Антоний - Сурожский - Евангельское слово рождает ответ

Книга «Евангельское слово рождает ответ. Проповеди последних лет (1992–2003)» митрополита Сурожского Антония, вышедшая в московском издательстве «ГРАНАТ» в 2022 году под редакцией Е. Л. Майданович, занимает особое место среди многочисленных посмертных публикаций наследия владыки Антония. Если первый сборник его проповедей, «Во имя Отца и Сына и Святого Духа», построен по церковному богослужебному кругу и с самого начала мыслился как своего рода пастырское пособие — спутник верующего на протяжении литургического года, — то книга, о которой пойдет речь, устроена принципиально иначе: она организована хронологически и потому читается не как система или катехизис, а как своего рода дневник последнего периода жизни проповедника. Это обстоятельство существенно определяет и содержание, и жанровую природу текста, и тот способ чтения, который он предполагает. Перед нами не трактат и не связное богословское сочинение, а живой архив устного слова, зафиксированного магнитофонной записью и затем расшифрованного волонтерами фонда «Духовное наследие митрополита Антония Сурожского», с минимальной редакторской правкой, иногда даже с сохранением следов оборванной пленки, когда начало или конец проповеди утрачены. Именно эта незавершенность, эта документальная шероховатость и сообщает книге ту подлинность, которая отличает ее от многих более поздних, литературно обработанных изданий духовного наследия XX века.

Исторический контекст возникновения этих текстов сам по себе достоин внимания. Последнее десятилетие жизни владыки Антония, возглавлявшего Сурожскую епархию Московского Патриархата в Великобритании с 1957 года, было временем нарастающей физической немощи — он тяжело и часто болел, — временем появления новых сослужителей и помощников, которые постепенно брали на себя часть его прежних трудов, и одновременно временем глубоких перемен в жизни самого прихода, менявшегося демографически и духовно вместе с волнами новой эмиграции из России после падения Советского Союза. В этих условиях проповедь владыки Антония закономерно меняет свою природу: он говорит реже, но именно поэтому каждое слово оказывается плотнее насыщено личным опытом, откликом на «то, что било», как формулирует во вступительной статье редактор-составитель. Главный богословский вызов, который решает автор — если вообще уместно говорить здесь о едином «вызове» применительно к жанру устной проповеди, — заключается в удержании евангельского слова как события, а не как повторяемой доктринальной формулы. Метод его в этом отношении принципиален и сознательно артикулирован им самим: в интервью 1987 года, предпосланном сборнику в качестве эпиграфа устами редакции, митрополит Антоний рассказывает, что за последние двадцать пять лет своего служения взял за правило не перечитывать заранее евангельское зачало, которое будет читаться в церкви за литургией. Он, разумеется, знает эти тексты почти наизусть, но сознательно предоставляет слову возможность дойти до него заново, «глубоко», в момент самого богослужения, — и лишь после этого выходит проповедовать, говоря пастве именно о том, что с ним только что произошло. Отсюда и заглавие книги: евангельское слово, встреченное таким образом, неизменно рождает ответ, и этот ответ — не заранее заготовленное толкование, а живая, порой мучительная, порой ликующая реакция человека, вставшего перед лицом Христа здесь и сейчас. Показателен в этом отношении рассказ владыки о случае, когда евангельский текст «не дошел» до него самого, оставив сердце холодным и «каменным», и когда он честно признался в этом пастве с амвона, — и получил в ответ благодарность прихожан, признавшихся, что и с ними это бывает, но они никогда не решились бы в этом сознаться. Этот эпизод, вынесенный во вступление, задает камертон всей книге: перед нами не проповедник, вещающий с недосягаемой духовной высоты, а свидетель, готовый обнажить перед общиной собственную немощь как часть самого богословского содержания слова.

