Анагностопулос - Беседы о литургической жизни Церкви

Книга протопресвитера Стефаноса Анагностопулоса «Беседы о литургической жизни Церкви» принадлежит к жанру, который трудно однозначно классифицировать в рамках современного богословского письма: это не систематический трактат по литургике, не историко-критическое исследование эволюции евхаристического чина и не катехизическое пособие в строгом академическом смысле слова, но живая запись пятидесяти двух вечерних проповедей, произнесённых автором в период с октября 1992 по март 1995 года прихожанам храма святой Варвары в Керацини, портовом районе Пирея. Уже сам факт происхождения текста из устной проповеднической практики определяет очень многое в его строении, интонации и внутренней логике: перед читателем не выстроенная заранее архитектура богословской системы, а постепенное, неделя за неделей, раскрытие смысла Божественной литургии перед конкретной живой общиной, которой отец Стефанос — по его собственному признанию во вступительном слове — не считал себя вправе отказать в этой катехизации, несмотря на то что почитал свой проповеднический дар скромным, а устную речь «бедной, лишённой изящества и полной ошибок». Исторический контекст возникновения книги важен для её понимания: это конец XX века, время, когда в греческом церковном сознании — как, впрочем, и в православном мире в целом — всё отчётливее ощущалась опасность двух взаимосвязанных процессов, о которых говорит в своём предисловии к изданию диакон Владимир Василик: духовного потребительства, превращающего прихожанина в пассивного зрителя богослужения, наблюдающего за таинством со стороны, как за зрелищем, и одновременно клерикализации, отрывающей священника от народа Божия как единого литургического субъекта. Отец Стефанос, к моменту записи проповедей уже несколько десятилетий несший приходское служение, отвечает на этот двойной вызов не отвлечённым догматическим рассуждением, а методом, который правильнее всего назвать экзегетически-мистагогическим: он последовательно разбирает каждое возглашение, каждую ектению, каждое священнодействие Литургии, объясняя его богословский и духовный смысл через святоотеческое толкование — прежде всего через Николая Кавасилу и Симеона Фессалоникийского, — и тут же, без всякого шва между догматическим объяснением и живым свидетельством, вплетает в изложение подлинные, по его уверению, случаи из жизни святогорских монахов, приходских священников и простых мирян: случаи явлений, видений и чудес, сопровождавших совершение Евхаристии на протяжении веков вплоть до недавнего прошлого. Этот метод, по признанию самого автора, был испытан на практике ещё до того, как стал книгой: устные проповеди, записанные на магнитофонную плёнку, разошлись среди верующих ещё в девяностые годы, и лишь спустя почти десять лет, после долгих колебаний и семилетней отсрочки, о которой отец Стефанос прямо пишет во вступительном слове, они были подготовлены к печати богословами и филологами, сохранившими, однако, стилистику живого устного слова.

Стоит сказать несколько слов и о самой фигуре автора, поскольку она напрямую объясняет тональность книги. Протопресвитер Стефанос Анагностопулос — многолетний клирик Элладской Церкви, духовный сын архимандрита Ефрема Филофейского, чьё пространное предисловие открывает книгу и уже своей интонацией — восторженной, слёзной, исполненной благоговения перед «чудом Божественной литургии» — задаёт тот же регистр, в котором выдержаны и сами проповеди. Само посвящение книги — «честному моему старцу, Арх. о. Ефрему Филофейскому», а также «дорогой и любимой спутнице моей жизни, жене Елене» — напоминает о том, что перед нами труд женатого приходского священника, вобравшего в себя, однако, опыт святогорского монашества через своего духовника, что специально отмечает в своём отзыве монах Феоклит Дионисиат, замечая, что отец Стефанос «должен быть благодарен Святой Горе Афон, без воздействия которой на его духовное образование было бы невозможно священнику, к тому же женатому, создать труд такой высокой духовности». Русское издание, выпущенное санкт-петербургским издательством «Алетейя» в 2016 году в переводе А. Крейниной с греческого оригинала, снабжено также обширным разделом сокращений и примечаний, отсылающих к святоотеческим источникам и Священному Писанию, что позволяет читателю, желающему проверить или углубить приводимые автором святоотеческие ссылки, обращаться к первоисточникам напрямую.

