Анстей - Толкование пророчеств Исайи

Представленный труд Брюса Анстея «Толкование пророчеств Исаии», подготовленный автором в 1994–2001 годах и изданный на русском языке миссией «Живое слово» в 2011 году, представляет собой не столько традиционный постраничный комментарий к Книге пророка Исаии, сколько целостную реконструкцию библейской эсхатологии, построенную вокруг судьбы Израиля, личности Мессии и будущего земного Царства. Хотя в приложенном издании материал объединен в одном книжном томе, сам автор рассматривает текст Исаии как две большие книги, или два смысловых тома: главы 1–35 посвящены преимущественно политической истории и внешнему восстановлению Израиля, главы 40–66 — его нравственной истории и внутреннему обращению, а главы 36–39 образуют историческую связку между ними. Поэтому единая рецензия на обе части вполне соответствует авторскому замыслу: Анстей настойчиво показывает, что внешнее избавление народа не может быть отделено от покаяния, признания Мессии и духовного обновления. Его исходный тезис сформулирован предельно ясно: «Тема книги Исаии — Божье намерение благословить Израиль и языческие народы на земле в период будущего Тысячелетнего царства Христа». Именно эта мысль определяет содержание, композицию и герменевтический метод всего исследования.

Богословски труд принадлежит к классической диспенсационалистской традиции, сформировавшейся в среде движения братьев и тесно связанной с наследием Джона Нельсона Дарби, Уильяма Келли и позднейших авторов соответствующего направления. Анстей регулярно обращается к их толкованиям, принимает строгое различение Израиля и Церкви, ожидает буквального восстановления двенадцати колен в земле обетования, предскорбного восхищения Церкви, семилетней семидесятой седмины Даниила, явления Христа во славе и последующего Тысячелетнего царства. Главный богословский вызов, на который отвечает книга, заключается в утрате, по убеждению автора, собственно пророческого центра Писания. Он считает, что многие толкователи ограничивают пророчества историческими событиями VIII–VI веков до Рождества Христова, растворяют обетования Израилю в истории Церкви или истолковывают грядущее Царство исключительно духовно. Анстей стремится восстановить буквальное и будущее измерение пророческого слова, не отрицая при этом его первоначального исторического исполнения. Его полемика направлена прежде всего против всякой герменевтики, при которой Израиль перестает быть реальным субъектом Божьих заветных обетований.

Основной метод Анстея состоит в признании двойного применения большинства пророчеств. Первое применение является близким и связано с историей самого Исаии, ассирийским кризисом, падением Самарии, угрозой Иерусалиму, вавилонским пленением и возвращением иудеев. Второе применение является удаленным и достигает полноты в событиях последнего времени. Исторические обстоятельства выступают при таком подходе не самостоятельным завершением пророчества, а прообразом окончательной эсхатологической драмы. Автор сравнивает пророчество с картиной, в которой при первом взгляде обнаруживается одно изображение, а при более пристальном рассмотрении — другое. Близкое исполнение остается подлинным, но постепенно отступает перед полнотой будущего. Анстей убежден: «Если мы упускаем это, мы теряем главный центр пророчества». Не менее принципиально его различение образной формы и буквального предмета: «Какие бы образы Дух Божий ни использовал в описании путей Божьих, предмет пророчества никогда не является образом; он всегда буквален в своем исполнении». Эта формула объясняет, почему символы виноградника, горы, города, пустыни, брака, жатвы и винного пресса у него неизменно соотносятся с конкретными народами, землями, судами и историческими действиями Бога.

В предисловии автор заранее излагает эсхатологическую карту, без которой, по его мнению, невозможно правильно понять дальнейшее толкование. Центральным становится период «Негодования» — около семидесяти пяти дней между окончанием последней половины семидесятой седмины Даниила и полным установлением Тысячелетнего царства. Схема седмины, помещенная в начале книги, наглядно связывает 1260, 1290 и 1335 дней, Великую скорбь, нападения южного и северного царей, уничтожение Западной конфедерации, возвращение колен Израиля и нашествие Гога. Анстей различает две атаки «Ассура»: сначала нашествие северного царя и его ближневосточных союзников, затем нападение Гога, отождествляемого с Россией и коалицией северных народов. Между этими вторжениями происходит восстановление Израиля. Западная держава зверя, антихрист, южный царь, северный царь и Гог получают строго определенные места в последовательности событий. Тем самым комментарий с самого начала задает не просто экзегетическую, но синхронистическую задачу: согласовать Исаию с Даниилом, Иезекиилем, Захарией, Псалтирью, Евангелием от Матфея, Вторым посланием к Фессалоникийцам и Апокалипсисом.

