Антоний Сурожский - Может ли еще молиться современный человек?

Книга митрополита Антония Сурожского «Может ли еще молиться современный человек?» представляет собой не систематический трактат, написанный по заранее разработанному академическому плану, а обширное собрание бесед, проповедей, интервью и ответов на вопросы, произнесенных преимущественно во второй половине XX века. Именно эта жанровая особенность определяет как внутреннее богатство книги, так и неизбежную повторяемость некоторых ее мотивов. Перед читателем возникает не столько завершенная теория молитвы, сколько многолетнее свидетельство пастыря, богослова и духовника, вновь и вновь возвращающегося к одной фундаментальной проблеме: возможно ли подлинное обращение человека к Богу в мире, где утрачено ощущение священного, ослаблена церковная дисциплина, разрушена привычная религиозная среда, а человеческое сознание оказывается перегруженным суетой, тревогой, информацией и недоверием к любым готовым формулам. Вопрос, вынесенный в заглавие, поэтому относится не только к молитвенной практике. Он затрагивает саму возможность веры в эпоху секуляризации, массовых трагедий, идеологических катастроф и духовной раздробленности. Митрополит Антоний стремится показать, что современный человек не утратил способности молиться, поскольку не утратил своей глубины, жажды смысла, любви, истины и встречи, однако он должен заново открыть, что молитва является не религиозной техникой и не психологическим утешением, а предстоянием перед живым Богом, которое охватывает всего человека и требует преобразования всей его жизни.

Исторический контекст этих бесед имеет существенное значение. Автор обращается к людям, живущим вдали от традиционного православного общества, прежде всего в западноевропейской среде, где вера уже не поддерживается автоматически культурой, семейным укладом и общественными институтами. Его слушателями становятся православные эмигранты, англичане, представители других христианских традиций, неверующие, молодые люди контркультуры, врачи, ученые, семейные люди и одинокие искатели. Отсюда возникает характерное соединение православного аскетического наследия с языком экзистенциального опыта. Митрополит Антоний постоянно обращается к Священному Писанию, творениям Феофана Затворника, Иоанна Лествичника, Исаака Сирина, Серафима Саровского и других подвижников, но почти никогда не излагает их учение отвлеченно. Святоотеческая мысль переводится им в форму конкретного жизненного вопроса: что делать человеку, который не чувствует Бога, устал, обижен, болен, боится смерти, не может сосредоточиться, не понимает молитвенных слов или сомневается в самом существовании Того, к Кому хотел бы обратиться. Его аргументация строится посредством толкования библейских эпизодов, пастырских наблюдений, личных воспоминаний, врачебного опыта, историй из жизни прихожан и выразительных образов, благодаря которым догматические истины раскрываются как истины непосредственно проживаемые. Это не снижает богословского уровня книги, но определяет особый тип богословия: не схоластически-доказательный, а свидетельский, диалогический и мистагогический.

Открывающий сборник текст «Жизнь и молитва — одно» сразу формулирует его главную интуицию: «Жизнь и молитва совершенно нераздельны». Жизнь без молитвы, согласно автору, остается плоской, замкнутой в пределах видимого, временного и утилитарного. Молитва же возвращает человеку способность видеть вечное измерение каждого существа и каждой вещи. Мир не является безбожным по своей природе; его профанирует сам человек, когда перестает воспринимать творение как дар Божий, а ближнего — как личность, имеющую вечную ценность. Молитва поэтому не уводит из мира, а восстанавливает его подлинное восприятие. Утро становится не механическим началом очередного рабочего дня, а получением новой, еще не оскверненной страницы жизни; встреча с человеком — не случайным эпизодом, а поручением Божиим; вечернее воспоминание прожитого — не самодовольным подведением итогов, а благодарением, покаянием и возвращением Богу того, что было принято от Него. Уже здесь появляется одна из центральных тем книги: молитва проверяется не количеством произнесенных слов, а тем, стало ли существование человека местом Божия присутствия.