Разбор содержания книги требует поэтому не столько последовательного изложения глав в привычном смысле — их в строгом смысле нет, есть погодовые разделы, включающие проповеди на евангельские и праздничные темы вперемежку с откликами на события, — сколько прослеживания того, как в течение двенадцати лет разворачивается и углубляется несколько сквозных тем, вновь и вновь возникающих в разных литургических и жизненных обстоятельствах. Открывается книга проповедями 1992 года, и уже первая из них, произнесенная в Неделю по Богоявлении, задает характерный для владыки Антония способ богословствования: отправляясь от святоотеческого афоризма «Бог так же мал, как я; я так же велик, как Он», он разворачивает учение о кенозисе не как отвлеченную догматическую схему, а как размышление о хрупкости Божественной любви, добровольно открывающей себя ранению, отвержению, поруганию. Обращаясь к преподобному Максиму Исповеднику и его образу меча, пронизанного огнем, — «железо остается железом, огонь остается неизменным, и они соединяются друг с другом так, что видимым образом нельзя разделить один от другого», — митрополит Антоний выводит отсюда учение о безмерном достоинстве и потенциальном величии человека, призванного, по слову апостола Петра, стать «причастником Божественного естества». Эта тема человеческого достоинства, укорененного в тайне Боговоплощения, а не в каких-либо человеческих заслугах или достижениях, будет затем возвращаться на протяжении всей книги в самых разных контекстах — от проповедей о Церкви до слов у гроба.

Вторая проповедь того же 1992 года, «О Церкви и о причащении», обнажает не менее характерную для владыки Антония черту его богословского метода — готовность говорить о болезненных и неудобных истинах церковной жизни без сглаживания углов. Он начинает с констатации, кажущейся почти парадоксальной для архиерейской проповеди: «Как таинственна Церковь! Единая в глубинах, единая в корне и одновременно так болезненно, так чудовищно разделенная!» — и далее прямо ставит перед каждым слушателем вопрос о личном праве приступать к Трапезе Господней, напоминая грозные слова апостола Павла о суде, который навлекает на себя недостойно причащающийся, и предупреждение преподобного Симеона Нового Богослова о том, что человек, приходящий к причастию без живого чувства встречи со Христом, по милосердию Божию принимает лишь хлеб и вино, но не само Тело и Кровь. Эта тема евхаристической ответственности, требующей не декларативного исповедания православной веры, а совпадения всей жизни человека с исповедуемой им истиной, проходит через книгу постоянным лейтмотивом и вновь и вновь возникает в проповедях о причащении, разбросанных практически по каждому году сборника.

Проповеди 1993 и 1994 годов, посвященные памяти преподобного Сергия Радонежского и новомучеников Российских, притче о немилосердном должнике, исцелению бесноватых и множеству других евангельских и агиографических тем, обнаруживают, помимо уже названных лейтмотивов, устойчивый интерес автора к образу Церкви как живого, а не институционального organisма. Показательна в этом отношении проповедь «Церковь первохристиан», в которой владыка Антоний ставит перед слушателями вопрос, звучащий почти обличительно: если горстка первых учеников смогла так стремительно распространить Евангелие по всему древнему миру, «как пожар распространяется», то отчего теперь, когда на земле миллионы крещеных христиан, само благовестие сделалось «таким невостребованным» и так мало значащим в повседневной человеческой жизни? Отвечая на этот вопрос не отвлеченной социологией секуляризации, а личным призывом к каждому слушателю, он использует ветхозаветный образ неопалимой купины: апостолы, встретившие Воскресшего, стали «подобны купине, горящей в пустыне», — не просто ожившему кусту среди иссохших, но знамению, находящемуся за пределами естественного объяснения, кусту, который может «гореть, не сгорая». Именно такой немыслимой, необъяснимой для стороннего наблюдателя инаковостью, а вовсе не богословской эрудицией или благочестивой риторикой, по мысли автора, должна быть отмечена подлинная христианская жизнь, — и в этом сближении экклезиологии с личной этикой конкретного человека, отказывающегося довольствоваться формальной принадлежностью к общине, обнаруживается сквозной для всей книги ход мысли, роднящий рассуждения о Церкви 1994 года с более поздними, приведенными выше проповедями о личной ответственности за причащение и за судьбу церковного единства. Той же логике подчинена и проповедь 2000 года «О христианских взаимоотношениях», где владыка Антоний, отправляясь от евангельской заповеди поступать с ближним так, как хочешь, чтобы поступали с тобой, напоминает пастве, что на Страшном суде Христос спросит не о том «богословствовании, которым мы занимались», а о простых, житейских вещах — о том, как мы обошлись с матерью, с отцом, с сослуживцем, со случайным встречным; эта последовательная переориентация богословского дискурса с отвлеченной догматики на конкретную, проверяемую в каждодневном поведении этику ближнего составляет одну из наиболее устойчивых черт всего сборника.

