократно и уважительно упоминает, но чью историографическую позицию он использует лишь как источник фактов, а не как образец для собственного метода.

Прежде чем перейти к итоговой оценке, стоит сказать несколько слов о самом жанре, в котором работает автор, поскольку без этого критический разбор рискует превратиться в предъявление книге требований, которые она сама себе не ставила. Погодин пишет не как беспристрастный историк византинист и не как систематический догматист, а как церковный писатель, сознательно продолжающий древнюю традицию патристической и житийной литературы, в которой изложение исторических фактов всегда служит прославлению подвига святого и назиданию читателя, а не самоцельной реконструкции прошлого «как оно было». В этом смысле его метод роднится не столько с современной ему западной медиевистикой, сколько с самими источниками, которые он переводит и комментирует, — с синаксарями Иоанна Евгеника, с посланиями и словами самого святого Марка, где богословская истина и историческое повествование неразрывно сплетены между собой. Оценивать такую книгу исключительно по меркам светской академической историографии значило бы применять к ней чужой критерий; правильнее судить ее по тому, насколько убедительно она решает поставленную ею самой задачу — сделать творения и подвиг святого Марка Эфесского живым и действенным свидетельством для современного православного читателя.

Достоинства труда Погодина значительны и заслуживают того, чтобы быть названными без оговорок. Прежде всего, это чрезвычайно редкое для русскоязычной литературы сочетание живого исторического повествования с добросовестным переводом первоисточников: вместо того чтобы пересказывать учение святого Марка своими словами, автор дает читателю возможность услышать самого святителя, притом в контексте, который делает эти тексты понятными даже неспециалисту. Во-вторых, источниковедческая база книги солидна: Погодин работает с изданием Луи Пти в «Patrologia Orientalis», привлекает исследования Гилла, Хефеле, Фроммана, критически сопоставляет свидетельства Сиропула и Дорофея Митиленского, не принимая ни одно из них некритически, — и в этом отношении его труд стоит значительно выше дореволюционных семинарских руководств по обличительному богословию, недостаточность которых он сам справедливо отмечает. В-третьих, композиционное решение — сплести житие, историю собора и корпус переводов в единое повествование — оказалось на редкость удачным: читатель не тонет в разрозненных документах, а следует за развитием драмы, в центре которой стоит одна личность, что делает книгу по-настоящему увлекательной даже при её богословской плотности. Нельзя не отметить и литературные достоинства самого перевода: язык, которым Погодин передает греческие тексты пятнадцатого века, — торжественный, слегка архаизированный, но никогда не превращающийся в невнятную кальку с оригинала, — удачно передает риторическую пышность византийской церковной прозы, не утомляя современного читателя. Наконец, самим фактом издания книги автор совершил важное культурное дело: он вырвал творения святого Марка Эфесского из «пыли рукописей», хранившихся в труднодоступных библиотеках и малотиражных научных изданиях, и сделал их достоянием русскоязычного читателя — задача, которую он сам называет своей главной целью и которую он выполнил с очевидным успехом. Показательно и то, что автор не ограничивается сухим перечислением догматических пунктов расхождения, а показывает, как каждый из них проверялся не только на богословскую истинность, но и на человеческую верность: вопрос о чистилище, о Filioque, о папском примате оказывается неотделим от вопроса о личном мужестве или малодушии тех людей, которые должны были дать на него ответ перед лицом государственного и церковного давления, — и именно это придает книге, при всей ее полемической заостренности, подлинную драматическую глубину, редкую для сочинений подобного жанра.