Первый большой раздел, охватывающий главы 1–12, посвящен суду и благословению Израиля. Первая глава воспринимается как богословское предисловие ко всей книге. Обвинение народа раскрывает его неверность завету: религиозная активность сохраняется, но отделяется от праведности, милосердия и послушания. Анстей особенно подчеркивает, что жертвоприношения и праздники не могут компенсировать нравственного отступления. Призыв омыться, удалить зло, научиться делать добро, искать правды и защищать угнетенного истолковывается одновременно как слово к современникам Исаии и как будущее обращение благочестивого Остатка. Суд над отступившим большинством оказывается средством очищения Сиона, а не отменой Божьего обетования. Уже здесь возникает одна из ключевых схем книги: Бог не благословляет Израиль в его грехе, но и не отказывается от Своей цели; Он очищает народ судом, отделяет Остаток и восстанавливает Иерусалим в праведности. Покаяние поэтому является не человеческим условием, которое делает Бога милостивым, а результатом Его дисциплинирующего и благодатного действия.

Главы 2–4 развивают тему дня Господня. Видение возвышенной горы дома Господня, к которой стекаются народы, Анстей понимает как буквальное будущее возвышение Иерусалима, превращенного одновременно в политический и религиозный центр мира. Мир между народами, прекращение войн и обучение путям Господа рассматриваются не как постепенный нравственный прогресс человечества, а как результат личного царствования Христа. Однако путь к этому миру пролегает через разрушение человеческой гордости. День Господень унижает все высокое, обнажает бесплодность идолов и устраняет ложных вождей. В главах 3–4 суд над общественным беспорядком, роскошью и нравственным разложением Иерусалима завершается обещанием «Отрасли Господа» и очищенного Сиона. Глава 5, песнь о винограднике, показывает трагедию заветного народа, которому были даны все условия для плода, но который принес дикие ягоды. Последующие «горе» вскрывают алчность, пьянство, нравственный релятивизм, самоуверенность и несправедливость. Анстей справедливо видит здесь не только национальную, но и универсальную диагностику религиозного общества, способного пользоваться Божьими дарами и одновременно отвергать Божью волю.

Главы 6–12 образуют более сложную композицию, в которой автор выделяет три центральные темы: Мессию, Остаток и Ассура. Видение Господа в храме понимается христологически, в свете двенадцатой главы Евангелия от Иоанна: Исаия видел славу Христа. Очищение уст пророка становится моделью будущего очищения Остатка, который при явлении Мессии осознает собственную нечистоту. Ожесточение народа не является последним словом, поскольку в срубленном дереве остается святое семя. В главах 7–9 исторический конфликт Ахаза, Сирии и Израильского царства раскрывается как фон для знамений Эммануила и рождения Младенца, на плечах Которого будет власть. Ахаз, отказывающийся довериться Богу, получает у Анстея прообразное соответствие в будущем антихристе, а Езекия позднее становится образом истинного Царя. Главы 9–10 описывают высокомерие Ассура, который является Божьим орудием наказания, но сам подлежит суду за гордость. Наконец, главы 11–12 выводят повествование к царствованию Отрасли из корня Иессеева, миру в творении, собиранию рассеянного Израиля и песне спасения.

Второй раздел, главы 13–27, расширяет перспективу от Израиля к языческим народам. Суд начинается с Вавилона, который у Анстея одновременно обозначает древнюю империю и прообраз будущей западной религиозно-политической системы. Падение вавилонского царя в четырнадцатой главе соотносится не только с историческим правителем, но и с сатанинской силой, стоящей за человеческой гордостью. Затем следуют пророчества о Филистии, Моаве, Дамаске, земле за реками Ефиопскими и Египте. Автор стремится показать, что Божий суд имеет определенный нравственный смысл для каждого народа: Филистия олицетворяет давнюю вражду с Израилем, Моав — гордость и самоуверенность, Дамаск — союз против Божьего порядка, Египет — ложную опору, к которой Израиль обращается вместо Господа. При этом суд не исключает милости. Особенно значимо толкование девятнадцатой главы, где Египет и Ассирия в будущем входят в благословение вместе с Израилем. Для Анстея это одно из важнейших подтверждений того, что Тысячелетие не является торжеством одного народа над всеми прочими, а представляет собой упорядоченное благословение народов под властью Мессии.