Середина 1990-х годов отмечена в книге растущим вниманием к теме страдания, испытания и молитвы в условиях, когда исцеление или облегчение не приходит. Показательна в этом отношении проповедь «Молитва среди испытаний», произнесенная в 1996 году на Неделю о расслабленном. Отправляясь от евангельского рассказа о человеке, тридцать восемь лет ожидавшем исцеления у Овчей купели, владыка Антоний сопоставляет два типа отношения к неисцелимому недугу — смиренное приятие как крестоношение, явленное безвестным русским крестьянином, о котором говорят жития святых, и естественное человеческое сопротивление боли, которое он не осуждает, а, напротив, укореняет в самой Гефсиманской молитве Христа. Он подробно разбирает три моления Спасителя в саду — от «пронеси эту чашу мимо Меня» через «если не может миновать Меня чаша сия, да будет воля Твоя» — как школу того, что человеку не всегда дано сразу и безоговорочно принять волю Божию, и что путь к такому приятию может потребовать долгой внутренней борьбы: «если Христос несколько часов боролся, будучи Тем, Кем Он был, как нам не бороться?» Именно в этом ключе трактуется целый ряд проповедей, разбросанных по книге, откликающихся на трагические события современности, — гибель детей в шотландской начальной школе в 1996 году, война на Балканах в 1999-м, террористические акты в Нью-Йорке и Вашингтоне 11 сентября 2001 года. Последняя из названных проповедей, произнесенная спустя всего несколько дней после трагедии, особенно показательна для этического и духовного склада мысли владыки Антония: он призывает паству молиться не только о жертвах, но и о виновниках катастрофы, «не с ненавистью и гневом, а с ужасом», ссылаясь на слова апостола Иакова о том, что «гнев человека не творит правды Божией», и предлагая задуматься о том, сколь страшно будет тем, кто совершил это преступление, предстать перед Богом «плечом к плечу с теми, кого они убили».

Особое место в композиции книги занимает цикл проповедей об исповеди, произнесенных в 1999 году в ответ на прямую просьбу прихожан — эпизод, специально отмеченный во вступительной статье как пример того диалогического, соборного характера, который приобретает пастырское служение владыки Антония в последние годы. В первой из этих проповедей он предлагает поразительно простой и одновременно глубокий педагогический прием: вместо разбора списков грехов, переписанных из молитвословов, он предлагает и детям, и взрослым задуматься о том, что́ такое дружба, и затем спросить самих себя, был ли ты в течение прошедшего дня, недели, месяца верным другом Христу — Тому, Кто «умер по верности к тебе, по любви к тебе». Формула эта — «Ты меня полюбил так, что даже умер за меня, — чем я отозвался?» — задает всему циклу проповедей об исповеди совершенно нериторическую, экзистенциальную тональность, переводящую таинство покаяния из области соблюдения формальных предписаний в область живых личных отношений.

Кульминацией драматической линии книги следует признать проповеди 2002 года, посвященные внутренним нестроениям, потрясшим в тот период Сурожскую епархию, — эпизод, о конкретных причинах которого автор нарочито умалчивает, но глубину переживания которого не скрывает. «Мы были глубоко разделены, — говорит он в проповеди от 21 июля 2002 года. — Буря сломила нас… буря, которая может разрушить то, что строилось на протяжении пятидесяти трех лет взаимным доверием, взаимной верой, дружбой во имя Господа Христа». Примечательно, что владыка Антоний, всегда, по его собственному признанию, произносивший начальные слова проповеди «Во имя Отца и Сына и Святого Духа» с трепетом и почти ужасом перед недостоинством собственного дерзновения говорить от имени Бога, здесь специально отмечает, что именно в этот момент чувствует право произнести их, — и вслед за тем берет на себя личную, а не только пастырскую ответственность за случившееся разделение: «это было создано ценой, которую заплатил не другой — заплатил я сам». Эти строки, продиктованные, вероятно, глубоко личным переживанием кризиса, обнажают ту меру личной уязвимости, которую владыка Антоний готов был явить перед своей паствой, и сообщают книге в целом характер духовной исповеди, а не только сборника поучений.

