Поиск
Настройки
Тема

Анисов - Шишкин

Анисов - Шишкин
Это обзор книги «Анисов - Шишкин» Перейти к книге

Биография Ивана Ивановича Шишкина, написанная Львом Анисовым для серии «Жизнь замечательных людей», принадлежит к тому типу жизнеописаний, в которых автор не скрывает своей любви к герою и не стремится к холодной отстраненности академического искусствоведения. Перед нами не монография о стиле и технике пейзажной живописи второй половины XIX века, а повествование о человеке, который, выйдя из православной по укладу купеческой Елабуги, сумел стать первым по-настоящему национальным певцом русского леса. Контекст, в котором разворачивается книга, двоякий. С одной стороны, это история русского искусства эпохи Великих реформ: кризис академизма, «бунт четырнадцати», рождение Товарищества передвижных художественных выставок, поиски национальной школы живописи, противостояние «петербургского» и «московского» начал. С другой стороны, это история духовная, и именно она составляет, по замыслу автора, подлинный стержень книги. Анисов последовательно утверждает, что пейзаж Шишкина был не просто фиксацией видимого, а формой созерцания, в которой русский человек XIX века узнавал Божий мир, сотворенный и благословенный. Главный вызов, который ставит перед собой автор, можно сформулировать так: показать, что «реализм» Шишкина, который советская критика долгое время толковала в духе позитивизма и народнической социальности, коренится в глубоко религиозном мировосприятии, в аскетической дисциплине труда и в той «тихой» православной культуре провинциальной России, из которой художник вышел. Метод автора — сплошное документальное повествование, построенное на письмах самого Шишкина, его родных и друзей, на дневниках и воспоминаниях современников, на отзывах прессы и архивных материалах, многие из которых вводятся в широкий оборот впервые. Документ здесь не столько анализируется, сколько вплетается в беллетризованную ткань рассказа, где лирические пейзажные зарисовки соседствуют с подробными выписками из переписки.

Стоит сказать несколько слов и о месте этой книги в традиции. Жизнеописание Шишкина появилось в серии «Жизнь замечательных людей» не впервые, и нынешнее издание принадлежит тому же автору, который на протяжении многих лет возвращался к своему герою, дополняя рассказ новыми находками из семейных собраний, музейных фондов Елабуги и петербургских архивов. Такая многолетняя верность одному герою ощущается на каждой странице: Анисов знает своего Шишкина не по каталогам, а почти как близкого человека, и это одновременно и сила, и слабость книги. Композиционно книга выстроена строго хронологически и делится на пятнадцать глав, каждая из которых носит образное название — то цитату из письма, то название картины, то метафору жизненного этапа. Так возникает своего рода «биография в картинах», где этапы жизни художника совпадают с вехами его творчества, а названия глав — «Полдень», «Родник в лесу», «Рожь», «Холсты» — одновременно отсылают и к полотнам, и к душевным состояниям героя. Этот прием задает книге цельность и музыкальность, хотя порой подчиняет логику биографического исследования логике лирического повествования.

Первая глава, «На родине», открывается неожиданно широким историческим вступлением: путешествием капитана Петра Рычкова, описывавшего в 1769 году окрестности Елабуги, рассказом о камской торговле, о купеческом быте и о древних поселениях Прикамья. Автор будто бы нарочно отодвигает появление героя, чтобы читатель прежде увидел землю, которая его родила. Отец художника, Иван Васильевич Шишкин, предстает человеком редкой для купеческой среды образованности: краеведом, археологом-любителем, автором истории родного города, строителем городского водопровода. Именно отец, по мысли Анисова, заложил в сыне ту любовь к знанию, к старине и к родной земле, которая позднее станет основой его искусства. Мать же, напротив, воплощает трезвую купеческую практичность, и ее горькое восклицание «Никогда еще в роду Шишкиных не было художника!» превосходно передает драму выбора, вставшего перед юношей. Глава завершается решающим благословением отца и отъездом двадцатилетнего Ивана вместе с зятем Дмитрием Стахеевым в Москву в начале 1852 года. Уже здесь задается основная интонация книги: судьба художника понимается как призвание, которое требует от человека твердости, смирения и послушания, но и опирается на родительское благословение как на нечто сакральное.