Наиболее развернуто богословие молитвы представлено в большой беседе «Мужество молиться». Само соединение понятий молитвы и мужества знаменательно. В религиозной популярной литературе молитву нередко изображают как успокоение, внутреннее тепло или безопасное укрытие от жизненных потрясений. Для митрополита Антония она, напротив, является рискованной встречей. Встреча с Богом требует признания Его абсолютной инаковости и свободы. Человек не может заранее определить, каким должен быть Бог, какой ответ Он обязан дать и какие чувства вызвать. Он должен отказаться от созданного собственным воображением идола и предстать перед Тем, Кто не сводится ни к человеческим представлениям, ни к благочестивым ожиданиям. Поэтому отсутствие ощущаемого Божия присутствия не всегда означает неудачу молитвы. Иногда оно разоблачает скрытое желание владеть Богом, получать от Него гарантированные утешения и превращать отношения с Ним в управляемую духовную систему. Мужество молитвы состоит в готовности оставаться верным Богу и тогда, когда Он переживается как молчащий и отсутствующий.

Встреча требует внимания, внутренней свободы и способности увидеть другого таким, каков он есть. Митрополит Антоний развивает здесь своеобразную христианскую феноменологию личности. Человек редко смотрит на другого свободным взглядом: он видит собственные ожидания, страхи, воспоминания и оценки. То же происходит в отношении Бога. Подлинное внимание возможно лишь при освобождении от стремления присвоить, использовать или немедленно истолковать встречаемое. С этим связаны аскетические понятия смирения и послушания. Смирение понимается не как болезненное самоуничижение, а как состояние плодородной земли, способной принять семя и дать ему вырасти. Послушание означает прежде всего вслушивание, готовность услышать слово, которое может нарушить привычный порядок жизни. Чистота сердца также не сводится к моральной безупречности: это цельность взгляда, не раздробленного противоречивыми желаниями. Молитвенная встреча становится судом именно потому, что в свете Божия присутствия обнаруживается расстояние между тем, кем человек призван быть, и тем, во что он фактически превратил себя.

Особое место в этой беседе занимает тема молчания. Автор не противопоставляет молчание слову, словно всякая словесная молитва является низшей ступенью. Слово необходимо, но должно вырасти из глубины и завершиться в общении, которое уже не нуждается в постоянном проговаривании. Подобно тому как любящие люди могут молчать вместе, не испытывая пустоты, человек постепенно учится пребывать перед Богом без напряженного стремления заполнить тишину собственными речами. Однако такое молчание не есть расслабленность или мечтательность. Оно требует собранности, трезвости и готовности принять Божию инициативу. Не менее важна мысль о молитве среди житейской бури. Христос, спящий в лодке во время шторма, не разделяет паники учеников, но обладает миром, который сильнее хаоса. Человек часто просит Бога войти в его тревогу и подтвердить ее, тогда как молитва должна привести молящегося в ту глубину, где присутствует Христов мир. Речь идет не об эмоциональном бесчувствии, а о способности действовать ответственно, не позволяя страху стать господином души.

Из этого понимания молитвы вырастает богословие заступничества. «Предстательствовать не означает напоминать Богу о том, что Он забыл сделать», — утверждает автор. Молящийся за другого не сообщает всеведущему Богу неизвестные Ему сведения и не склоняет равнодушное Божество к милости. Он принимает на себя ответственность войти в сердцевину чужой трагедии, поставить себя рядом со страдающим и быть готовым стать орудием ответа на собственную молитву. Предстательство приобретает отчетливо христологическое измерение: Сын Божий спасает человечество не внешним распоряжением, а воплощением, отождествлением с человеческой судьбой, вхождением в смерть и богооставленность. Эту истину митрополит Антоний иллюстрирует рассказом о Наталье, которая во время гражданской смуты приняла имя разыскиваемой женщины и была расстреляна вместо нее, позволив матери с детьми спастись. Рассказ намеренно поставлен рядом с Гефсиманией и Крестом: молитва достигает полноты тогда, когда человек не только говорит Богу о чужой беде, но позволяет Божией любви сделать себя участником ее разрешения.

В заключительных частях «Мужества молиться» личная молитва включается в экклезиологический и евхаристический контекст. Церковь предстает не религиозным объединением людей со сходными убеждениями, а телом Христовым, в котором продолжается Его присутствие и действие. Молитва отдельного христианина никогда не бывает вполне частным делом: даже в одиночестве он молится как член тела, в единстве с Христом, святыми, живыми и усопшими. Литургия раскрывает преображенное назначение творения: хлеб, вино, вода, свет, человеческий голос и телесные движения включаются в благодарение и возвращаются Богу как освященный мир. Отсюда становится понятным внимание автора к положению тела, поклонам, крестному знамению и ритму богослужения. Тело не является препятствием духовной молитве, но призвано участвовать в ней. При этом внешнее действие сохраняет смысл лишь тогда, когда выражает внутреннее предстояние и постепенно образует человека по образу того, что он совершает.