Наконец, книга заканчивается двумя короткими фрагментами 2003 года — словом на всенощной под Рождество Христово и несколькими фразами, сказанными на пасхальной заутрене 27 апреля того же года, которая, как поясняет примечание редакции, стала последним богослужебным участием митрополита Антония: 4 августа 2003 года он скончался. Пасхальное приветствие это трогает своей краткостью и вместе полнотой: «У меня недостанет сил выйти и приветствовать вас, но от всего сердца я приветствую каждого из вас и благодарю вас за ваше бесконечное терпение ко мне. Христос воскресе!» Эти слова, которыми фактически завершается книга, придают всему собранию проповедей отчетливую композиционную и духовную завершенность, превращая хронологический принцип построения из чисто технического архивного решения в подлинно драматургический — от полноты сил 1992 года через испытания веры, скорби и разделения середины и конца 1990-х к тихому, почти безмолвному прощанию весной 2003 года.

Среди множества цитат, разбросанных по книге и в равной мере отражающих богословскую точность и афористическую емкость слова владыки Антония, стоит выделить его определение любви, данное в проповеди ноября 2000 года: «Любовь начинается с момента, когда мы видим в человеке нечто такое драгоценное, такое светлое, такое дивное, что стоит забыть себя, забыть про себя и отдать всю свою жизнь… на то, чтобы этому человеку было светло и радостно». Не менее показательно его размышление о смерти супруга в проповеди «О единстве в смерти», где он приводит слова прихожанина, потерявшего жену: «Когда мы были живы, мы были воедино, все делали вместе; теперь, когда она умерла, мы стали едиными», — истолковывая эти слова как свидетельство того, что телесная разлука не разрушает, а парадоксальным образом довершает единство любящих во Христе. Эти и подобные им формулировки — почти афористические по форме, но никогда не теряющие живой связи с конкретным человеческим опытом, — составляют, пожалуй, главную литературную и духовную ценность книги.

Определяя аудиторию, для которой это издание представляет наибольшую пользу, необходимо прежде всего указать на приходских священников и вообще людей пастырского служения: сама структура книги, фиксирующая живой опыт проповеди как непосредственного отклика на евангельское слово и на конкретные обстоятельства жизни общины, дает им не столько готовые гомилетические образцы для подражания или заимствования — что, при устном и ситуативном характере большинства этих текстов, было бы затруднительно и, вероятно, противоречило бы самому духу авторского метода, — сколько урок иного отношения к самому акту проповеди как встрече, а не как исполнению обязательной функции. Проповедующий, читающий эту книгу профессиональным взглядом, найдет в ней не набор риторических приемов, а нечто более редкое и более трудно достижимое — образец того, как богословская мысль может рождаться не из подготовленного плана, а из подлинного, порой болезненного столкновения проповедника с текстом Писания в момент самого богослужения; этот урок тем более ценен, что сама книга, по признанию редакции, представляет собой расшифровку устной речи, а значит, сохраняет живые синтаксические перебои, паузы и повторы, из которых как раз и складывается ощущение подлинности пережитого, а не сочиненного слова. Не меньшую пользу книга принесет студентам богословия и церковным историкам, интересующимся судьбами русского православного присутствия в Западной Европе во второй половине XX века: проповеди, посвященные памяти новомучеников и исповедников Российских, отношениям с Московским Патриархатом, наконец, кризису в самой Сурожской епархии, дают материал из первых рук для понимания сложной, во многом драматической истории этой уникальной церковной структуры, сложившейся на пересечении русской эмигрантской традиции и английской церковной культуры. Наконец, книга обращена и к более широкому кругу читателей — мирянам, ищущим не столько систематического богословского знания, сколько живого свидетельства о вере, пережитой человеком в конкретных, часто трудных жизненных обстоятельствах: тем, кто сталкивается с тяжелой болезнью, с потерей близких, с сомнением или охлаждением сердца, эти проповеди дают не отвлеченное утешение, а опыт человека, который сам через все это прошел и не считал нужным скрывать связанные с этим трудности. Отдельно стоит сказать и о читателях, интересующихся историей и этикой пастырского отклика на насилие и общественные катастрофы: проповеди о трагедии в шотландской школе, о войне на Балканах и о террористических актах в Америке образуют внутри книги почти самостоятельный малый корпус текстов, представляющий немалый интерес для тех, кто занимается вопросами богословского осмысления коллективной травмы и публичного слова Церкви в моменты национального и мирового потрясения.

