Армстронг - Краткая история мифа

Книга Карен Армстронг «Краткая история мифа», впервые опубликованная в начале XXI века и задуманная как введение в большую издательскую серию о мифологических традициях человечества, представляет собой не столько сокращенную историю отдельных мифов, сколько масштабный очерк истории мифологического сознания. Автор не ставит перед собой задачу каталогизировать божеств, пересказывать древние космогонии или систематизировать сюжеты различных народов. Ее интересует более фундаментальный вопрос: почему человечество на протяжении большей части своей истории не могло существовать без мифа и почему современный западный человек, утратив способность воспринимать мифологический язык, оказался не только интеллектуально освобожденным, но и духовно обедненным. Исторический контекст книги имеет здесь принципиальное значение. Армстронг пишет после двух мировых войн, Холокоста, ГУЛАГа, Хиросимы, кризиса идеологий XX века и террористических атак начала нового тысячелетия, то есть в эпоху, когда вера Просвещения в автоматическое нравственное совершенствование человечества средствами науки и рационального образования уже не кажется убедительной. Главный богословско-культурный вызов, на который она отвечает, состоит в разрыве между мифом и логосом, между символическим переживанием смысла и рационально-практическим исследованием фактов. Автор стремится показать, что этот разрыв не был изначальным и что на протяжении тысячелетий миф и разум не исключали, а дополняли друг друга. Метод Армстронг можно определить как сравнительно-исторический и феноменологический. Она соединяет данные археологии, антропологии, истории религий, библеистики, литературной критики и психологии, опираясь прежде всего на идеи Мирчи Элиаде, Карла Ясперса, Вальтера Буркерта и Джозефа Кэмпбелла. При этом перед нами не строгая академическая монография с исчерпывающим анализом источников, а широкая интеллектуальная панорама, в которой отдельные эпохи и традиции становятся этапами единой истории человеческого поиска смысла.

В начальной главе «Что такое миф?» Армстронг формулирует основные положения, на которых строится вся книга. Отправной точкой становится неандертальское захоронение: орудия, оружие и останки жертвенных животных, помещенные рядом с умершим, свидетельствуют, по мысли автора, о том, что человек с глубокой древности не соглашался считать смерть простым прекращением существования. «Мы — существа, устремленные на поиски смысла», — утверждает Армстронг, связывая происхождение мифа с осознанием смертности, способностью воображать невидимое и потребностью включить частную жизнь в более широкий порядок бытия. На основании погребальной практики она выделяет несколько устойчивых свойств мифологии. Миф возникает у границы жизни и смерти; он связан с жертвоприношением и ритуалом; он обращается к предельным состояниям, для которых у человека нет адекватного повседневного языка; он не существует ради самого повествования, но указывает человеку, как следует действовать; наконец, он предполагает наличие иной, более могущественной реальности, поддерживающей видимый мир. В этом описании ощутимо влияние концепции «вечной философии», согласно которой земные вещи являются отражениями или воплощениями священных архетипов. Древний человек, в интерпретации Армстронг, рассказывал о богах не ради удовлетворения любопытства, а для того, чтобы подражать им, участвовать в их жизни и тем самым преодолевать ограниченность собственного существования. Миф поэтому нельзя оценивать по критериям научной гипотезы или исторического протокола. Он действует скорее как музыка, трагедия, литургия или художественный образ. Отсюда наиболее известная и одновременно наиболее спорная формула книги: «Миф правдив, потому что эффективен, а не потому, что дает нам какую-то информацию о фактах действительности». Истинность мифа обнаруживается в его способности преобразить человека, помочь ему пережить страдание, породить надежду и привести к более полной жизни. Без ритуального, нравственного и экзистенциального воплощения миф остается непонятным, как правила игры для человека, который никогда не начинал играть. Эта мысль определяет всю последующую аргументацию: история мифа предстает как история способов, посредством которых различные общества превращали страх смерти, тревогу перед хаосом и опыт человеческой ограниченности в путь внутреннего преображения.