Вместе с тем взвешенный отзыв о книге не может обойти молчанием и ее слабые стороны, которые в значительной мере являются прямым следствием ее же достоинств. Погодин с самого начала предисловия заявляет свою апологетическую цель — показать неприемлемость латинского учения и опасность всякого догматического компромисса, — и эта цель определяет угол зрения на все последующее повествование настолько сильно, что книга подчас перестает быть историческим исследованием в строгом смысле и становится скорее житием-апологией, где противники святого Марка — император Иоанн VIII, Виссарион Никейский, униатский патриарх Григорий Мамма — предстают почти исключительно как слабые люди, поддавшиеся политическому расчету или личной выгоде, без попытки понять их позицию изнутри, с той же степенью сочувственного внимания, с которой автор относится к святому Марку. Показательно, что сам Погодин честно признает тенденциозность своих источников — замечает, например, что история Дорофея Митиленского «не всегда беспристрастна», поскольку автор ее был «ревностным униатом, за свой труд получившим денежное вознаграждение от папы», а рассказ Сиропула «со своей стороны не всегда беспристрастен», поскольку принадлежит убежденному противнику унии, — но эта же взвешенность источниковедческой критики не распространяется на собственную позицию автора, которая остается неизменно и без остатка на стороне святого Марка. Второй слабый пункт связан с недостаточным диалогом с современной автору западной историографией: Погодин активно использует фактический материал, собранный такими католическими исследователями, как Джозеф Гилл, но почти не вступает в содержательный спор с их богословскими интерпретациями событий — интерпретациями, которые, естественно, оценивают роль греческих иерархов, пошедших на унию, совершенно иначе. В результате книга остается в известной мере монологичной там, где от зрелого богословского труда середины двадцатого века, писавшегося уже в эпоху набирающего силу экуменического диалога, можно было бы ожидать более прямого и честного вступления в спор с противной стороной, а не только изложения ее аргументов через уста греческих полемистов пятнадцатого столетия. Наконец, сама богословская аргументация против чистилища, папского примата и Filioque представлена в книге почти исключительно через переводы первоисточников с минимальным собственным критическим анализом автора: там, где современный богослов мог бы задаться вопросом, скажем, о степени историчности патристических свидетельств, привлекаемых святым Марком, или о внутренней связности его аргументации против Filioque в свете более позднего тринитарного богословия, Погодин ограничивается пересказом и восхвалением, оставляя читателя без инструментов для самостоятельной критической проверки приведенных доводов. К этому нужно добавить и еще одно наблюдение более общего свойства: сама композиция книги, при всей ее художественной убедительности, оставляет читателя без ясного ответа на несколько неудобных вопросов, которые напрашиваются сами собой из приведенного автором материала. Если святой Марк был, по слову Схолария, оратором калибра Сократа и Платона, а его богословская аргументация была настолько неопровержимой, то почему же из всей многочисленной греческой делегации, включавшей немало образованных и благочестивых людей, унию в конце концов подписали все, кроме одного? Погодин отвечает на этот вопрос преимущественно в категориях личного малодушия, подкупа и государственного принуждения, и в этих категориях, безусловно, есть значительная доля исторической правды, засвидетельствованной и Сиропулом; но читатель, знакомый также и с более сочувственной к унии историографией, вправе ожидать хотя бы краткого обсуждения того, не было ли в позиции сторонников унии — того же Виссариона Никейского, ставшего впоследствии одним из виднейших гуманистов итальянского Возрождения и кардиналом Римской церкви, — какой-то собственной, пусть и ошибочной с точки зрения автора, но не сводимой к простой измене логики. Отсутствие такого обсуждения делает книгу местами похожей на житие, где праведник противостоит безликой массе грешников, а не на историческое исследование, где у каждого действующего лица есть своя, по-своему связная точка зрения. Точно так же и вопрос о степени личной вины императора Иоанна VIII, оказавшегося между необходимостью спасать гибнущее государство и верностью догмату, решается автором едва ли не однозначно в пользу осуждения, хотя сам же Погодин в другом месте признает, что император впоследствии «кается в совершившемся» — признание, которое, казалось бы, требовало более сочувственного психологического анализа трагедии человека, стоявшего перед практически неразрешимой дилеммой. Эти ограничения не отменяют ценности книги как памятника церковно-исторической апологетики и как первого доступного русскому читателю полного свода творений святого Марка Эфесского, но они напоминают о том, что перед нами не беспристрастное академическое исследование, а страстное и глубоко личное свидетельство веры, написанное человеком, который сам считал компромисс в вопросах догмата немыслимым и хотел, чтобы читатель разделил это убеждение вместе с героем его книги.