Главы 21–24 описываются через образы жатвы и всеобщего потрясения. Пророчества о пустыне моря, Думе, Аравии, долине видения и Тире показывают последовательное падение человеческих центров безопасности, торговли, культуры и военной силы. Особое внимание уделяется двадцать второй главе, где разрушение Иерусалима сочетается с противопоставлением Севны и Елиакима. Елиаким, получающий ключ дома Давидова, рассматривается как прообраз Христа, истинного Управителя и Хранителя царской власти. Двадцать четвертая глава выводит суд на всемирный уровень: земля опустошается вследствие преступления ее жителей, но над разрушенным миром восходит царство Господа на Сионе. Анстей постоянно движется от локального к универсальному, от древнего к будущему, от исторического правителя к Мессии. Иногда этот переход совершается слишком быстро, однако он обеспечивает внутреннее единство комментария: судьба каждой державы оценивается в отношении к Божьему намерению поставить Христа во главе земного порядка.

Главы 25–27 завершают раздел песнями избавления. Пир на горе для всех народов, снятие покрывала, уничтожение смерти, прекращение поношения Израиля и восстановление народа истолковываются в контексте Тысячелетнего царства. Выражение о поглощении смерти Анстей здесь связывает прежде всего с национальным возрождением Израиля, хотя признает более широкое новозаветное употребление образа. Глава 26 становится молитвой и песнью Остатка, проходящего через скорбь и ожидающего вмешательства Бога. Образ закрытых дверей во время негодования соотносится с сохранением верных в период суда. В двадцать седьмой главе наказание Левиафана указывает на уничтожение сатанинских и политических сил, а очищенный виноградник противопоставляется бесплодному винограднику пятой главы. Завершает раздел собирание Израиля «по одному» и трубный зов, возвращающий рассеянных. Так возникает завершенная дуга: осужденный виноградник превращается в плодоносящий, рассеяние — в собрание, поношение — в славу, а суд народов — в возможность их участия в благословении.

Третий раздел, главы 28–35, построен вокруг шести великих «горе». Первые пять обращены против неверности Израиля, последнее — против Ассура. Глава 28 начинается с падения пьяной гордости Ефрема и переходит к осуждению руководителей Иерусалима, заключивших «завет со смертью». Анстей видит здесь не только исторические дипломатические союзы, но будущий договор иудейских властей с западной державой зверя. В противоположность ненадежному человеческому убежищу Бог полагает на Сионе испытанный краеугольный камень — Христа. Глава 29 изображает Ариил, Иерусалим, осажденный и униженный, но затем избавленный внезапным вмешательством Господа. Духовная слепота народа проявляется в том, что Писание оказывается закрытой книгой как для ученых, так и для неученых, а религия превращается в соблюдение человеческих предписаний. Анстей удачно связывает пророческую критику формализма с евангельским обличением преданий, заслоняющих Божье слово.

Главы 30–34 возвращаются к теме ложных союзов, двух нападений Ассура и окончательного суда над врагами Сиона. Обращение за помощью к Египту становится символом религиозного неверия, пытающегося решить духовный кризис политическими средствами. Автор особенно подчеркивает контраст между нетерпением человека и ожиданием Бога: Израиль хочет спасения посредством коней и договоров, тогда как Господь призывает к покою и упованию. В главах 31–32 после разрушения ложной опоры возникает образ Царя, царствующего по правде, и излияния Духа, преобразующего пустыню. Глава 33 изображает гибель опустошителя и явление Господа как Судьи, Законодателя и Царя. Глава 34 переносит внимание на винный пресс суда над Едомом и собравшимися народами. Автор читает суровые образы с подчеркнутым реализмом, иногда не оставляющим места поэтической гиперболе. Однако завершение в главе 35 богословски уравновешивает суд: пустыня расцветает, немощные укрепляются, слепые прозревают, хромые ходят, а искупленные возвращаются на Сион с вечной радостью.