Вторая глава, «В Москве», посвящена годам учения в Московском училище живописи и ваяния. Это одна из самых насыщенных частей книги: автор подробно описывает круг наставников, прежде всего Аполлона Николаевича Мокрицкого, ученика Венецианова и друга Брюллова, чьи педагогические принципы стали для Шишкина нравственным и профессиональным ориентиром. Анисов воссоздает атмосферу московской художественной молодежи начала 1850-х годов, дружбу Шишкина с Гине и Джогиным, их совместные походы на этюды в Сокольники и Останкино. Особенно ценны приводимые автором выписки из ученических тетрадей Шишкина, где юноша формулирует принципы, которым останется верен всю жизнь. Здесь же звучит одна из ключевых мыслей, ставшая своеобразным девизом его творчества: «Главнейшее для пейзажиста есть прилежное изучение натуры — вследствие сего картина с натуры должна быть без фантазии». Эту максиму Анисов обоснованно рассматривает как исток шишкинского метода, в котором верность натуре понимается почти как нравственный долг перед Творцом, а не только как профессиональная установка. Глава заканчивается отъездом Шишкина в Петербург, в Академию художеств, с наставлением Мокрицкого о мудрости человека, который умеет «извлекать большие выгоды из капитала драгоценного времени».

Третья глава, носящая название «Есть, есть Бог на свете», рассказывает о первых академических годах. Петербург не производит на провинциала благоприятного впечатления, он чувствует себя в столице чужим, однако Академия становится для него местом подлинного становления. Автор с живым юмором описывает профессора Алексея Тарасовича Маркова, прозванного студентами «Колизеем Фортунычем», характеризует академическую систему с ее культом классики и пренебрежением к «низкому» жанру пейзажа. Тем значительнее оказывается успех Шишкина, который уже к концу первого года получает серебряную медаль за рисунки карандашом. Название главы взято из его письма родителям, и Анисов делает это восклицание символом целого периода: молодой художник, поначалу терзаемый сомнениями, вдруг ясно ощущает, что его путь благословлен свыше. Глава насыщена бытовыми подробностями — от найма квартиры на Пятой линии Васильевского острова до новостей из Елабуги, где на средства купца Стахеева был основан монастырь, — и эта бытовая плотность составляет одно из несомненных достоинств книги.

Четвертая глава, «На Валааме», занимает в композиции книги особое место, и автор явно считает валаамский опыт поворотным в духовной биографии художника. Сначала Анисов подробно рассказывает о Дмитрии Ивановиче Стахееве, муже сестры Шишкина, человеке благочестивом, сочинявшем стихи и описавшем елабужский пожар 1850 года. Стахеев становится для Шишкина тем «укрепителем духа», без которого юноша мог бы не выдержать сомнений ученичества. Затем повествование переносится на Валаам, куда Шишкин отправляется на летнюю практику. Монастырская жизнь, строгий уклад, тишина северного леса, гранитные скалы Ладоги производят на него неизгладимое впечатление. Автор описывает, как монахи видели высокую фигуру петербургского художника, уходившего «штудировать природу» в глубину леса, и подчеркивает, что на острове Шишкин «как бы воскрес духом». Валаамские работы, принесшие ему затем большую золотую медаль, Анисов трактует не только как профессиональную победу, но и как плод внутреннего обновления, связанного с соприкосновением с монашеской традицией.

Пятая глава, «В Петербурге. Друзья и знакомые», вводит читателя в круг петербургских связей Шишкина после Валаама. Художник признается, что привыкает к городу с трудом, так сжился он с тишиной монастыря. Автор описывает его товарищей и покровителей, академические конкурсы, первые выставки, на которых рисунки Шишкина замечает строгая критика. Здесь же звучит авторское размышление о природе подлинного художественного успеха: картины, по словам Анисова, должны говорить сами за себя, и никакие заказные хвалебные статьи не помогут произведению, написанному без любви. Этот пассаж показателен для всей книги, в которой этическая оценка искусства постоянно сопровождает эстетическую.