В беседах «О молитве Господней» молитва «Отче наш» истолковывается как краткое выражение всего пути спасения. «Она — не только молитва, она — целый путь духовной жизни», — говорит митрополит Антоний. Первые прошения являются в собственном смысле молитвой Единородного Сына: только Христос совершенно святит имя Отца, осуществляет Его волю и являет Его Царство. Произнося эти слова, христианин не просто формулирует благочестивые желания, но входит в сыновство Христа и принимает соответствующую ответственность. Просьба о пришествии Царства не позволяет пассивно ожидать, что Бог Сам исправит мир; она обязывает молящегося стать местом действия Царства, даже если это потребует креста. Слова о воле Божией также не являются страхующей оговоркой после настойчивой просьбы о собственной воле. Они означают готовность участвовать в Божией любви, которая отдает себя ради жизни другого. Последующие прошения раскрывают путь от рабства к свободе: хлеб понимается одновременно как земной дар, слово Божие, личность Христа и Евхаристия; прощение становится порогом освобождения; искушение обнаруживает непрочность приобретенной свободы; избавление от лукавого вводит молитву в эсхатологическую борьбу. Сопоставление «Отче наш» с Исходом, крещением и заповедями блаженства придает толкованию масштаб священной истории.

Беседа «Все дело в верности…» обращает внимание на дисциплинарное измерение духовной жизни. Автор противопоставляет верность случайному религиозному настроению. Искренность сама по себе недостаточна, если она понимается как право действовать только в соответствии с текущими чувствами. Любовь нуждается в постоянстве, а ученичество — в обучении ума, воли, сердца и тела. Молитвенное правило сравнивается не с бюрократической повинностью, а с тренировкой, которая делает человека способным действовать свободно и цельно. В периоды вдохновения молиться легко; подлинная верность открывается тогда, когда чувство исчезает, но человек продолжает стоять перед Богом на основании однажды узнанной истины. Вместе с тем автор предостерегает от механического чтения установленного количества страниц. Следуя советам Феофана Затворника, он предлагает измерять правило временем и вниманием, а не объемом текста. Покаяние в этой перспективе направлено не только назад. Оно означает поворот и новое направление жизни, вследствие чего сожаление о прошлом должно стать решением относительно будущего.

В тексте «Попробуем молиться Богу истиной…» вопрос молитвы выводится к границе веры и неверия. Человек, не обладающий уверенностью в существовании Бога, все же способен честно обратиться к Неведомому: «Господи, если Ты есть — скажись». Такая молитва не выдает сомнение за веру, но и не превращает интеллектуальную неуверенность в окончательное отрицание. Митрополит Антоний видит в человеческой личности глубину, которую не могут исчерпать обладание миром, знания, эстетические впечатления или межличностные связи. Эта неисчерпаемость указывает на открытость человека Богу, хотя сама по себе еще не является доказательством в строгом философском смысле. Молитва начинается с правдивости, и формула автора выражает нравственный центр всей книги: «А Богу нужна правда: правда нашего ума, правда нашего сердца, и непременно правда нашей жизни». В этой же беседе содержится богословски насыщенное толкование Иисусовой молитвы. Имена «Господь», «Иисус», «Христос», «Сын Божий» раскрывают власть любви, реальность воплощения, мессианское достоинство и единосущное сыновство, тогда как просьба о помиловании означает не только юридическое прощение, но исцеление и восстановление человека в его подлинной полноте.

«Молитва — встреча» углубляет тему духовной правдивости. Человеку предлагается прийти к Богу не в образе воображаемого праведника, а таким, каков он есть. Ложная добродетель может стать более серьезным препятствием, чем осознанный грех, потому что грешник способен покаяться, тогда как человек, отождествивший себя со своей религиозной маской, защищает от Бога созданный им образ. Митрополит Антоний рекомендует замечать, какие евангельские слова вызывают живой отклик, какие оставляют равнодушным, а какие встречают сопротивление. Особенно важен тот текст, от которого сердце «загорается», поскольку он может указывать на личный путь послушания. Однако автор не оправдывает выборочное христианство, в котором человек признает только приятные ему заповеди. Речь идет о начальной точке, из которой Евангелие постепенно может завоевать всю жизнь. Подготовка к молитве поэтому важнее быстрого выполнения правила: необходимо остановиться, увидеть свое действительное состояние, назвать отвлекающие привязанности и войти в тишину не с идеализированной, а с реальной душой.