Раздел о палеолите раскрывает мифологию охотников как первую развернутую форму этого преображающего знания. Поскольку письменных свидетельств от эпохи охотников не сохранилось, Армстронг реконструирует ее духовность по археологическим находкам и по аналогиям с традиционными культурами, особенно с представлениями австралийских аборигенов о «времени сновидений». Это вечное «всегда» не принадлежит историческому прошлому: оно является архетипической реальностью, в которой предки впервые совершили охоту, установили обычаи и научили людей необходимым занятиям. Подражая первому охотнику, человек не просто воспроизводит древний поступок, но мистически соединяется с его вневременным образцом. С этим связано универсальное предание о потерянном рае, когда земля и небо еще не были разделены, люди общались с богами и знали язык животных. Задача мифа заключалась не в том, чтобы вызвать бесплодную ностальгию, а в том, чтобы посредством ритуала снова открыть человеку доступ к полноте бытия. Армстронг рассматривает природные явления как древнейшие иерофании: камень обнаруживал силу и постоянство, дерево — способность к обновлению, луна — ритм исчезновения и возвращения, небо — трансцендентную инаковость, одновременно устрашающую и притягательную. Из переживания неба возник образ верховного Небесного бога, который, однако, постепенно утратил значение, поскольку оказался слишком далеким от повседневной человеческой жизни. Этот пример позволяет автору еще раз подчеркнуть функциональную природу мифа: божество, с которым невозможно установить жизненную, ритуальную или нравственную связь, становится религиозно бесплодным.

Центральное место в палеолитической главе занимает шаман — человек, символически умирающий, нисходящий в подземный мир и восходящий на небо ради своего племени. Его экстатическое путешествие связано с охотой, опасностью, болезнью, разрывом с прежним сознанием и возвращением с новым знанием. Та же структура обнаруживается в обрядах инициации и в универсальном мифе о герое. Неофит оставляет безопасный мир детства, переживает символическую смерть, проходит через темноту, боль и страх, после чего возвращается в общину в новом качестве. Поэтому, пишет Армстронг, «миф — это откровение, спасающее нас в час великой нужды». Он должен не ограждать человека от страдания, а провести его через него. Пещеры Ласко и Альтамиры предстают в книге как древнейшие святилища, где погружение в земную тьму могло сопровождать переход к новому духовному состоянию. Из этого комплекса образов, по мысли автора, вырастает позднейший рассказ о герое, который уходит из дома, сражается с чудовищами, теряет прежнее «я» и возвращается с дарами для своего народа. Особенно важен анализ охотничьей вины. Человек вынужден убивать существ, телесно и эмоционально похожих на него, чтобы сохранить собственную жизнь. Логос помогал изготовить оружие и организовать охоту, но не мог примирить охотника с кровью, страхом и смертью животного. «Логос был эффективен, практичен и рационален, но не мог ответить на вопросы о смысле жизни и умерить душевную боль и скорбь», — замечает Армстронг. Жертвоприношение, почитание останков зверя и миф о Хозяйке животных позволяли признать трагическую цену человеческого выживания. Палеолитическая мифология оказывается поэтому не наивным набором утешительных сказок, а суровой духовной дисциплиной, заставлявшей человека признать, что новая жизнь требует утраты, а восхождению предшествует нисхождение во тьму.

Переход к неолиту изменяет хозяйственную жизнь и вместе с ней весь мифологический ландшафт. Земледелие было достижением практического разума, но первые земледельцы не считали его нейтральной технологией. Погружение зерна в землю, его исчезновение и прорастание воспринимались как откровение тайной жизненной силы. Земля становилась священным чревом, урожай — богоявлением, сев и жатва — ритуальными действиями. Отсюда возникают представления о священном браке неба и земли, о сексуальности как участии в космическом плодородии, о жертвоприношении первых плодов и убеждение, что получение жизни требует ответного дара. Постепенно безличная энергия земли персонифицируется в образе Великой Матери — Ашеры, Анат, Инанны, Исиды, Деметры. Армстронг настойчиво разрушает сентиментальное представление о материнском божестве как о безусловно кроткой и утешительной фигуре. Земледелие означало тяжелую борьбу с засухой, голодом и бесплодием; рождение ребенка угрожало смертью матери; зерно нужно было рассечь, перемолоть и погрести в земле. Поэтому Богиня-Мать оказывается одновременно источником жизни и владычицей смерти.