Структура книги отражает саму структуру Божественной литургии и потому обладает своей внутренней, почти литургической логикой развития мысли. После вступительного слова и общего введения, в котором отец Стефанос ставит принципиальный экклезиологический вопрос — кто совершает Литургию, священник или вся община, — и отвечает на него так, что этот ответ становится камертоном всей книги («Церковь — это народ, священнослужитель и святой алтарь, то есть Божественная литургия»), изложение делится на три части, соответствующие традиционному делению чина на литургию оглашенных и литургию верных, с заключительной частью, обращающей внимание читателя на вечерню и утреню как подготовительные ступени к литургическому дню, и с приложением, в котором собраны отзывы иерархов и святогорских монахов на греческое издание книги. Первая часть, посвящённая литургии оглашенных, открывается разбором начального возглашения «Благословенно Царство Отца, и Сына, и Святого Духа», в котором автор последовательно вычленяет три смысловых пласта — крестное знамение, возвещение догмата о Пресвятой Троице и провозглашение самого этого триединства как «благословенного Царства», — а затем движется через великую ектению, антифоны, малый вход, Трисвятую песнь, чтение Апостола и Евангелия, сугубую ектению и, наконец, чин оглашенных и кающихся, где автор подробно, с опорой на текст святителя Григория Паламы о порядке принятия оглашаемых, восстанавливает историю древнего института катехумената: трёхлетний срок оглашения, разделение на «просвещаемых», готовящихся к крещению в Пасхальную ночь, и собственно оглашенных, обязанных покинуть храм перед возглашением «елицы ко Просвещению, изыдите». Здесь особенно ощутим педагогический дар автора: он умеет объяснить сложные и полузабытые литургические реалии — например, историю малого входа как некогда самостоятельного вхождения Евангелия в храм, до седьмого века открывавшего собой Литургию, — простым языком, не упрощая при этом богословского содержания, и одновременно не удерживается от прямой пастырской оценки современного положения дел: отмечая, что сегодня «нет диаконов-привратников у дверей храмов» и потому «двери остаются открытыми до конца Божественной литургии», он видит в этом ослаблении древней дисциплины симптом того, что современные христиане «ведут себя как непослушные дети» — суждение по-своему полемичное, но характерное для его общего пастырского пафоса.

Не менее показателен и разбор чтения Апостола, которому предшествует в изложении отца Стефаноса краткое, но насыщенное рассуждение о прокимнах как псаломских стихах, некогда, по свидетельству святого Германа, символически «снимавших покров» с Божественных Тайн, предвозвещённых пророками. Именно здесь автор, разбирая многократно повторяемый в этой части службы возглас «Вонмем», то есть «будем внимать», делает одно из самых горьких и честных признаний всей книги, обращённое равно и к себе самому, и к слушателям: «Вонмем…», и снова «вонмем…», и опять «вонмем», но вопреки частым призывам к вниманию мы не внимаем! Простите меня, но это так!» Это краткое покаянное отступление от основного изложения показывает, что при всей мистической приподнятости повествования отец Стефанос не теряет из виду самой обыденной, самой трудной для приходской практики проблемы — рассеянности внимания молящихся во время чтения Священного Писания, — и не стесняется говорить о ней без прикрас.