В «Молитве и времени» рассматривается одна из самых узнаваемых проблем современного человека — ощущение постоянной нехватки времени. Ответ автора парадоксален: «Время не от нас бежит, а к нам бежит». Будущее само приходит и становится настоящим, поэтому человеку незачем судорожно преследовать следующую минуту, жертвуя глубиной текущего мгновения. Практика молитвы начинается с способности несколько минут ничего не производить, не развлекать себя и не заполнять внутреннюю пустоту. История пожилой женщины, непрерывно читавшей Иисусову молитву, но не ощущавшей Бога, показывает, что даже священные слова могут стать заслоном. Получив совет спокойно вязать перед Богом и молчать, она впервые открыла не формулу, а присутствие. В то же время книга не отрицает молитвенных слов: их следует медленно вводить в ум и сердце, пока они не станут внутренней истиной. Когда чувства отсутствуют, человек может молиться из убеждения, подобно тому как любовь продолжает существовать даже в моменты усталости и эмоционального оцепенения.

Раздел «Как быть христианином вдали от храма» переносит эти принципы в ситуацию внешней церковной изоляции. Митрополит Антоний вспоминает ранних христиан, военное время и собственный опыт жизни без регулярного доступа к богослужению. Христианская идентичность определяется здесь не частотой присутствия в привычной среде, а встречей со Христом и плодами Духа: миром, цельностью, способностью любить врага, хранить надежду и нести свет. Даже индивидуальная молитва вдали от общины остается церковной, потому что вливается в молитву всего тела Христова. День вновь описывается как миссия, а человек, встреченный на пути, — как тот, кого Бог доверил христианину. При этом автор не преуменьшает значения храма и таинств. Внутренняя молитва должна привести человека к более осмысленному участию в литургии, а не заменить церковное собрание самодостаточной духовностью.

Заглавная беседа «Может ли еще молиться современный человек?» дает наиболее радикальный ответ на поставленный вопрос: человек фактически не может не молиться, поскольку молитвой в широком смысле становится направленность всего существа к избранной высшей ценности. Поэтому выбор совершается не просто между молитвой и ее отсутствием, но между обращением к Богу и подчинением силам страха, власти, выгоды, ненависти или самоутверждения. Главным препятствием современной молитве автор считает не научное мировоззрение, а обвинение Бога в отсутствии перед лицом страдания. Две евангельские бури позволяют ему раскрыть эту проблему: ученики либо принимают идущего по водам Христа за призрак, либо обвиняют спящего Учителя в безразличии. В обоих случаях трагедия делает их неспособными узнать присутствующего Бога. Ответом христианства становится не теория, оправдывающая страдание со стороны, а воплощение и Крест. Бог находится внутри человеческой трагедии, но христианин должен позволить Ему присутствовать там через себя. Вопрос «где Бог?» поэтому обращается к обвинителю: где ты сам, когда рядом страдает человек?

«Разговор о молитве» развивает практическую сторону церковной традиции. Литургические тексты возникли из опыта святых, и молящийся призван не просто повторять их, но входить в их опыт, обращаясь к автору молитвы с просьбой молиться вместе с ним. Если слова превышают нынешнюю меру человека, их можно произносить не как описание уже достигнутого состояния, а как признание своего призвания. Совместная молитва сравнивается с хором: каждый голос необходим, хотя не каждый звучит одинаково. Даже человек, способный принести только покаяние, вносит в молитву общины незаменимую ноту. Вместе с тем автор советует не превращать все унаследованные формы в неподъемный груз. Это положение выражает характерное для книги стремление сохранить равновесие между церковным преданием и личной правдивостью, хотя именно здесь возникает одна из тем, требующих особенно осторожного пастырского истолкования.

В интервью «Христианская молитва сегодня» митрополит Антоний выступает против искусственного конструирования модных духовных форм. Подлинно новое рождается не из стремления соответствовать культурному спросу, а из нового действия Духа в жизни Церкви. Молитва не должна становиться сценой лирического самовыражения или способом производства необычных состояний. «Основное правило — искать Бога и никогда не искать никакого “опыта”. Целью должен быть Один Бог». Поиск религиозного переживания делает Бога средством, а внутреннее возбуждение — настоящей целью. Критерием молитвы является не интенсивность эмоций, но возрастание верности Христу, смирения, решимости исполнить заповеди и способности служить людям. Интервью также подчеркивает значение таинств, поста и церковного тела, одновременно критикуя культуру постоянного шума и развлечения. Эта критика местами носит печать времени, однако ее главный смысл остается актуальным: сознание, не способное выдержать тишину, постепенно теряет способность к личной встрече.