Шестая глава, «Жизнь прекрасно тихая, безмятежная», рассказывает о последних годах академического учения и о получении большой золотой медали, дававшей право на заграничное пенсионерство. Автор с явным удовольствием приводит письма Шишкина, где тот с почти детской гордостью сообщает, что «всех своих сверстников зашиб совершенно», и с принципиальной твердостью заявляет, что у него «решительно никакой протекции» нет и быть не может. Однако значительная часть главы посвящена совсем иному сюжету — засилью иностранцев в русском искусстве XVIII–XIX веков. Анисов подробно перечисляет иноземных живописцев при дворе, говорит о дорогих антикварных магазинах, о моде на заграничных учителей рисования в знатных семьях, о влиятельных постах в Академии, Эрмитаже и Дирекции императорских театров, отданных иностранцам. Этот экскурс служит фоном, на котором утверждается значение шишкинского «русского пейзажа», однако, как будет сказано ниже, он же является и одним из наиболее спорных мест книги.

Седьмая глава, «В Европе», посвящена заграничному пенсионерству 1862–1865 годов. Шишкин едет через Берлин в Мюнхен, затем в Цюрих, где работает у известного анималиста Рудольфа Коллера, а затем в Дюссельдорф. Автор подробно пересказывает его дневник, полный наблюдений над немецкой жизнью, над грязными рисовальными классами Берлинской академии, над выставками и мастерскими. С теплым юмором Анисов приводит семейное предание о том, как Шишкин, не зная языка, заказал в пароходном ресторане блюдо с самым длинным названием в надежде, что оно окажется самым сытным. Европа, однако, не очаровывает художника: он тоскует по России, по ее лесам, и в этом автор видит доказательство органической связи его таланта с родной землей.

Восьмая глава, «Возвращение», рассказывает о дюссельдорфском успехе Шишкина, о выставках его рисунков пером в Дюссельдорфе, Бонне, Ахене и Кельне, о внимании европейской прессы и о решении вернуться на родину. Здесь же автор говорит о начавшемся в России общественном интересе к национальному пейзажу, о конкурсах Общества поощрения художников и о требовании графа Строганова, чтобы «как пейзаж, так и жанр» были русскими. Возвращение Шишкина подается как возвращение блудного сына, который, познав чужие земли, окончательно осознал свою принадлежность родной природе.

Девятая глава, «Полдень», охватывает середину 1860-х годов и открывается описанием покушения Каракозова на Александра II в апреле 1866 года. Этот исторический фон нужен автору, чтобы показать нарастающую духовную смуту в русском обществе, на которую чуткие современники отвечали тревогой. Анисов цитирует дневник цензора Никитенко, вспоминает разговоры о безбожии и разврате, охвативших общество. На этом фоне жизнь Шишкина предстает островом тихой, трудовой нормальности. В эти годы складывается артель художников, Шишкин сближается с Крамским, вступает в брак с Евгенией Александровной Васильевой, сестрой талантливого пейзажиста Федора Васильева. Глава завершается картиной домашнего уюта: Иван Иванович — радушный хозяин, «душа общества», вокруг которого собираются товарищи.

Десятая глава, «События житейского рода», рассказывает об успешном 1868 годе, когда Шишкин выставляет работы на Всемирной выставке в Париже, получает звание профессора (так и не утвержденное великой княгиней Марией Николаевной, предпочевшей наградить его орденом), начинает преподавать и обретает прозвище «царь леса». Центральное место в главе занимает судьба Федора Васильева — гениального юноши, шурина Шишкина, умершего от чахотки в Ялте в 1873 году. Автор с большим тактом описывает горе семьи и заботы Шишкина о посмертной выставке Васильева. Иронично-горькое замечание Крамского о том, что Шишкин «три месяца уже кусает ногти», точно передает состояние художника, который не умеет быть без дела, но лишен возможности работать.

Одиннадцатая глава, «Родник в лесу», — самая трагическая в книге. В марте 1874 года умирает жена художника, затем один за другим уходят дети. Анисов не скрывает тяжелого пути, которым Шишкин переживал утрату: он искал утешения в вине, становился резок, озлоблен, срывался на окружающих. Эти страницы написаны с большой человеческой правдой, и автор не пытается приукрасить своего героя. Однако именно здесь он находит и образ исцеления: картина «Родник в сосновом лесу» и «Первый снег», созданные после пережитой катастрофы, толкуются как свидетельство постепенного возвращения души к свету. Лирическое авторское отступление о снеге, который «прикроет черноту», и на душе становится «светло», принадлежит к лучшим страницам книги и превосходно соединяет пейзажный и духовный планы повествования.