Вторая часть, литургия верных, — самая объёмная и, пожалуй, самая насыщенная богословски: молитвы верных, Херувимская песнь, великий вход, просительная ектения, молитва приношения, лобзание любви, Символ веры, святое возношение (анафора), само освящение Святых Даров, поминовения, молитвы перед Причащением, Божественное Причастие как таковое, благодарственные молитвы, заамвонная молитва, отпуст и раздаяние антидора. Именно на этом пространстве книги сосредоточено наибольшее число тех повествований о духовном опыте, которые составляют, по признанию самого автора и рецензентов книги, её главную отличительную черту: не только толкование, но свидетельство. Разбирая великий вход, автор выделяет в нём четыре момента — перенесение ещё не освящённых, но уже предназначенных к освящению Даров со святого предложения через середину храма на престол, возглас о разбойнике благоразумном и поминовение всех предстоящих, встречу Даров верующими и, наконец, их положение на престол, — и здесь же приводит один из самых сильных в книге рассказов: о бедном сельском священнике отце Георгии, беженце из Смирны после её разорения, который, спотыкаясь о худые доски церковного пола во время великого входа, едва не уронил Святые Дары, но был удержан явившейся ему сияющей Госпожой, сказавшей: «Не бойся… я тебя хорошо держу… проходи». Толкуя Херувимскую песнь, отец Стефанос приводит рассказ о явлении отроку Иакову Цаликису — тогда ещё простому монаху, а позднее прославленному в лике святых игумену монастыря святого Давида Эвбейского, — некоей исповедовавшейся ему женщине прекрасного юноши, сидевшего на святом престоле пустого храма и на её изумлённый вопрос ответившего: «Я — Тот, кого ты примешь завтра». Этот эпизод служит автору отправной точкой для утверждения центральной для всей книги мысли: «Божественная литургия — это Божественная драма. Это воссоздание всей Тайны Божественного Домостроительства. Продолжается ужасная Жертва Голгофы, но бескровно». Третья часть, названная автором просто «Заключение», неожиданно расширяет перспективу, обращаясь к вечерне и утрене как символическому воспроизведению творения мира, грехопадения и обетования спасения — три действия, которые отец Стефанос сжато формулирует как «слава творения, горе падения, обещание спасения», показывая тем самым, что смысл Литургии невозможно понять в отрыве от суточного круга богослужения, в котором она составляет кульминацию, но не единственный момент.

Особого внимания заслуживает и раздел, посвящённый святому возношению и самому Освящению Святых Даров, — самый пространный в книге и, вероятно, богословски самый напряжённый. Здесь автор напоминает, что «Совершение Божественной Евхаристии — это не театральное представление», и в подтверждение этой мысли от противного приводит признание одного архиерея, сделанное лично отцу Стефаносу: «Все мы теперь актеры, потому что, к сожалению, не соучаствуем в тех страшных Тайнах, которые совершаются здесь». Эта фраза, сказанная не мирянином, а епископом, о самом себе и о собратьях-священнослужителях, — один из самых обезоруживающе честных моментов книги, поскольку показывает, что критика духовного окостенения и привычной, механической религиозности у отца Стефаноса направлена не только на мирян-«зрителей», но и на само духовенство, включая архиерейский чин. В этом же разделе приводится рассказ о деревенском священнике, который на рождественской Литургии, ожидая сошествия Святого Духа на Дары дольше обычного, вышел из царских врат и, обратившись к своим односельчанам со словами «Святой Дух не сходит… Простите меня, односельчане, ибо я грешен!», ожидал вместе с народом, пока не увидел, как «Голубь молнией спускается из-под купола церкви и парит над Святыми Дарами». Переходя далее к разделу о Божественном Причащении — также один из самых обширных в книге, — отец Стефанос заостряет уже не мистический, а пастырски-практический вопрос, крайне актуальный для приходской жизни: вопрос о тех, кто присутствует за Литургией, но воздерживается от Причастия. «Какое пренебрежение выказывают Господу те, кто присутствуют на богослужении, но, к сожалению, не причащаются», — пишет он, добавляя, что чаще всего причина этого — не серьёзное препятствие совести, а «неведение в вопросах веры». Здесь книга неожиданно смыкается с давней и не вполне закрытой в греческом православии дискуссией о частоте Причащения, восходящей ещё к спорам колливадов конца XVIII века, хотя сам автор, как будет сказано ниже, эту историческую полемику напрямую не называет и не разворачивает.