Историческая вставка в главах 36–39 выполняет у Анстея функцию шарнира между двумя книгами Исаии. Нападение Сеннахирима и чудесное избавление Иерусалима становятся прообразом будущего уничтожения Ассура. Речь Рабсака обнаруживает характер неверия, которое не просто угрожает человеку, но подвергает сомнению способность Бога исполнить Свое слово. Езекия, обращающийся к Господу в молитве и раскладывающий вражеское письмо перед Ним, представляет положительную противоположность Ахазу. Однако образ Езекии не идеализируется полностью. Его болезнь и исцеление символизируют национальную смерть и восстановление Израиля, тогда как принятие вавилонских послов и демонстрация сокровищ обнаруживают гордость, открывающую путь пленению. Исторический цикл Ассирии сменяется вавилонским циклом; соответственно, внешняя угроза уступает место проблеме внутренней неверности. Анстей убедительно показывает литературную уместность вставки: она подводит итог первой части, предвосхищает вторую и связывает политическое избавление с необходимостью нравственного преобразования.

Вторая книга, главы 40–66, начинается не с нового исторического кризиса, а с утешения. Автор формулирует ее задачу следующим образом: «Главная цель второй части книги Исаии — показать, как Бог произведет в Остатке покаяние, которое приведет к его восстановлению». Два главных греха народа рассматриваются последовательно: идолопоклонство в главах 40–48 и отвержение Мессии в главах 49–57. Такое деление позволяет Анстею раскрыть спасение не только как избавление от внешних врагов, но как суд совести. Бог должен разоблачить ложных богов, а затем открыть Израилю, что отвергнутый Иисус и есть Господь, Которого народ ожидал. Вторая часть поэтому обладает более внутренним и христологическим характером. Если ранее в центре находились армии, державы и геополитические столкновения, то теперь внимание сосредоточено на Божьих атрибутах, служении Раба Господня, исповедании греха, новом завете и восстановлении общения.

Главы 40–44 противопоставляют несравненное величие Иеговы бессилию идолов. Утешение основывается не на снисходительности к греху, а на завершенности Божьего дисциплинарного дела и на неизменности Его заветного намерения. Величие Творца, измеряющего воды и небеса, сочетается с пастырской заботой о слабых. Анстей хорошо чувствует парадокс текста: Тот, перед Кем народы подобны капле, собирает агнцев на руки и носит их на груди. В главах 41–42 фигура Раба приобретает двойное измерение. Израиль является призванным слугой, но оказывается слепым и глухим; поэтому служение исполняет совершенный Раб — Христос, Который приносит суд народам без насилия и саморекламы. В главах 43–44 Бог предстает Искупителем, прощающим грехи ради Себя и обещающим излияние Духа. Полемика с идолами одновременно интеллектуальна и нравственна: идолопоклонник изготавливает бога из того же дерева, частью которого топит печь, но утрачивает способность увидеть противоречие.

Толкование идолопоклонства является одним из наиболее пастырски сильных мест книги, поскольку Анстей не ограничивает его древними культами. «В принципе, идол — это все, что захватывает чувства и, в конечном итоге, вбивает клин между сердцем человека и Господом», — пишет он, применяя пророчество к спорту, искусству, бизнесу, развлечениям и любой цели, требующей безусловной самоотдачи. Это расширение не разрушает исторического смысла текста, но показывает его нравственную актуальность. Главы 44–48 затем переходят от разоблачения идолов к избавлению. Кир назван помазанником и пастырем, исполняющим Божью волю относительно Вавилона, а у Анстея становится прообразом Христа, сокрушающего апокалиптический Вавилон. Падение религиозной и гражданской власти Вавилона освобождает Остаток для нового исхода. Однако раздел заканчивается предупреждением: мира нечестивым нет. Избавление не является механической национальной привилегией; оно принадлежит тем, кого Бог провел через «горнило страдания» и привел к сокрушению.

Главы 49–57 рассматривают более глубокую вину — отвержение Мессии. В сорок девятой главе Раб Господень призван восстановить Израиль, но Его миссия расширяется до пределов земли. Неудача Израиля как слуги восполняется послушанием Христа. Сион жалуется, что оставлен, однако Господь отвечает образом матери, которая не может забыть младенца. Пятидесятая глава показывает, что разрыв произошел не из-за недостатка Божьей силы, а из-за греха народа; на этом фоне появляется послушный Раб, открывающий ухо, принимающий побои и поругание и твердо уповающий на оправдание Бога. Главы 51–52 описывают постепенное пробуждение Остатка. Повторяющиеся призывы слушать, пробудиться и облечься в силу создают движение от страха перед людьми к уверенности в Господе. Благовестник возвещает царствование Бога, стражи видят Его возвращение на Сион, а народ призывается выйти из нечистоты. Анстей истолковывает эту последовательность как нравственную подготовку Израиля к явлению Христа.