Логика неолитического мифа раскрывается через ряд сюжетов, каждому из которых Армстронг уделяет содержательное внимание. Анат разыскивает погибшего Баала, сражается с богом смерти Мотом и подвергает его тем же действиям, которым земледелец подвергает зерно: рассекает, просеивает, перемалывает и разбрасывает по полям. Исида собирает тело Осириса, расчлененного Сетом, и ненадолго возвращает его к жизни, чтобы зачать Гора; Осирис же становится одновременно царем мертвых и подателем урожая. В мифе об Инанне богиня проходит через семь врат подземного мира, у каждых ворот лишается одного из знаков своего достоинства и в конце предстает перед Эрешкигаль нагой и беззащитной. Ее смерть и возвращение не отменяют власти подземного царства: Думузи вынужден занять ее место, а затем проводить там часть года. Греческий миф о Деметре и Персефоне выражает ту же истину: возвращение дочери приносит плодородие, но окончательной победы над смертью не происходит, поскольку Персефона принадлежит одновременно верхнему и нижнему мирам. Элевсинские мистерии, по интерпретации Армстронг, не обещали человеку простого бессмертия, но помогали избавиться от парализующего ужаса смерти. Неолитическая религия развивает палеолитическую структуру инициации: старое «я» должно умереть, чтобы человек смог расти. Новизна заключается в том, что космический ритм смерти и возрождения теперь наблюдается не столько в охоте, сколько в земледельческом цикле, а женское божество становится героиней, вступающей в пространство смерти ради восстановления нарушенной целостности.

Следующий этап связан с возникновением городов, письменности и государственности. В главе о древнейших цивилизациях Армстронг показывает, как мифология приспосабливается к ускорению исторического времени и к ослаблению непосредственной связи человека с природой. Город воплощал одновременно триумф культуры и ее хрупкость. Он создавался из хаоса, но мог быть разрушен войной, наводнением или внутренним мятежом; новые постройки возникали на развалинах старых; порядок требовал непрерывного восстановления. Библейское предание видит в городе Каина плод убийства и человеческого самовозвеличивания, тогда как жители Месопотамии воспринимали город как место встречи богов и людей. Зиккурат заменял мировую гору, храм был земным отражением небесного дворца, а ремесла считались дарами божественной мудрости. Миф об Атрахасисе соединяет страх перед потопом с прославлением технического искусства: герой спасается не только благодаря милости Энки, но и благодаря точному знанию того, как построить корабль. Уже здесь цивилизация и технология входят в пространство священного, хотя сохраняется сознание их ограниченности.

Подробный разбор «Энума элиш» показывает, как космогония становится мифическим выражением городской и политической организации. Из недифференцированных первобытных вод возникают поколения все более определенных богов; Мардук побеждает Тиамат, расчленяет ее тело и создает из него упорядоченный мир, учреждает законы и основывает Вавилон. Творение здесь не совершается из ничего и не является мирным актом: космос возникает через конфликт, жертву и преодоление хаоса. Ежегодное чтение поэмы на празднике Нового года не просто напоминало о давнем событии, но заново вводило общину в первоначальную борьбу за порядок. Ритуальное унижение царя, временное переворачивание социальной иерархии и символическое возвращение к хаосу служили условием обновления. Космогония выполняла терапевтическую, а не информационную функцию: ее воспроизводили в моменты перехода, кризиса и опасности, чтобы человеческое начинание соединилось с архетипической силой первого творения.

Особенно значимой для дальнейшей аргументации становится поэма о Гильгамеше. Ее герой уже не просто воспроизводит деяния богов, но исследует пределы человеческой культуры и смертности. Энкиду сначала принадлежит миру природы, однако встреча с Шамхат отделяет его от животных и вводит в городскую цивилизацию. Гильгамеш отвергает предложение Иштар, тем самым символически отказываясь от древней модели священного брака и провозглашая независимость культурного человека от непредсказуемых богов. Смерть Энкиду разрушает эту уверенность. Гильгамеш отправляется к Утнапишти в поисках бессмертия, но путешествие в мир богов уже не может вернуть человеку прежнюю сакральную полноту. Он получает не тайну вечной жизни, а знание собственных границ. Возвратившись в Урук, герой принимает смертность и обращается к культурному созиданию: стены города и письменная память должны пережить его тело. В этой интерпретации эпос обозначает вторжение истории на территорию мифа. Человек больше не получает смысл исключительно через подражание богам; он начинает самостоятельно осмыслять собственный опыт и искать относительное бессмертие в цивилизации.