Двенадцатая глава, «Рожь», рассказывает о создании одной из самых знаменитых картин Шишкина. Автор вводит фигуру Адриана Прахова, молодого историка искусства, чьи лекции о национальном в искусстве вызвали полемику со Стасовым и оживили художественную среду. На этом фоне показана работа над «Рожью», ставшей, по общему признанию, событием VI передвижной выставки 1878 года. Здесь же описывается поездка Шишкина в Париж на Всемирную выставку вместе с Крамским, Литовченко и другими товарищами; приводятся суждения художника о барбизонцах — Руссо, Коро, Добиньи, — которых он высоко ценил, и о новой французской школе, в которой «почти не на чем отдохнуть». Анисов тонко отмечает, что в «Ржи» соединились зрелое мастерство и обретенная после испытаний внутренняя тишина.

Тринадцатая глава, «Ученики», раскрывает педагогический дар Шишкина. Автор приводит знаменитое письмо Крамского к Третьякову: «Возьмите Шишкина. Это ли не учитель?» Крамской утверждает, что Шишкин способен «забрать 5, 6 штук молодежи, уехать с ними в деревню и ходить на этюды», и противопоставляет такой живой школе казенную Академию, из которой «в 10 лет» вырывается «один, наполовину искалеченный». Анисов подробно рассказывает об учениках — Ольге Лагоде, Александре Шильдере, Николае Хохрякове, — о щедрости Шишкина, дарившего начинающим художникам свои рисунки и этюды. Глава завершается вторым браком Шишкина с его ученицей Ольгой Антоновной Лагодой, чьи работы были замечены на передвижных выставках.

Четырнадцатая глава, «Холсты», посвящена зрелому творчеству 1870–1880-х годов. Автор перечисляет созданные картины — «Святой ключ», «Пчельник», «Чернолесье», «Зорька», «Сосновый бор», «Горелый лес», «Лесной ручей», — описывает многочасовой рабочий день художника, его привычку уходить в лес с топором, жизнь на даче в Сиверской, офорты, вызывавшие восхищение в Европе. Здесь же рассказывается о «средах» передвижников в доме Шишкина и о беседах с конференц-секретарем Академии графом И. И. Толстым. Глава завершается размышлением о картине «Утро в сосновом лесу», в которой автор усматривает итог всего пути художника.

Пятнадцатая глава, «Последнее десятилетие», начинается с истории «Утра в сосновом лесу», медведей на котором написал по эскизу Шишкина Савицкий, впоследствии снявший с картины свою подпись. Анисов дает собственное толкование этого эпизода: Савицкий, по его мнению, понимал, что его предложение изобразить медведей было лишь поводом для создания полотна гораздо более глубокого содержания. Далее рассказывается о реформе Академии художеств в 1890-е годы, о последних картинах — прежде всего о «Корабельной роще», купленной государем. Автор формулирует итоговую мысль книги: Шишкин, «в сущности, всю жизнь писал одну картину, шлифуя и совершенствуя мастерство», пытаясь выразить радость, испытанную в детстве, «когда душа соприкоснулась с божественной красотой, разлитой в природе». Финал книги — смерть художника за мольбертом 8 марта 1898 года, во время работы над задуманной картиной «Краснолесье», отпевание «раба Божьего Иоанна» в академической церкви и надгробное слово Репина, назвавшего Шишкина непревзойденным мастером русской пейзажной живописи. Книгу дополняют основные даты жизни художника и краткая библиография, а также обширные цветные и черно-белые вклейки с портретами, фотографиями и репродукциями.

Отдельно следует сказать о языке и оформлении издания. Анисов пишет простым, местами нарочито «народным» слогом, с инверсиями и разговорными оборотами («Короток зимний день», «Притомились и путники»), которые сближают его прозу с традицией русского исторического очерка и отчасти со сказом. Для одних читателей такая манера станет источником обаяния книги, другим покажется стилизацией, временами затрудняющей восприятие фактического материала. Издание снабжено двумя вклейками, где воспроизведены фотографии семьи Шишкиных и елабужского дома, портреты художника работы Крамского и Седова, групповые снимки передвижников, а также цветные репродукции главных картин — от ранних валаамских видов до «Корабельной рощи». Эти иллюстрации органично дополняют текст и позволяют читателю, не имеющему под рукой альбома, соотнести рассказ о создании картины с самим произведением, хотя небольшой формат книги, разумеется, не позволяет оценить живописные качества полотен.