Краткие проповеди, следующие за основными беседами, переводят общие принципы в толкование конкретных евангельских и литургических сюжетов. В проповеди об исцелении расслабленного четверо друзей, принесшие больного ко Христу, становятся образом деятельного заступничества. Они не ограничиваются сочувствием и словами, но совершают то, что позволяет чужой нужде оказаться перед Спасителем. Здесь появляется одна из наиболее емких формул сборника: «молитва — это дело, превращенное в созерцание, а дело есть молитва, ставшая поступком». Проповедь о начале литургии напоминает, что богослужение начинается не с первого возгласа священника, а с собирания верующих, их внутренней подготовки и общего молчания. «О неумении молиться» переносит ответственность с внешних обстоятельств на состояние сердца: глубокая радость или боль способны сохраняться среди шума, следовательно, рассеянность часто свидетельствует не о невозможности сосредоточиться вообще, а о том, что Бог еще не стал главным сокровищем человека.

Проповеди о самарянке связывают поклонение «в духе и истине» с единством исповедания и жизни. Бог спасает не вымышленную благочестивую личность, а реального человека, поэтому признание греха оказывается условием встречи, а не причиной отвержения. Рассказ о чудесном улове и испуге Петра показывает подлинное смирение: апостол не требует близости как своего права, но просит Христа отойти, сознавая собственное недостоинство. В проповеди о десяти прокаженных благодарность истолковывается не как вежливая реакция на полученную помощь, а как сохранение отношений с Дающим после получения дара. «Молитвенное молчание» призывает собрать перед Богом весь прожитый день, людей, радости и трагедии, чтобы тишина не была пустотой. Исцеление слуги сотника вновь раскрывает смирение, но соединяет его со слушанием Писания: Христос входит «под кров» человека через Свое слово. Проповедь о непрестанной молитве на примере преподобного Иоанникия показывает, что молитва рождается из осознания внутренней борьбы. Пока человек не видит действующих в нем страстей, он не ощущает необходимости постоянно призывать имя Христово.

Раздел ответов на вопросы начинается с предельно практического «Как молиться?». Автор советует прежде чтения правила остановиться и честно определить, с чем человек пришел к Богу, желает ли он встречи или лишь исполняет привычную обязанность. Каждая фраза должна быть услышана, повторена и соотнесена с жизнью; если сердце не отвечает, это также следует признать перед Богом. Инициатива молитвы принадлежит не человеку: еще до его обращения Бог заговорил с ним в Евангелии. Поэтому в состоянии внутренней пустоты можно открыть Писание и попытаться ответить на услышанное слово. Даже признание «Ты говоришь, а я остаюсь каменным» оказывается более подлинной молитвой, чем искусственно произведенное благочестивое чувство. Вечером человек может доверить себя молитвам тех, кто его любит, а утром принять день как возвращение из состояния, подобного смерти, и как новую возможность провести путь по еще чистому снегу.

Ответы о молитвенных словах, внезапном умилении и соотношении правила с Иисусовой молитвой предостерегают как от формализма, так и от самовольного отказа от церковных форм. Слова должны стать прозрачными, подобно нотам, от одного взгляда на которые в душе опытного певца начинает звучать вся музыка. Если одно слово приводит человека к живому предстоянию, не следует немедленно оставлять его ради выполнения дальнейшего текста. Однако Иисусова молитва не является магическим приемом или краткой заменой всей традиции. Без руководства, трезвости и постепенности интенсивное повторение, соединенное с быстрым телесным ритмом, может вызвать искусственную экзальтацию. Уставная молитва питает ум и сердце многообразием библейского и святоотеческого опыта, тогда как краткое призывание имени собирает человека вокруг единого центра. Их отношение должно быть не конкурентным, а взаимно дополняющим.

Вопросы о тайной молитве, соединении с Богом и духовной прелести вводят явное пневматологическое измерение. Совершенная внутренняя молитва рождается тогда, когда Дух Святой Сам возбуждает в человеке молитву Христову. Ей нельзя научиться как навыку, хотя литургическое и келейное правило подготавливает человека, словно жернова, превращающие зерно в муку для хлеба. Достоверность духовного состояния определяется плодами: решимостью исполнять заповеди, тоской по Богу, смирением, теплом сердца и желанием быть забытым, а не сознанием превосходства. Экзальтация становится прелестью тогда, когда человек начинает искать ее вместо Бога. Вслед за Феофаном Затворником автор предлагает спрашивать после молитвы не о пережитых ощущениях, а о том, возросла ли верность Христу. Тем самым мистический опыт не отрицается, но подчиняется евангельскому и нравственному распознаванию.