Что касается самого метода включения повествовательного материала, то он у отца Стефаноса продуман тщательнее, чем может показаться при поверхностном чтении. Автор прямо оговаривает в предисловии, что все свидетельства, положенные в основу проповедей, — будь то рассказы старцев Святой Горы, записи из патериков и житий, или случаи, которые он сам слышал за свои сорок три года священнического служения от «старцев и священников-аскетов, от смиренных приходских священников, от монахов со Святой Горы Афон и от простых, но благочестивых христиан», — проверялись опытными духовниками, «во избежание дьявольского обмана, заблуждений и простых фантазий». Эта оговорка существенна, потому что без неё книга рисковала бы превратиться в неконтролируемое собрание благочестивых легенд; с ней же читатель получает — по крайней мере, в намерении автора — некоторый критический фильтр, хотя, как будет сказано ниже, этот фильтр остаётся скорее декларативным, чем методологически прозрачным для стороннего читателя. Один из наиболее показательных примеров этого повествовательного метода — рассказ о священнике Антонии Тцигасе, служившем в храме пророка Илии в Кастелле: во время освящения Даров на его руку упала капля Крови, и, как пишет автор, «такой страх, такой ужас, такое удивление охватило его, что отец Антоний не мог произнести и слова». Реакция правящего архиерея, митрополита Хризостома, узнавшего об этом случае, передана автором с особой силой: владыка целовал руку священника не потому, что чтил его сан, но потому, что «испил с руки твоей Кровь Божию», и, по свидетельству отца Стефаноса, «заплакал». Подобные повествования — а в книге их, по словам рецензента, монаха Феоклита Дионисиата, около двухсот — служат не украшением текста, а его богословским нервом: они должны убедить читателя в том, что Евхаристия есть не символ и не воспоминание в психологическом смысле, а подлинное, реальное, хотя и таинственное событие преложения хлеба и вина в истинные Тело и Кровь Христовы. Эта мысль формулируется автором предельно ясно уже во введении: «Божественную литургию не задумали и не создали ни люди, ни апостолы. Это великое и непостижимое Божественное Таинство, которое установил Сам Господь наш Иисус Христос в вечер Великого Четверга». Той же цели служит и толкование возгласа «Станем добре, станем со страхом», которым открывается святое возношение: отец Стефанос связывает этот призыв с падением денницы, восставшего против Бога из гордыни и увлёкшего за собой часть ангельского воинства, и представляет само возглашение как отзвук архангельской трубы Михаила, некогда возвестившей ангелам о низвержении сатаны, — толкование, которое переводит формальный литургический возглас в план космической духовной драмы и тем самым сообщает молитвенному стоянию верных подлинно экзистенциальное напряжение. Наконец, разбирая Символ веры и предшествующее ему возглашение «Двери, двери, премудростью вонмем», автор напоминает о древней дисциплине арканы, ссылаясь на евангельскую заповедь не бросать жемчуга свиньям и на «Апостольские постановления», предписывавшие диаконам стеречь двери храма, чтобы «не взошёл кто неверующий или непросвещённый», — экскурс, который у современного читателя невольно вызывает вопрос о том, насколько применима подобная дисциплина к сегодняшней приходской реальности, вопрос, который сам автор оставляет, впрочем, скорее риторическим, чем практическим.

Аудитория, которой адресована книга и которой она способна принести наибольшую пользу, определяется прежде всего тем пастырским контекстом, в котором она родилась. В первую очередь это, конечно, приходские священники, ищущие материал и метод для собственной катехизической работы: книга даёт готовую, проверенную временем модель разговора с общиной о смысле Литургии, модель, соединяющую догматическую точность с эмоциональной убедительностью живого свидетельства, — недаром протопресвитер Евангелос Копанакис в своём отзыве на книгу отмечает, что она «ясно определяет, каково место каждого из нас в этом Божественном и небесном порядке». Во вторую очередь это миряне, ищущие не столько интеллектуального объяснения, сколько духовного разогрева своего литургического опыта, — те, для кого механическое, привычное присутствие на воскресной службе стало опасностью, требующей врачевания через новое, обновлённое понимание того, что происходит у престола. Отец Стефанос сам формулирует эту цель во вступительном слове: он хотел «привести народ Божий к более живому, более горячему и истинному соучастию в Таинстве Причастия». В третью очередь пользу от книги получат студенты богословских школ и семинарий, которым она может служить не заменой систематических курсов литургического богословия, а живой иллюстрацией к ним, конкретизацией святоотеческих формул Кавасилы и Симеона Фессалоникийского через призму пастырского опыта Новейшего времени. Отдельную и вполне почтенную категорию читателей составляют люди, интересующиеся православной агиографией и мистикой как таковой: обилие рассказов о видениях, благоуханиях и явлениях нетварного света делает книгу интересной и в этом более узком жанровом отношении, сближая её с традицией святогорских патериков и афонских сборников чудесных случаев. При этом стоит сразу оговорить и то, кому книга может подойти в меньшей степени: читателю, ищущему академического, историко-критического анализа формирования евхаристического канона, сравнительной литургики или содержательного диалога с западной сакраментологией, здесь искать почти нечего — этот пласт проблематики автором сознательно оставлен в стороне, о чём он сам предупреждает в самом начале: «В своей книге я не буду пытаться решить литургические и исторические вопросы. Но мы попытаемся, все вместе, понять, прожить и пережить Божественное Священнодействие».