Глава об осевом периоде описывает наиболее глубокую, по мнению Армстронг, духовную революцию древности. Между VIII и II веками до нашей эры в Китае, Индии, Израиле и Греции независимо формируются традиции, определившие последующую религиозную и философскую историю. Их объединяют внимание к страданию, критика формального ритуализма, углубление личной совести, требование сострадания и отказ принимать унаследованные представления без внутренней проверки. Миф не исчезает, но подвергается этической и психологической переработке. У Конфуция священное проявляется не в историях о богах, а в ритуале, музыке, почитании предков и образах идеальных правителей Яо и Шуня. Однако участие в обряде должно вести к жэнь, гуманности, и к осуществлению золотого правила. Внешняя церемония без внутренней уступчивости, взаимности и уважения утрачивает смысл. Лао-цзы обращается к мифу о золотом веке и к образу Великой Матери, но превращает их в символы недеяния, внутренней пустоты и возвращения к Дао. Будда отвергает жертвоприношения, однако сохраняет мифологический язык, истолковывая богов и демонов как образы внутренних состояний. Карма становится прежде всего нравственным намерением, а не ритуальным действием. Во всех этих случаях миф переводится во внутреннее пространство и оценивается по тому, способен ли он породить сострадание.

В древнем Израиле этот процесс приобретает более конфликтный характер. Пророки отвергают культы Баала, Анат и Иштар, а Яхве из одного из божеств ближневосточного мира превращается в единственного трансцендентного Бога. Армстронг подчеркивает болезненность этого перехода: древние антропоморфные образы объявляются ложными, а пророки переживают Божественное призвание как потрясение, страдание и разрыв с привычным миром. Вавилонский плен окончательно укрепляет монотеизм. Первая глава Книги Бытие полемизирует с «Энума элиш»: Бог творит словом, небесные тела лишаются божественного статуса, морское чудовище становится покорным созданием, а мир не нуждается в ежегодном восстановлении через ритуальную битву. Однако библейские авторы не устраняют мифологический язык полностью. Исход через море использует древний образ победы над водами хаоса, но применяет его уже не к возникновению космоса, а к рождению народа. Миф и история начинают тесно переплетаться.

Греческий путь ведет к усилению логоса. Ионийские мыслители заменяют действия богов безличными космическими началами, а трагики помещают старые мифы в пространство критического исследования. В трагедии герой уже не обязательно побеждает; он страдает, действует в условиях неведения и принимает последствия решений, смысл которых не может полностью понять. Ритуальное представление вызывает катарсис и учит зрителя переживать чужую боль как собственную. Платон и Аристотель критикуют миф как недоказательное повествование, положив начало западному расколу между мифом и рациональной аргументацией. Вместе с тем Армстронг справедливо отмечает внутреннюю неоднозначность этой критики. Платон сам обращается к мифу, когда философский язык достигает предела, а его учение об идеях воспроизводит структуру древнего представления о небесных архетипах. Даже внутри греческого рационализма миф остается необходимым там, где предмет превосходит возможности строгого доказательства.

После осевого периода Армстронг сосредоточивается на трех монотеистических религиях, каждая из которых утверждает действие Бога в истории, но одновременно сохраняет мощное мифологическое измерение. Исход становится живой реальностью не благодаря возможности реконструировать все обстоятельства бегства из Египта, а благодаря Пасхе, в которой каждое поколение иудеев воспринимает себя участником освобождения. Ритуальное воспоминание требует этического ответа: народ, освобожденный от рабства, не должен порабощать другого. Подобным образом апостол Павел, в интерпретации Армстронг, освобождает смерть и воскресение Иисуса от ограничений единственного исторического момента. Крещение вводит верующего в смерть и новую жизнь Христа, а евхаристическое и церковное существование делает событие Голгофы повторяющимся в жизни общины. Ислам также говорит языком знаков: коранические рассказы об Адаме, Ное, Аврааме, Моисее и Иисусе являются не просто информацией о прошлом, а айятами, символами, смысл которых раскрывается в чтении, молитве и нравственном послушании.