Размышление о богооставленности различает несколько возможных состояний. Иногда утешение отнимается, чтобы полученный прежде дар стал личной верностью и свободным трудом. Иногда Бог остается близок, но человек не узнает нового образа Его присутствия, поскольку ищет вчерашнее переживание. Иногда препятствием становится не только грех, но и добродетель, превращенная в идола и средство самоутверждения. Наконец, существует богооставленность как участие в судьбе Христа, когда христианин входит в чужую тьму и вместе с другим несет часть его креста. Последняя мысль догматически значительна: единение со Христом включает не только утешение Воскресения, но и приобщение Его нисхождению в человеческий ад. Вместе с тем автор осторожно предостерегает от поспешного присвоения себе такого высокого призвания, предлагая прежде проверить собственную жизнь на наличие нераскаянного идолопоклонства.

Ответы о просительной молитве освобождают ее от образа пассивного перекладывания ответственности на Бога. Просить можно и нужно, но просьба должна сопровождаться готовностью действовать. Человек вправе принести Богу страх, болезнь и нужду, однако не должен требовать, чтобы Бог решил за него то, что поручено его свободе. Не запрещается и многократно возвращаться к одной тревоге. Недоверчивое сердце может отдать заботу Богу, затем вновь забрать ее, снова измучиться и снова попытаться довериться. Такая молитва несовершенна, но честна. В ответе о соединении молитвы с научной, медицинской и иной деятельностью автор настаивает, что сосредоточенная работа не требует раздвоения сознания. Хирург не должен половиной ума молиться, рискуя жизнью пациента; он служит Богу именно полнотой внимания к человеку. Иногда необходимо «оставить Бога ради Бога», то есть прервать молитвенное упражнение ради того, кто нуждается в помощи. Голод по Богу, возникающий в течение деятельного дня, сам становится формой молитвенного отношения.

На вопрос о позиции христианина в современном мире митрополит Антоний отвечает отказом противопоставлять исихастскую глубину общественной ответственности. Свет должен находиться там, где темно, а соль — там, где начинается разложение. Действие без молитвы рискует стать идеологическим, но молитва без действия способна превратиться в благочестивое уклонение от заповеди любви. Размышляя о подвижнике и общине, автор подчеркивает, что физическое одиночество не означает отрыва от Церкви: затворник может нести в сердце весь мир, тогда как собрание верующих являет «организм любви» и тело Христово. Практические ответы о невозможности молиться дома отличаются пастырской человечностью. Бог смотрит не на положение ног, а на сердце; истощенный человек может кратко попросить благословения и уснуть. Однако усталость не должна становиться удобным оправданием лени. Даже совет иногда дать себе передышку от богослужебного перенасыщения сопровождается напоминанием, что чаще верность требует прийти в храм без чувства и позволить молитве других вновь оживить душу.

В вопросах о семейной и свободной молитве сохраняется то же сочетание индивидуальности и церковности. Совместной молитве должна предшествовать личная тишина, поскольку у каждого свой внутренний ритм. Без нее семейное правило может приобрести темп, который не принадлежит никому и потому не достигает глубины. Свободная молитва получает положительную оценку, особенно когда помогает конкретно представить перед Богом больного, заключенного или одинокого человека, а не ограничиться произнесением имени. Уникальный путь каждой личности связывается с обещанным в Апокалипсисе новым именем, известным Богу и самому человеку. Однако индивидуальность не отменяет общей молитвы Церкви. Рассказ об английских хиппи, проведших ночь в молчании, размышлении и молитве, показывает миссионерскую открытость автора: незнакомых с православным богослужением людей он не заставляет имитировать церковную форму, но постепенно вводит в опыт тишины, слова и общинного предстояния.

Ответ о молитве буддистов, мусульман и других нехристиан отличается заметной широтой. Бог является Творцом всех, образ Божий не уничтожается грехом, а внутренний закон продолжает свидетельствовать в человеческом сердце. Поэтому искренний искатель может получить ответ в меру своей открытости, хотя полноту откровения автор связывает со Христом и церковной жизнью. Ответственность христиан состоит не в отвлеченном осуждении других, а в том, чтобы самим стать явлением Христа; если имя Божие хулится, причиной нередко служит несоответствие христианской жизни исповедуемой истине. С этим связан вопрос о молитве неверующего. Последовательному атеисту действительно не к кому обращаться, но сомневающийся вправе встать перед неизвестным ему Богом. Пример барона Николаи служит иллюстрацией молитвы на границе веры, когда человек еще не обладает религиозной уверенностью, но уже отказывается замыкаться в отрицании.