Сильные стороны книги отца Стефаноса очевидны и признаны практически единодушно в отзывах, помещённых в само издание, — а эти отзывы, принадлежащие нескольким митрополитам Элладской Церкви и афонским монахам, сами по себе представляют интересный документ рецепции труда внутри греческой церковной среды. Прежде всего, это редкое для современной пастырской литературы соединение экклезиологической строгости с мистическим горением. Отец Стефанос настойчиво, почти с полемическим упорством возвращается к мысли о том, что Литургия совершается не священником в одиночестве, а всей общиной, — мысли, которая в условиях реальной приходской практики XX и XXI веков нередко вытесняется либо клерикальным изоляционизмом, либо, напротив, обмирщением богослужения. Формулировка, которую приводит в своём предисловии диакон Владимир Василик, цитируя автора, стоит того, чтобы привести её ещё раз, поскольку она задаёт тон всей книге: «Когда мы находимся внутри храма и происходит Божественная литургия, мы являемся не просто зрителями. Мы можем быть зрителями на футбольном матче или перед телевизором. На Божественной литургии мы не являемся зрителями». Второе несомненное достоинство книги — последовательная защита реалистического, а не символико-психологического понимания Евхаристии как Голгофской Жертвы, приносимой бескровно, но действительно; в эпоху, когда — по наблюдению самого рецензента предисловия — распространяется «полупротестантское благодушное представление о Литургии и Евхаристии лишь как о пире, как о братской трапезе», книга Анагностопулоса выступает решительным богословским противовесом. Третье достоинство — доступность языка при сохранении богословской точности: автор не боится сложных догматических формулировок, но неизменно разворачивает их так, чтобы они были понятны человеку без специального образования, и в этом смысле книга продолжает лучшую традицию православной гомилетики, ориентированной на реальное, а не воображаемое собрание слушателей. Четвёртое достоинство, о котором стоит сказать особо, — цельность и последовательность самого метода изложения: почти четыреста страниц толкования выстроены по строгому порядку самого чина Литургии, без произвольных отступлений от литургической канвы, так что книгу можно использовать буквально как последовательный комментарий, открывая нужный раздел непосредственно перед соответствующим моментом службы. Наконец, нельзя не отметить и историко-документальную ценность собранных отцом Стефаносом свидетельств: даже если относиться к части из них с осторожностью, как совокупность устного предания афонских старцев, приходских священников и мирян второй половины XX века эти рассказы представляют собой заслуживающий внимания материал для будущих исследователей народной религиозности и агиографической традиции современного греческого православия.