Кульминацией всего комментария становится Исаия 52:13–53:12. Анстей рассматривает песнь о страдающем Рабе как будущую исповедь обращенного иудейского Остатка. Местоимение «мы» приобретает у него корпоративное значение: народ признает, что презирал Того, Кто в действительности нес его болезни и грехи. Автор ясно утверждает заместительный и умилостивительный характер смерти Христа. Страдания Раба не сводятся к мученичеству пророка или солидарности с человеческой болью; Он поражен за преступления других, несет их беззакония и Своим познанием оправдывает многих. При этом Анстей различает человеческие страдания Христа от рук людей, Его сострадание к последствиям греха, искупительные страдания под Божьим судом, оставление и смерть. Такое различение позднее систематизируется в отдельном приложении. Сильной стороной толкования является связь христологии и эсхатологии: Израиль восстанавливается не просто потому, что наступает назначенный срок, но потому, что узнает в Распятом своего Мессию и принимает значение совершенного Им искупления.

Главы 54–57 показывают плоды этого признания. Бесплодная жена начинает ликовать, расширяет шатер и вновь соединяется с Господом в заветной любви. Образ брака выражает не только восстановление территории и государственности, но возобновление отношений. Пятьдесят пятая глава обращает приглашение к жаждущим, связывая даровую благодать с «вечным заветом» и милостями, обещанными Давиду. Анстей видит здесь созыв язычников к благословениям, которые исходят через восстановленный Израиль, а не заменяют его. Слово Божье, подобно дождю и снегу, достигает поставленной цели, и новый исход сопровождается радостью творения. Главы 56–57 различают верных из язычников и отступников внутри Израиля. Иноплеменники и евнухи получают место в доме Божьем, тогда как корыстные пастыри и идолопоклонники разоблачаются. Раздел завершается тем же предупреждением, что и предыдущий: нечестивым нет мира. Благословение открыто широко, но не является безразличным к истине и покаянию.

Последний раздел, главы 58–66, подводит итог пути от обличения к установленному Царству. Глава 58 противопоставляет внешнему посту истинное смирение, проявляющееся в освобождении угнетенных, заботе о бедных и восстановлении справедливости. Анстей видит в этом призыв к иудеям периода скорби, но нравственное содержание главы остается непосредственно применимым к Церкви: религиозная ревность, не затрагивающая отношений с ближним, является самообманом. Глава 59 радикализирует диагноз: рука Господа не сократилась, но беззакония произвели разделение. Исповедание Остатка переходит от третьего лица к первому: неправда не только окружает их, но принадлежит им. Когда человеческого заступника нет, Сам Господь облекается в праведность и спасение. Искупитель приходит к Сиону и заключает новый завет, в котором Дух и слово пребывают с народом. Здесь особенно ясно проявляется синергия суда и благодати: покаяние необходимо, но конечным источником избавления является Божественное вмешательство.

Главы 60–62 изображают славу восстановленного Сиона. Свет Господа восходит над Иерусалимом, народы и цари приходят к его сиянию, а рассеянные сыны и дочери возвращаются при содействии язычников. Богатства народов направляются не к человеческому империализму, а к прославлению святилища и признанию Божьего правления. Глава 61 сосредоточена на Помазаннике, несущем благую весть нищим, исцеляющем сокрушенных и провозглашающем благоприятный год Господа. Анстей внимательно учитывает остановку цитаты в четвертой главе Евангелия от Луки: первое пришествие открывает время благодати, тогда как день мщения относится к будущему явлению. После суда древние развалины восстанавливаются, а Израиль получает священническое служение среди народов. В главе 62 отношения Господа и народа описываются как брак; оставленная земля получает новое имя, стражи не умолкают, и путь для народа очищается. Политическое, литургическое и брачное измерения Царства сливаются в единую картину заветной полноты.