Мистические традиции особенно наглядно подтверждают основную идею Армстронг о способности мифа к постоянному обновлению. Каббалистическое учение о десяти сефирот описывает нисхождение непостижимого Эйн Соф к миру, а Шехина приобретает черты изгнанной женской ипостаси Божественного присутствия. Здесь неожиданно возвращаются мотивы, напоминающие древние мифы о разлученных божественных супругах. Лурианская каббала после изгнания евреев из Испании создает космологию катастрофы, разбитых сосудов и восстановления мира, позволяя общине осмыслить собственную историческую травму. Августиновское учение о первородном грехе Армстронг рассматривает как новую мифологическую интерпретацию Адама, возникшую на фоне распада Западной Римской империи. Суфийские рассказы о восхождении Мухаммеда и шиитский образ сокрытого имама также превращают конкретное историческое лицо в символ вневременного духовного присутствия. Попытки мусульманских и еврейских философов рационализировать веру и доказать существование Бога средствами аристотелевской метафизики оказываются, по Армстронг, недостаточными для религиозной жизни, потому что безличная Первопричина не отвечает человеческой потребности в смысле, утешении и преображении. Восточнохристианское апофатическое богословие оценивается ею значительно выше: Бог не может быть объектом рационального доказательства, а богословие сохраняет подлинность лишь в связи с молитвой и богослужением.

Финальная и самая полемическая глава посвящена «великому преображению Запада» между 1500 и 2000 годами. Научная революция, развитие капитализма, индустриализация, книгопечатание и политические преобразования создали общество, ориентированное не на воспроизведение архетипического прошлого, а на постоянное производство нового. Логос продемонстрировал беспрецедентную эффективность, поэтому миф начали считать ошибочной попыткой объяснить природу. В Реформации Армстронг видит один из решающих моментов демифологизации. Символ отделяется от обозначаемой реальности: евхаристия становится для части реформаторов только напоминанием о прошлом, а Библия, вырванная из литургического пространства, превращается в текст для индивидуального чтения и источник фактических утверждений. Коперниканская космология лишает человека привычного центрального положения; Бэкон обещает спасение посредством науки; Ньютон мыслит Бога как великого Механика и пытается рационально очистить христианство от догматов, не соответствующих требованиям логической ясности. Для Армстронг это принципиальная ошибка: Троица, по ее интерпретации, возникла не как научное описание внутреннего устройства Бога, а как апофатический миф, призванный разрушить слишком простое представление о Божестве как об увеличенной человеческой личности.

Просвещение продолжило рационализацию религии, однако вытесненное мифологическое воображение не исчезло, а принимало патологические формы — от охоты на ведьм до массовой религиозной истерии. Дарвиновская теория вызвала кризис не потому, что непосредственно опровергла христианство, а потому, что Книгу Бытие уже начали читать как естественно-научный отчет. Возник, по точному выражению Армстронг, гибрид лженауки и лжерелигии. Историко-критическое изучение Библии обнаружило сложность формирования текста, но фундаментализм ответил утверждением буквальной безошибочности каждого библейского высказывания. И фундаменталист, и воинствующий рационалист, таким образом, принимают одну предпосылку: религиозный текст должен быть достоверен в том же смысле, что научный протокол. К концу XIX века религиозная истина оказалась сведена к фактической проверяемости, а Ницше провозгласил смерть Бога. Армстронг уточняет смысл этого диагноза: «Без мифа, культа, ритуала и нравственной жизни чувство сакрального действительно умирает». Бог, превращенный в абстрактный предмет интеллектуального доказательства, перестает быть преображающей реальностью.

Трагический опыт XX века, согласно книге, окончательно разрушил оптимистическую уверенность в нравственной самодостаточности логоса. Техника спасает жизнь, но создает оружие массового уничтожения; университетское образование не предотвращает концлагерь; средства глобальной коммуникации могут служить террору; политические идеологии создают разрушительные мифы расы, нации и исторической миссии. Армстронг не предлагает отказаться от науки или вернуться к буквальной вере в древние космологии. Напротив, логос незаменим в своей области. Проблема возникает тогда, когда его критерии объявляются единственной мерой истины и человеческое воображение остается без нравственно дисциплинированных символов. В глобализированном мире человечеству, по мнению автора, необходимы новые мифы, способные расширить идентичность человека за пределы нации, расы и конфессии, воспитать сострадание и научить воспринимать землю не только как ресурс, но как святыню. Иначе технологическая мощь будет расти быстрее нравственной зрелости.