Размышление о молитве за больных соединяет пастырский и врачебный опыт митрополита Антония. Он различает выздоровление и исцеление: первое означает устранение болезни и возвращение к прежнему образу жизни, второе — восстановление цельности и вступление в новизну существования. Болезнь не романтизируется, но может остановить человека, вынужденного впервые не делать, а быть, пересмотреть отношения, освободиться от ожесточения и примириться с собственной историей. Вместе с тем автор допускает мысль, что для некоторых болезнь может стать путем духовного созревания, хотя сразу оговаривает, что судить об этом способен лишь святой. В молитве за усопших любовь живых свидетельствует, что жизнь умершего не была напрасной. Вспоминаемые грехи становятся не материалом обвинения, а поводом принять их как общую человеческую рану и принести Богу в покаянии. Завершающая книгу «Вечерняя молитва» расширяет частный отход ко сну до созерцания всего ночного мира: больниц, тюрем, допросов, одиночества, разврата, труда врачей и молитвы бодрствующих. Человек входит в покой, не забывая тех, для кого ночь станет временем страдания, и доверяет Божией милости одновременно жертву и виновного.

Наибольшую пользу эта книга способна принести тем читателям, которые ощущают разрыв между молитвенными формами и собственной жизнью. Мирянин найдет здесь язык, позволяющий говорить с Богом без искусственной религиозности, не отказываясь при этом от церковного предания. Пастырю и духовнику книга дает множество тонких наблюдений о рассеянности, безмолитвенности, усталости, сомнении, болезни и переживании Божия молчания. Студент богословия увидит пример того, как христология, экклезиология, антропология, аскетика и сакраментальное учение могут быть соединены вокруг одной практической темы. Людям, находящимся вдали от храма, она помогает отличить церковность от простой зависимости от привычной обстановки. Особенно ценен труд для читателей, которые ищут интеллектуально честного ответа на вопрос о молитве после исторических катастроф и личных страданий: митрополит Антоний не предлагает легкого объяснения зла, а направляет внимание к воплощенному и распятому Богу и к ответственности христианина быть Его присутствием рядом со страдающим.

Главной сильной стороной книги является цельность ее богословского видения. Несмотря на разнообразие жанров и обстоятельств произнесения текстов, молитва повсюду раскрывается как отношение, встреча, суд, верность, служение и участие в жизни Христа. Автор избегает двух противоположных крайностей: сведения молитвы к субъективной эмоциональности и сведения ее к формальному исполнению правила. Он высоко ценит церковные формы, но подчиняет их цели живого общения; признает значение чувств, но отказывается считать их критерием истины; говорит о личной уникальности, но включает ее в тело Церкви; призывает к молчанию, но не позволяет молчанию стать бегством от мира. Особенно убедительна христологическая интерпретация заступничества. Она показывает, что молитва за человека достигает полноты не в красноречивом прошении, а в готовности разделить его судьбу. Сильна и антропология книги: человек рассматривается не как источник помех для молитвенной техники, а как единая личность, в которой тело, ум, чувства, воля, память, деятельность и отношения должны быть собраны перед Богом.

Не менее значительным достоинством является пастырская достоверность речи. Митрополит Антоний не скрывается за безличным авторитетом и нередко говорит о собственных трудностях, ошибках и периодах внутренней сухости. Его примеры обладают силой не потому, что иллюстрируют заранее сформулированные положения, а потому, что показывают, как богословская истина обнаруживается в конкретной человеческой встрече. В книге почти отсутствует морализаторская дистанция между наставником и слушателем. Человек может признаться в злобе, неверии, усталости или неспособности произнести слова прощения и не быть изгнанным из молитвы; напротив, это признание становится ее началом. Такая позиция особенно важна в религиозной культуре, где молитвенная жизнь порой оценивается количественно, а внутренняя трудность воспринимается как постыдная неудача.