Кому прежде всего адресована эта книга? Наибольшую пользу она принесет широкому кругу образованных читателей, любящих русскую живопись и желающих увидеть за знаменитыми хрестоматийными полотнами живого человека с его радостями, слабостями и испытаниями. Преподаватели истории искусства и мировой художественной культуры, особенно в христианских школах и воскресных школах для старшеклассников, найдут здесь много живого материала для разговора о том, как вера и труд формируют художника. Для пастырей и проповедников книга интересна как пример того, как в русской культуре XIX века переплетались религиозное и художественное призвание; эпизоды, связанные с Валаамом, с отцовским благословением, с переживанием утраты и с последующим духовным возрождением, могут стать богатым иллюстративным материалом для бесед о призвании, о смирении и о труде как служении. Студентам гуманитарных и богословских факультетов, интересующимся отношением христианства и культуры, книга даст образец «христианского прочтения» биографии художника, хотя и не безупречного с методологической точки зрения. Наконец, книга будет полезна жителям Прикамья, краеведам и всем, кто интересуется историей русской провинции. Родителям и наставникам молодежи она подскажет немало тем для разговора с подростками, выбирающими профессию: история юноши, который вопреки мнению родни, но с благословения отца, пошел за своим призванием и всю жизнь оставался верен ему, вдохновляет и учит одновременно. Кроме того, книга может быть рекомендована тем, кто только начинает знакомство с русской живописью: она вводит в круг передвижников, знакомит с Крамским, Васильевым, Савицким, Репиным, Третьяковым и дает представление о художественной жизни Москвы и Петербурга второй половины XIX века, не требуя от читателя специальной подготовки.

Сильные стороны книги очевидны. Прежде всего это богатство документального материала. Анисов работал с архивами, с письмами и дневниками, с воспоминаниями родных художника, в том числе внучатой племянницы Ольги Павловны Гвоздевой, и сумел воссоздать живую, многомерную картину повседневной жизни Шишкина. Во-вторых, автор обладает безусловным литературным даром: его пейзажные зарисовки — зимняя дорога в Москву, монастырский лес на Валааме, первый снег после горя — читаются как самостоятельные лирические миниатюры и создают эмоциональный камертон книги. В-третьих, Анисову удалось убедительно показать религиозное измерение жизни Шишкина, которое советская историография либо игнорировала, либо сводила к «пережиткам среды». Название третьей главы, взятое из юношеского письма, «Есть, есть Бог на свете», оказывается не риторическим украшением, а действительно ключом к пониманию человека, для которого творчество было формой благодарности Творцу. В-четвертых, автор не идеализирует своего героя: он честно рассказывает о его вспыльчивости, о запоях после смерти жены, о трудном характере, — и тем самым делает образ художника достоверным, а путь его — поучительным. Наконец, высоко следует оценить педагогическую линию книги: страницы о Шишкине-учителе показывают, что подлинное наставничество строится на личном примере, совместном труде и щедрости, а не на казенной системе.