Последние страницы книги обращены к искусству как возможному пространству возрождения мифа. «Бесплодная земля» Томаса Стернза Элиота соединяет обломки европейских, библейских, индуистских и буддийских преданий, чтобы выразить духовное бесплодие модерности. «Герника» Пикассо превращается в светскую икону распятия, где человек и животное оказываются соединены общим страданием. «Улисс» Джойса воспроизводит структуру «Одиссеи» в повседневной жизни современного города. «Сердце тьмы» Конрада изображает неудавшуюся инициацию: путешествие Куртца во внутреннюю тьму не приводит к возрождению, потому что герой не преодолевает эгоизм и не возвращается с даром для общины. «Волшебная гора» Томаса Манна использует архетип искателя Грааля, но показывает замкнутость современного духовного поиска в индивидуалистической изоляции. В романе Малькольма Лаури «У подножия вулкана» личное саморазрушение алкоголика становится символом человечества, утратившего власть над силами, которые оно само освободило. Чтение серьезного романа Армстронг уподобляет медитации: читатель входит в иной мир, временно принимает его правила, разделяет жизнь чужих людей и возвращается измененным. Здесь звучит последняя формула мифа как искусства, обращенного к человеку с требованием: «Измени свою жизнь!» Писатель и художник могут стать современными жрецами не потому, что учреждают новую религию, а потому, что возвращают человеку язык символического участия, сострадания и внутренней инициации.

К несомненным достоинствам труда относится прежде всего редкая способность автора удерживать в единой перспективе доисторическую пещеру, месопотамский храм, библейское пророчество, греческую трагедию, христианскую литургию, каббалистическую мистику, научную революцию и модернистский роман. Эта широта делает книгу чрезвычайно продуктивной для богословского размышления. Армстронг убедительно показывает, что миф нельзя рассматривать изолированно от ритуала и нравственной практики. Повествование о смерти и воскресении, освобождении, жертве или нисхождении во тьму становится религиозно значимым только тогда, когда определяет способ жизни общины и отдельного человека. Особенно ценен акцент на сострадании как критерии зрелой мифологии. Автор не романтизирует всякий миф автоматически: националистические и расовые мифы, демонизирующие чужого, она считает духовно несостоятельными. Важна и ее защита символического языка от ложной альтернативы между буквальным фактом и бессмысленной выдумкой. Для пастыря это напоминание о том, что библейский образ должен не только разъясняться, но и литургически, нравственно и экзистенциально переживаться. Для читателя, воспитанного в светской культуре, книга открывает возможность серьезно относиться к религиозному повествованию, не превращая его в примитивную естественно-научную гипотезу.

Вместе с тем главная сила концепции Армстронг является и источником ее наиболее серьезных слабостей. Определяя истинность мифа преимущественно через его эффективность, автор рискует подменить вопрос об истине вопросом о психологической или социальной полезности. Миф может утешать, дисциплинировать и преобразовывать, оставаясь при этом основанным на ложном представлении о Боге, человеке или мире. Более того, разрушительная идеология тоже способна быть чрезвычайно «эффективной»: она формирует идентичность, побуждает к жертве и наполняет жизнь смыслом. Армстронг пытается решить эту проблему введением этического критерия осевого времени — сострадания и уважения к живому, — но сама природа и обязательность этого критерия остаются недостаточно обоснованными. Если миф судится только по плодам, необходимо объяснить, почему именно сострадание, а не сила, единство группы или историческая победа должно считаться высшей мерой его истинности.

С богословской точки зрения особенно спорно стремление Армстронг включить христианство в универсальную модель умирающего и воскресающего героя. Утверждение, что Павел превратил Иисуса в мифический персонаж, слишком резко противопоставляет исторического Иисуса и Христа апостольской проповеди. Для самого Павла смерть и воскресение Христа имеют преобразующее, сакраментальное и вневременное значение именно потому, что понимаются как действительное Божье деяние в истории. Христианская вера не сводится ни к протоколу фактов, ни к архетипу, повторяющемуся независимо от события. Ее особенность состоит в утверждении, что универсальное спасительное значение связано с неповторимой историей воплощения, распятия и воскресения. Аналогично догмат о Троице в классическом христианском богословии является не только поэтическим напоминанием о непостижимости Бога. Его язык действительно апофатичен и не исчерпывает Божественную тайну, однако Отцы Церкви намеревались исповедать реальное различие Отца, Сына и Святого Духа, а не просто предложить три взаимозаменяемых образа для ограниченного сознания. Сведение догмата к мифологической терапии недостаточно учитывает его онтологическое, христологическое и сотериологическое содержание.