Вместе с тем сборный характер издания создает заметные композиционные слабости. Одни и те же истории, образы и наставления повторяются в разных беседах: рассуждение о времени, совет Феофана Затворника измерять правило не количеством страниц, образ утреннего дня как снежной равнины, рассказ о Наталье, объяснение молитвы «Отче наш» и различение молитвы и молитвословия возвращаются неоднократно. Эти повторы позволяют увидеть устойчивость мысли автора, но ослабляют движение книги как целого. Более развернутое редакторское введение, хронологическое расположение материалов или тематический комментарий помогли бы различить развитие взглядов и контекст отдельных высказываний. Читателю также следует помнить, что перед ним преимущественно устная речь. Ее яркость достигается за счет гипербол, резких противопоставлений и запоминающихся формул, которые не всегда следует воспринимать как исчерпывающие догматические определения.

Некоторые положения требуют богословского и пастырского уточнения. Призыв выбирать прежде всего те евангельские слова и молитвы, которые вызывают живой отклик, способен освободить человека от механического формализма, но без духовного руководства может быть истолкован как разрешение избегать неудобных сторон Предания. Совет иногда отдохнуть от богослужебного перенасыщения психологически понятен, однако нуждается в ясном различении между восстановлением способности к вниманию и постепенным оправданием церковной необязательности. В книге существует плодотворное, но не до конца концептуально разрешенное напряжение между личной правдивостью и послушанием объективной форме. Митрополит Антоний практически удерживает их единство, однако не предлагает систематических критериев, по которым читатель мог бы отличить духовную свободу от скрытого своеволия.

Осторожности требует и богословие болезни и богооставленности. Автор справедливо отвергает примитивное представление, будто всякая болезнь является наказанием, и подчеркивает возможность внутреннего исцеления даже при отсутствии физического выздоровления. Однако рассказы о том, что болезнь может быть для человека лучшим путем к вечности, при изолированном чтении способны привести к опасной сакрализации страдания. Необходимо яснее подчеркнуть различие между Божиим промыслом, способным обратить зло к спасению, и самим злом, которое не становится благом только потому, что человек вырос в борьбе с ним. Аналогично переживание отсутствия Бога может быть этапом духовного взросления, но может быть связано с депрессией, травмой, истощением или заболеванием. В таких случаях призыв доказать верность усилием нуждается в дополнении медицинской и психологической помощью, чтобы пастырское слово не превратилось в дополнительное бремя для уже страдающего человека.

Не вполне равномерно разработан и заявленный в названии диалог с современностью. Автор убедительно отвечает на практический вопрос, как молиться человеку, утратившему религиозную среду, но значительно меньше вступает в прямой спор с философским атеизмом, научным натурализмом или современной критикой религиозного языка. Его аргумент по преимуществу экзистенциален: человек должен попробовать правдиво встать перед возможностью Бога и проверить плод такой встречи жизнью. Для пастырской беседы этого достаточно, но академический читатель может ожидать более подробного обсуждения эпистемологического статуса религиозного опыта, проблемы проекции, психологических объяснений молитвы и соотношения личной достоверности с общезначимой истиной. Межрелигиозный вопрос также поставлен широко и великодушно, но остается кратким; различие между общей обращенностью человека к Творцу и специфически христианской молитвой в Теле Христовом заслуживало бы более систематического раскрытия.

И все же эти ограничения не отменяют главного достижения книги. Митрополит Антоний возвращает молитве ее онтологическую серьезность. Она оказывается не одной из областей благочестия, существующей рядом с работой, семьей, болезнью, общественной ответственностью и человеческими отношениями, а способом приведения всего существования в присутствие Бога. Молиться — значит позволить истине Божией проникнуть в ум, сердце, тело, память и поступок; увидеть в ближнем вечную личность; принять настоящее мгновение как поручение; войти в чужое страдание; научиться молчанию; благодарить за дар; каяться не только словом, но переменой направления; искать не переживание, а Бога; не требовать, чтобы Он подтвердил человеческую волю, а становиться участником Его воли о спасении мира. Поэтому ответ на заглавный вопрос звучит утвердительно, но не успокоительно. Современный человек может молиться, потому что Бог продолжает обращаться к нему и потому что человеческая глубина не уничтожена ни секуляризацией, ни рассеянностью, ни сомнением. Однако такая молитва возможна лишь там, где человек решается отказаться от религиозной видимости, предстать перед Богом в правде и принять последствия этой встречи. В этом смысле книга митрополита Антония остается не просто руководством по молитвенной практике, а требовательным свидетельством о христианской жизни как непрерывном предстоянии перед Богом и ответственном стоянии перед людьми.