Вместе с тем взвешенный анализ книги требует указать и на её слабые стороны, причём не столько случайные, сколько проистекающие из самой природы жанра, в котором она написана. Прежде всего, книга сохраняет — и в этом одновременно её обаяние и её ограничение — черты устной проповеди: композиционные повторы, отступления, обилие риторических вопросов и восклицаний, которые в живом произнесении работали на слушателя, но при чтении подряд, тем более объёмом в пятьсот с лишним страниц, могут утомлять и создавать ощущение недостаточной композиционной строгости. Более существенная проблема связана с методом верификации того огромного корпуса чудесных свидетельств, вокруг которого выстроено изложение. Автор, как уже говорилось, уверяет читателя, что все рассказы проверены «опытными Исповедниками», однако для стороннего, тем более нецерковного или инославного читателя эта гарантия остаётся исключительно декларативной: имена большинства информаторов не называются («мне рассказал один священник», «один мой родственник поведал»), а критерии, по которым духовник отличает подлинное действие благодати от прелести или психологического самовнушения, в тексте не раскрываются вовсе. Между тем сама православная аскетическая традиция — та же святогорская традиция, к которой апеллирует автор, — придаёт вопросу различения духов (диакрисис) огромное значение и относится к рассказам о видениях с гораздо большей осторожностью, чем это может показаться при чтении данной книги, где чудесные явления следуют одно за другим с почти документальной регулярностью. В этом смысле критический читатель вправе спросить, не рискует ли обилие сверхъестественных случаев — при всей их благочестивой мотивации — сместить духовный акцент с трезвенного, повседневного, часто незаметного присутствия благодати в Таинстве на экстраординарное и чудесное, создавая у менее искушённого читателя невольное ощущение, что подлинное литургическое переживание непременно должно сопровождаться видением света или благоухания, тогда как святоотеческая традиция, включая цитируемых самим автором Кавасилу и Симеона Фессалоникийского, скорее настаивает на достаточности веры и покаяния независимо от каких бы то ни было чувственных подтверждений. Показательно в этом отношении само предисловие иеромонаха Феоклита Дионисиата, которое, при всей своей похвале, невольно фиксирует именно эту особенность книги как «новшество»: он пишет о «описании двухсот Божественных опытов откровений, сопровождаемых бесконечным сиянием нетварного Света», признавая тем самым, что перед нами не столько типическое, сколько экстраординарное собрание случаев, статус которых в общей экономии духовной жизни остаётся богословски не вполне прояснённым в самом тексте. Ещё одна лакуна книги — практически полное отсутствие диалога с современной литургической наукой: вопросы датировки и эволюции анафоры, соотношения различных редакций Литургии Иоанна Златоуста, сравнительно-литургический материал, накопленный в XX веке трудами таких исследователей, как Хуан Матеос или Роберт Тафт, остаются вне поля зрения автора, что, разумеется, не входило в его задачу — он сам предупреждает об этом, — однако сужает круг тех, для кого книга может стать первым и единственным источником по теме. Заслуживает внимания и то, что вопрос о частоте Причащения — один из самых острых и дискуссионных в греческом православии XX века со времён коливадского движения и последующей полемики о духовной подготовке к Таинству — затрагивается автором лишь косвенно, через акцент на «чистой совести» как условии достойного причащения, но не получает развёрнутого рассмотрения в свете этой более широкой церковно-исторической дискуссии, которая читателю, знакомому с историей греческого приходского благочестия, покажется удивительно обойдённой стороной. Наконец, стоит отметить и определённую конфессиональную полемическую заострённость текста, выраженную в резком противопоставлении православного понимания Евхаристии «полупротестантскому» — формулировка, которая, будучи понятной в контексте внутригреческой полемики конца XX века, лишена того нюансированного знания реальной множественности западных сакраментальных богословий, которое сделало бы эту критику более убедительной для читателя, знакомого с данным материалом не понаслышке.

В итоге «Беседы о литургической жизни Церкви» следует признать трудом значительным именно в своём жанре — жанре пастырской мистагогии, восходящем через века к тем же Кавасиле и Симеону Фессалоникийскому, но обновлённом живым опытом греческого приходского и святогорского благочестия второй половины XX века. Эта книга не претендует и не должна оцениваться по меркам академической литургики, но в границах своей задачи — вернуть современному, зачастую равнодушному или потребительски настроенному прихожанину благоговейный трепет перед тем, что совершается на престоле, — она справляется убедительно, а во многих местах и вдохновляюще. Для священника, готовящего катехизические беседы, для мирянина, желающего вникнуть в смысл богослужения, за которым он молится уже, быть может, не первое десятилетие, и для студента богословской школы, ищущего живую иллюстрацию к сухим формулам догматики, книга отца Стефаноса Анагностопулоса заслуживает внимательного и благодарного, хотя и не лишённого критической трезвости, чтения.