Переходя к взвешенной критической оценке книги, следует прежде всего признать за ней несомненные и весьма значительные достоинства. Прежде всего это редкая для церковной литературы XX века степень личной откровенности и богословской честности: владыка Антоний нигде не боится признать пределы собственного духовного опыта, не боится говорить о молитве, которая «не доходит», о сердце, остающемся «каменным», о расколе внутри собственной епархии, за который он готов взять личную вину. Такая честность не только не подрывает авторитет его слова, но, напротив, придает ему ту достоверность, которой часто недостает более гладким, литературно отшлифованным проповедническим текстам, где личность автора нередко скрывается за безличным «мы» церковного учительства. Во-вторых, необходимо отметить исключительное умение автора соединять точную догматическую мысль — учение о кенозисе, о причастности человека Божественному естеству, о евхаристии как суде и одновременно исцелении, об экклезиологии неопалимой купины — с языком, доступным самому широкому кругу слушателей, без малейшего упрощения содержания и без утраты богословской строгости; в этом отношении владыка Антоний продолжает и по-своему развивает ту традицию русской религиозной мысли XX века, для которой богословие немыслимо в отрыве от живого духовного опыта, восходящую в конечном счете к парижской богословской школе, к которой он был близок по формации и по кругу общения. В-третьих, книга представляет собой ценный исторический документ эпохи: отклики на распад Советского Союза и последовавшую волну эмиграции, на войну на Балканах, на трагедию 11 сентября, на смерть королевы-матери, наконец, на внутрицерковный кризис в самой епархии — все это делает сборник свидетельством не только личной, но и коллективной, эпохальной духовной истории, зафиксированным с той непосредственностью, которая почти всегда утрачивается при позднейшей литературной обработке подобных свидетельств. В-четвертых, нельзя не отметить педагогическую изобретательность автора: прием, с помощью которого он в проповедях об исповеди переводит разговор о грехе в разговор о дружбе со Христом, или прием, с помощью которого он в проповеди о Церкви первых христиан переводит разговор о секуляризации в личный, адресованный каждому слушателю вопрос «горишь ли ты?», обнаруживает не просто риторическое мастерство, но глубоко продуманную, хотя и не систематизированную им самим катехитическую методологию, ценную саму по себе независимо от конкретного богословского содержания той или иной проповеди.