Вместе с тем книга вызывает ряд серьезных возражений. Первое касается метода. Анисов почти не отделяет документ от собственной реконструкции: прямая речь персонажей, их мысли и переживания, внутренние монологи постоянно вводятся без указания на источник, и читатель зачастую не может понять, где кончается свидетельство и начинается авторский домысел. Для научно-популярной биографии это допустимый прием, но при отсутствии ссылочного аппарата (книга сопровождена лишь краткой библиографией) он существенно снижает ценность книги как источника. Второе возражение — композиционное. Обширные экскурсы, прежде всего рассказ о засилье иностранцев в русском искусстве в шестой главе, выглядят избыточными и выдают определенную идеологическую установку автора. Перечисление иноземных художников, дававших деньги в рост и наживавшихся на России, которая представлялась им «золотым дном», рисует картину, где национальное противопоставлено чужому слишком прямолинейно. Подобная риторика не только упрощает сложную историю русского искусства, которое во многом выросло из диалога с европейской традицией, но и противоречит самому материалу книги: ведь сам Шишкин учился у Коллера в Цюрихе, высоко ценил барбизонцев и получил европейское признание прежде, чем общероссийское. Третье и, пожалуй, наиболее существенное с богословской точки зрения возражение связано с тем, как автор формулирует религиозный смысл творчества Шишкина. Наряду с убедительными страницами о православном укладе жизни художника, о его благочестии и о Валааме в книге встречаются формулы, размывающие христианское понимание отношения Творца и творения. Так, завершая главу о зрелом творчестве, Анисов пишет, что в «Утре в сосновом лесу» угадывается «величайший философ», чье учение заключается «в познании, постижении и приближении к Богу своему — природе». Если понимать это буквально, перед нами не христианское, а пантеистическое, почти спинозистское отождествление Бога и природы, которое несовместимо ни с православной, ни с протестантской богословской традицией. Христианское богословие творения, начиная с первых глав Книги Бытия и Псалма 103 (104), видит в природе не Бога, а дело Его рук, отражающее славу Творца, но не тождественное Ему; апостол Павел в Послании к Римлянам (1:20) говорит о том, что «невидимое Его, вечная сила Его и Божество, от создания мира через рассматривание творений видимы», — но именно через рассматривание творений, а не через их обожествление. Возможно, автор не вкладывал в свою фразу строгого богословского смысла и использовал ее как поэтическую метафору, однако в книге, которая настойчиво утверждает православную веру своего героя, подобная небрежность особенно заметна. Четвертое возражение касается неполноты искусствоведческого анализа. Анисов много говорит о судьбе картин, об их приеме публикой, о покупках Третьякова и государя, но почти не анализирует саму живопись: композицию, колорит, эволюцию манеры, соотношение рисунка и живописи, офортную технику, которой Шишкин владел виртуозно. Читатель, желающий понять, чем именно «Корабельная роща» отличается от «Ржи» и как изменялась живописная манера художника, найдет в книге мало ответов. Наконец, некоторые интерпретации нуждались бы в более осторожной формулировке. Так, трактовка эпизода с Савицким, снявшим свою подпись с «Утра в сосновом лесу», дана целиком в пользу Шишкина; существуют и иные версии этой истории, связанные с позицией Третьякова, которые автор не обсуждает.

Если попытаться осмыслить книгу Анисова в богословской перспективе, то ее главный урок связан с темой призвания и труда. Христианская традиция, как восточная, так и протестантская, всегда понимала труд не как проклятие, а как служение, через которое человек исполняет данное ему в Эдеме поручение «возделывать и хранить» сад. Жизнь Шишкина, как она представлена в книге, — это жизнь человека, который воспринимал свой дар как талант, вверенный ему для умножения, и работал «с девяти утра» и иногда «до двух часов ночи», не позволяя себе праздности даже в дни горя. Вместе с тем книга честно показывает и оборотную сторону этого пути: художник, лишенный возможности работать, впадает в отчаяние и ищет забвения в вине, — и это напоминает читателю, что ни талант, ни трудолюбие сами по себе не спасают человека, если душа не находит опоры в Боге. Анисов, к сожалению, не развивает эту мысль до конца, ограничиваясь поэтическим образом снега, покрывающего черноту; богословски более глубокое прочтение потребовало бы разговора о покаянии, о благодати и о церковной жизни художника в эти годы, о которой книга сообщает слишком мало. Тем не менее сама постановка темы делает книгу полезной для христианского читателя: она показывает, как красота творения может стать для страдающего человека не заменой Бога, а дорогой к Нему, — при условии, что природа остается для созерцателя иконой Творца, а не самостоятельным божеством.

При всех указанных недостатках биография Шишкина, написанная Львом Анисовым, остается ценным вкладом в серию «Жизнь замечательных людей». Она не заменяет научной монографии и не претендует на это, но выполняет иную, не менее важную задачу: возвращает читателю образ художника как человека веры и труда, чье искусство было ответом на красоту сотворенного мира. Для христианского читателя эта книга может стать поводом к размышлению о том, как вера питает культуру и как дар, полученный от Бога, требует от человека ежедневного, почти монашеского подвига труда. Если же читать ее критически, помня о различии между Творцом и творением и о необходимости отделять документ от вымысла, она принесет не только эстетическое удовольствие, но и подлинную духовную пользу.

Оцените публикацию:
—/5 (0)

Комментарии

Пока нет комментариев. Будьте первым!