Столь же дискуссионно изложение учения Августина, библейской критики и истории Реформации. Армстронг нередко формулирует сложные историко-богословские вопросы в категорическом виде, тогда как каждая из этих тем требует различения школ, конфессий и этапов развития. Реформация не просто превратила таинство в воспоминание: внутри протестантизма существовали и продолжают существовать существенно разные евхаристические учения. Книгопечатание способствовало индивидуализации чтения, но одновременно сделало Писание доступным общине и породило новые формы библейской духовности. Историко-критический метод выявил многослойность текста, однако вывод о том, что большинство чудесных повествований являются лишь художественным вымыслом, не следует автоматически из признания сложной истории редакции. В целом Армстронг легче замечает символическое измерение религии, чем способность религиозной традиции соединять символ, историю и исповедание реальности Божьего действия.

Методологическая широта книги также неизбежно ведет к схематизму. Реконструкция палеолитической духовности основана на ограниченных археологических данных и аналогиях с современными традиционными обществами, которые нельзя безоговорочно считать живыми остатками доисторического мира. Образы «первобытного человека», «мифологического сознания» и «вечной философии» порой оказываются чрезмерно единообразными. Различия между культурами подчиняются общей схеме смерти, инициации, архетипа и возвращения. Дихотомия мифа и логоса чрезвычайно плодотворна как объяснительная модель, но исторически эти способы мышления переплетались значительно сложнее. Миф мог служить средством политического контроля и объяснения природных процессов, а рациональная аргументация могла иметь этическое, созерцательное и религиозное измерение. Концепция осевого времени также подается почти как установленный факт, хотя одновременность и сходство духовных преобразований разных регионов не устраняют их глубоких различий. Наконец, после подробного рассмотрения древнего Востока, Индии и Китая повествование все сильнее сосредоточивается на Западе, тогда как дальнейшая жизнь мифа в азиатских, африканских и коренных культурах остается почти за пределами обзора.

Несмотря на эти ограничения, «Краткая история мифа» может принести значительную пользу нескольким категориям читателей. Студентам богословия она поможет осознать различие между фактической, символической, литургической и экзистенциальной функциями религиозного языка. Пастырям она напомнит, что библейский рассказ становится духовно действенным не через одно только сообщение сведений, а через богослужение, нравственное воплощение и включение человека в жизнь общины. Специалистам по истории Церкви книга будет полезна не как окончательный исторический справочник, но как сравнительная карта, позволяющая увидеть повторяющиеся структуры религиозного воображения. Мирянам, ищущим интеллектуально честного разговора о соотношении веры и науки, Армстронг предлагает важное освобождение от ложного выбора между буквальным фундаментализмом и полным отрицанием религии. Литературоведам и читателям художественной прозы особенно интересен заключительный анализ романа как современного пространства инициации и сострадания. Однако представителям конфессионального богословия следует читать книгу критически, ясно различая законное признание мифопоэтического измерения Писания и редукцию откровения к универсальным психологическим архетипам.

В конечном счете труд Армстронг ценен не тем, что дает бесспорную и исчерпывающую историю мифа, а тем, что возвращает самому слову «миф» интеллектуальное и духовное достоинство. Перед нами провокационная герменевтика человеческой культуры, показывающая, что миф рождается там, где человек встречается со смертью, виной, страданием, хаосом и потребностью выйти за пределы замкнутого «я». Автор убедительно доказывает, что уничтожить миф невозможно: общество, отвергнувшее древние священные повествования, немедленно создает политические, национальные, технологические или потребительские мифологии. Поэтому вопрос состоит не в том, нужны ли человеку мифы, а в том, какие мифы будут формировать его воображение и к каким поступкам они его приведут. Для христианского богословия этот вывод особенно важен. Церковь призвана не просто защищать истинность своих формул и не приспосабливать Писание к меняющимся научным моделям, а являть такую жизнь, в которой библейское повествование о творении, исходе, воплощении, кресте, воскресении и грядущем Царстве становится переживаемой реальностью любви, надежды и преображения. В этом отношении книга Армстронг, несмотря на спорность ряда исторических и догматических положений, выполняет подлинно сократическую функцию: она заставляет читателя заново спросить, является ли его вера живым путем, меняющим отношение к смерти, ближнему и миру, или превратилась в совокупность отвлеченных утверждений. Именно этот вопрос сохраняет за «Краткой историей мифа» значение для современного богословского клуба, поскольку он обращен не только к прошлому религии, но и к будущему человеческой способности жить осмысленно в мире, где могущество логоса все чаще опережает мудрость и сострадание.