Вместе с тем нельзя не указать и на определенные ограничения этого труда, связанные по преимуществу с самой его жанровой природой. Устный, ситуативный характер большинства текстов, зафиксированных магнитофонной записью с минимальной редакторской правкой, означает известную композиционную рыхлость: отдельные проповеди обрываются на полуслове там, где запись оказалась неполной, повторяются мотивы и даже целые формулировки от проповеди к проповеди — что естественно для живого устного слова, произносимого без предварительной письменной подготовки, но затрудняет восприятие книги как целого при последовательном чтении, а не выборочном обращении к отдельным текстам. Читатель, привыкший к строгой архитектонике богословского трактата, где каждая мысль подготавливает и обусловливает следующую, может испытать известное разочарование, обнаружив, что тема, разработанная владыкой Антонием с большой глубиной в одной проповеди, спустя несколько страниц возникает вновь в почти неизменном виде — как то происходит, например, с темой евхаристического приобщения, к которой автор возвращается на протяжении книги не менее полудюжины раз, каждый раз заново, но не всегда с существенным приращением мысли по сравнению со сказанным ранее. Далее, сама хронологическая композиция книги, лишенная тематического указателя или систематизирующего комментария, оставляет читателю, не знакомому заранее с биографией и богословскими взглядами владыки Антония, не так много опор для ориентации: проповеди о внутренних нестроениях в епархии, например, названы предельно сдержанно и не сопровождаются никаким историческим комментарием редакции, разъясняющим их подлинные причины и участников, — решение, понятное с точки зрения пастырской деликатности и уважения к живым еще участникам событий, но осложняющее задачу вдумчивого исторического или богословского осмысления этого эпизода для читателя, не располагающего сторонними источниками; можно только сожалеть, что научное издание, каким, по замыслу составителей, является данная книга, не сопроводило столь важный для понимания последних лет жизни владыки Антония эпизод хотя бы краткой исторической справкой, аналогичной тем, которыми снабжены отсылки к политическим событиям вроде терактов 11 сентября. Наконец, стоит отметить, что ряд богословских тем, к которым владыка Антоний обращается в проповедях многократно на протяжении двенадцати лет — в частности, тема евхаристического суда над недостойно причащающимся или тема личной ответственности за судьбу церковного единства, — остается у него скорее в области пастырского увещания и личного свидетельства, чем систематической богословской разработки; те, кто ищет в этой книге стройного богословского синтеза учения владыки Антония о Церкви, о таинствах или о молитве, будут вынуждены обратиться и к другим его трудам и сборникам, поскольку данное издание сознательно и последовательно предпочитает форму живого пастырского слова форме богословского трактата. К этому стоит добавить и еще одно, более частное наблюдение: поскольку составительница книги — Е. Л. Майданович — не сопровождает каждую проповедь развернутым историко-литургическим комментарием, а ограничивается краткими библиографическими сносками с указанием на прежние публикации в лондонском «Соборном листке» или в журнале «Альфа и Омега», читатель, недостаточно знакомый с устройством православного богослужебного года, рискует потерять из виду тонкую взаимосвязь между конкретным евангельским или апостольским чтением дня и содержанием произнесенной по этому поводу проповеди; для специалиста это обстоятельство не составляет трудности, но для широкого читателя, каким мыслится, по-видимому, значительная часть аудитории богословского клуба, оно способно несколько затемнить логику отдельных текстов.

В целом же книга «Евангельское слово рождает ответ» представляет собой ценнейшее свидетельство последнего периода жизни одного из наиболее значительных православных проповедников XX столетия — свидетельство, привлекательное именно своей незавершенностью, документальной подлинностью и готовностью автора говорить о собственной немощи с той же откровенностью, с какой он говорит о тайнах веры. Ее нельзя оценивать по меркам систематического богословского сочинения, и было бы методологической ошибкой требовать от нее той стройности изложения, которой обладают, например, собственные ранние лекции и беседы митрополита Антония о молитве или о встрече с Богом, изданные и переизданные многократно и превратившиеся в своего рода классику современной православной духовной литературы; данная книга занимает в его наследии иное место — место позднего, во многом итогового и одновременно предельно личного слова, произнесенного человеком, который, по собственному признанию, к концу жизни утратил многое из прежних физических сил, но не утратил способности удивляться евангельскому тексту как чему-то, что происходит с ним заново при каждой новой встрече. Читатель, готовый принять эту книгу не как систематическое богословское руководство, а как духовный дневник человека, стремившегося до конца своих дней позволять евангельскому слову рождать в нем живой, не заготовленный заранее ответ, найдет в ней не только богатый материал для размышления, но и урок того, каким может и должно быть подлинно пастырское, укорененное в личном опыте богословствование — урок тем более ценный, что дан он не в форме поучения о том, как следует проповедовать, а в форме самого живого, несовершенного, обрывающегося порой на полуслове, но неизменно правдивого человеческого слова.