Главы 63–66 возвращают читателя к цене установления этого мира. Мессия приходит из Едома в одеждах, обагренных винным прессом суда. Анстей связывает это со второй атакой Ассура и поражением коалиции, восстающей против восстановленного Израиля. После картины суда следует пространная молитва, вспоминающая милости исхода, исповедующая ожесточение и просящая Бога расторгнуть небеса. Глава 65 содержит Божий ответ и объяснение Его путей: Он был найден теми, кто не искал Его, тогда как непокорный народ продолжал раздражать Его идолопоклонством. Внутри Израиля проводится различие между рабами Господа и отступниками. Обещание новых небес и новой земли Анстей в данном контексте связывает прежде всего с обновленным тысячелетним порядком, где долголетие, плодородие, безопасность и мир в творении свидетельствуют о правлении Христа. Глава 66 окончательно соединяет смиренного, трепещущего перед словом человека, рождение Сиона, суд над врагами, собрание народов и вселенское поклонение.

Пять приложений о Мессии выполняют апологетическую и систематизирующую функцию. В первом автор перечисляет признаки мессианского достоинства Иисуса: царское происхождение, рождение от Девы, Вифлеем, поклонение язычников, пророческое и учительное служение, власть над болезнью, природой, демонами и смертью. Второе приложение различает аспекты Его страданий, не позволяя смешать человеческое отвержение с тем уникальным несением греха, которое произошло в часы оставления на кресте. Третье собирает ветхозаветные тексты, исполнившиеся в последний день земной жизни Христа. Четвертое говорит о радостях Мессии: исполнении воли Отца, спасении грешников, приобретении Невесты и будущем обладании Царством. Пятое рассматривает славу Божества, Сыновства, творения, нравственного совершенства, искупления, превосходства и будущего царского явления. Эти приложения не являются случайным дополнением: они показывают, что для Анстея центр пророчества — не хронология как таковая, а Личность Того, в Ком суд, спасение и царство обретают единство.

Наибольшую пользу книга принесет читателю, уже принимающему консервативное учение о богодухновенности Писания и желающему понять диспенсационалистское прочтение пророков. Для пастырей и проповедников труд ценен обилием межбиблейских связей, нравственных применений и ясных тематических схем. Студенты богословия смогут увидеть пример последовательной канонической интерпретации, при которой Исаия читается в свете всей Библии, особенно Даниила, Евангелий, Посланий и Откровения. Мирянам помогут краткие обзоры разделов, повторение основных линий и объяснение сложных эсхатологических терминов. Для читателя, ищущего интеллектуально связную картину будущего Израиля, книга предоставляет цельную систему, в которой почти каждый пророческий образ получает определенное место. Специалистам по истории толкования она интересна как современный образец традиции Дарби и Келли. Однако академическому библеисту труд будет полезен преимущественно как документ определенной конфессиональной герменевтики, а не как универсальный научный комментарий.

К несомненным достоинствам книги относится ее композиционная ясность. Анстей не теряется в деталях шестидесяти шести глав, но организует материал вокруг семи крупных разделов, повторяющихся циклов суда и благословения и перехода от внешней истории к внутреннему покаянию. Он замечает литературные переклички между бесплодным и восстановленным виноградником, первым и вторым исходом, древним и апокалиптическим Вавилоном, неверным и совершенным Рабом, Ахазом и истинным Эммануилом, Езекией и грядущим Царем. Полезны его резюме, в которых содержание отдельных глав связывается с общей аргументацией. Большое количество библейских параллелей помогает увидеть, что пророческая надежда Исаии действительно не ограничивается судьбой Иудеи VIII века до Рождества Христова. Автор также последовательно отказывается от противопоставления суда и любви: суд служит очищению, а восстановление не обходит истину о грехе. Эта нравственная серьезность придает книге вес и защищает ее эсхатологию от превращения в любопытство относительно будущих событий.

Другое достоинство заключается в соединении христологии и пастырского назидания. Анстей не скрывает своей духовной цели: «Пусть размышление над этими пророчествами привлекает нас ближе к Господу Иисусу Христу и побудит нас пребывать в радостном ожидании Его скорого прихода». Это намерение реализуется не только в приложениях, но и на протяжении всего комментария. Мессия появляется как Эммануил, Отрасль, Краеугольный камень, Раб, Искупитель, Помазанник, Жених, Воин и Царь. При этом автор умеет переходить от масштабной эсхатологии к состоянию сердца: идолопоклонство обнаруживается в современных привязанностях, союз с Египтом — в привычке искать человеческие решения вместо Бога, формальный пост — в религии без милосердия, а молитва Езекии — в зависимости, противоположной политическому расчету. Благодаря этому книга не остается сухой схемой будущего, хотя ее систематическая структура временами создает такое впечатление.

Главный недостаток труда состоит в том, что заранее принятая эсхатологическая система нередко определяет толкование раньше, чем собственная литературная и историческая логика текста. Анстей почти не работает с древнееврейским языком, текстологией, жанрами пророческой поэзии, риторикой, ассирийскими и вавилонскими источниками или историей формирования Книги Исаии. Вопрос авторства второй части фактически снимается ссылками на новозаветное цитирование, но такой ответ недостаточен для академической дискуссии: признание канонического единства книги не обязательно решает вопрос о способе ее литературного становления. Историческое исполнение часто признается лишь предварительным эскизом, после чего внимание быстро переносится к последним дням. В результате собственный голос эпохи Исаии иногда становится вторичным. Пророческие образы, возникшие внутри конкретных политических, культовых и социальных конфликтов, слишком легко превращаются в элементы универсальной хронологической карты.

Еще более спорной является степень эсхатологической детализации. Точное выделение семидесяти пяти дней «Негодования», последовательность нападений южного царя, северного царя, Западной конфедерации и Гога, отождествление Ассура с несколькими будущими коалициями, а Гога — с Россией требуют большего числа промежуточных предпосылок, чем признает автор. Эти выводы получаются путем совмещения текстов, созданных в разных исторических и литературных контекстах, причем совпадение образов воспринимается как указание на одну строгую хронологию. Читатель не всегда получает возможность рассмотреть альтернативы: символическое, идеалистическое, амилленарное, историко-критическое или иное премилленарное прочтение. Из-за этого гипотетические реконструкции временами излагаются с той же уверенностью, что и центральные христианские догматы о воплощении, искуплении и воскресении. Различение уровня богословской достоверности сделало бы аргументацию убедительнее.

Определенной корректировки требует и принцип буквальности. Утверждая, что предмет пророчества всегда буквален, Анстей вынужден постоянно решать, какие элементы считать символами, а какие — буквальными реалиями. Вавилон может обозначать древний город и будущую западную систему, Ассур — историческую Ассирию, северного царя и в иной фазе Гога, воскресение — национальное восстановление, а новые небеса и новая земля — тысячелетнее обновление порядка. Сами эти решения могут быть богословски аргументированы, но они показывают, что противопоставление буквального и образного значительно сложнее заявленной формулы. Кроме того, строгое разведение Израиля и Церкви иногда ослабляет внимание к новозаветной теме единого народа Божьего во Христе. Особой осторожности требуют рассуждения о продолжающейся национальной вине иудеев за отвержение Иисуса. Богословская идея корпоративной ответственности присутствует в Писании, однако ее применение к современным евреям должно сопровождаться более ясным отвержением коллективных обвинений, антисемитских обобщений и всякого переноса ответственности за распятие на этническую общность.

Несмотря на эти ограничения, «Толкование пророчеств Исаии» остается значительным и внутренне последовательным произведением. Его нельзя считать нейтральным академическим комментарием: это конфессиональное чтение, целиком принадлежащее определенной эсхатологической школе. Но именно ясность позиции делает книгу полезной. Анстей предлагает не набор разрозненных заметок, а грандиозную богословскую панораму, где святость Бога обличает идолопоклонство, заветная любовь сохраняет Остаток, страдающий Раб совершает искупление, отвергнутый Мессия возвращается как Царь, Израиль проходит через суд к покаянию, языческие народы входят в благословение, а творение освобождается для мира и славы. Его сильнейшие страницы посвящены не геополитическим расчетам, а величию Иеговы, ничтожеству идолов, страданиям Христа, исповеди Остатка и восстановлению Сиона. Поэтому книгу следует читать одновременно с благодарностью и критической внимательностью: принимая всерьез ее призыв не лишать пророчества будущего измерения, но проверяя, не превращается ли законное ожидание исполнения в чрезмерно детализированную схему. В таком чтении оба смысловых тома труда образуют единое свидетельство о том, что Божье последнее слово над историей — не хаос и не запустение, а царствование Мессии, праведность, примирение и поклонение.