Артемьев - Овладение Землей Обетованной

Книга Олега Артемьева «Овладение Землёй Обетованной» представляет собой не академический комментарий к книге Иисуса Навина в строгом историко-критическом смысле и не последовательное экзегетическое исследование древнеизраильского завоевания Ханаана, а цельный цикл пастырских проповедей, объединённых одной развернутой духовной метафорой. История перехода Израиля через Иордан, падения Иерихона, поражения у Гая и дальнейшего овладения землёй становится для автора картой внутренней жизни христианина. Земля Обетованная обозначает человеческое сердце, которое должно быть не просто формально открыто Христу, но во всех своих областях подчинено Его господству; хананейские народы символизируют ветхую природу, гордость, своеволие, плотские желания и укоренившиеся греховные привычки; укреплённые города превращаются в образы внутренних твердынь; битва Израиля понимается как борьба духа с плотью; а обещанное наследие истолковывается как жизнь полного доверия, послушания, святости и любви к Богу. В этом отношении книга продолжает темы предшествующих трудов автора «Возьми крест свой», «Через пустыню в Землю Обетованную» и «Сокрытые источники долины плача», образуя с ними своеобразную духовно-назидательную тетралогию. Если в предыдущих книгах акцент, судя по авторским отсылкам, делался на выходе из греховного Египта, пути самопознания через пустыню, несении креста и сокрушении сердца, то здесь внимание сосредоточено на положительной стороне освящения: не только от чего христианину следует освободиться, но и чем должна быть занята освобождённая территория его внутреннего человека.

Историко-богословский контекст книги определяется современной русскоязычной евангельской проповеднической традицией, в которой библейские повествования часто читаются типологически и непосредственно применяются к личному духовному опыту. Артемьев пишет прежде всего как проповедник и наставник, а не как кабинетный исследователь. Его волнует не реконструкция редакционной истории книги Иисуса Навина и не обсуждение археологических моделей заселения Ханаана, хотя отдельные археологические и лексические сведения он приводит, а кризис практического христианства: почему люди, исповедующие веру, годами остаются связанными раздражением, обидой, самолюбием, материальными интересами, осуждением и своеволием; почему знание библейских истин не всегда становится преобразующей силой; почему обращение, крещение, посещение богослужений и знакомство с проповедями ещё не гарантируют глубокого подчинения сердца Христу. Главный вопрос сформулирован уже в издательской аннотации: «Как овладеть Землёй Обетованной в духовном смысле? Как покорить Господу всё наше сердце? А, вообще, возможно ли это?» Ответ автора однозначен: возможно, но только при полном доверии Богу, посвящении себя Ему, отвержении собственной воли и постоянной зависимости от благодати. Книга направлена против христианства, довольствующегося началом пути, но не стремящегося к зрелости. Артемьев неоднократно описывает такое состояние как пребывание в пустыне, «туристическое христианство» или самодовольство Лаодикии: человек может осматривать плоды обетованной земли, рассуждать о них, приносить из неё духовные «сувениры», но всё ещё не владеть ею в действительности.

Метод аргументации автора можно определить как расширенную духовную типологию, соединённую с тематическим сопоставлением библейских текстов. Артемьев принимает повествовательные детали Ветхого Завета — географические названия, последовательность событий, действия персонажей, военные обстоятельства — и ищет для них новозаветные духовные соответствия. При этом один ветхозаветный образ объясняется через целый ряд текстов из Евангелий, посланий Павла, соборных посланий, Псалтири и пророков. Так, Иордан сопоставляется с отвержением себя; Иерихон — с гордостью; Ахан — с ветхой природой; Гай — с разрушительной силой языка; смерть зерна — с принятием страдания; посвящение в рабство — с полной принадлежностью Христу; продажа всего — с переоценкой ценностей; дом Марфы и Марии — с сердцем, в котором Христос должен быть не гостем, а Господином. Проповедник постоянно переходит от повествования к самоиспытанию: «Что это означает для меня?», «Какая часть моего сердца ещё не покорена?», «Что занимает престол внутри меня?», «Где я продолжаю искать своего?» Такая герменевтика не претендует на то, чтобы исчерпать первоначальный смысл текста, но стремится сделать каждую историю зеркалом совести. Почти каждая глава завершается конкретным призывом к молитве, исповеданию, благословению обидчиков, отказу от осуждения или новому акту посвящения.

Предисловие задаёт основное напряжение всего труда через противопоставление двух групп соглядатаев. Одни видят великанов и укреплённые города и утверждают, что овладение землёй невозможно; другие, подобно Халеву и Иисусу Навину, рассчитывают не на собственную силу, а на верность Бога. Современными «соглядатаями», распространяющими худую молву о земле, автор называет тех богословов и проповедников, которые фактически отказывают христианину в возможности жить по заповедям Нового Завета. Здесь возникает характерная для всей книги полемика с духовным пораженчеством. Артемьев не отрицает всеобщей греховности и бессилия человека, но считает, что ссылка на бессилие не должна превращаться в оправдание постоянного непослушания. Бог даёт новое сердце, Святого Духа, Слово, молитву и благодать; следовательно, верующий призван не мириться с твердынями греха, а вступить в борьбу. При этом победа понимается не как достижение автономного нравственного совершенства, а как плод зависимости от Бога.

Первая глава, «Будь твёрд и мужествен в овладении землёй», выполняет программную функцию. Автор разворачивает целую духовную топографию: Египет обозначает греховное рабство, пустыня — пространство испытания и самопознания, а Ханаан — сердце и душевную жизнь, которые должны быть покорены Господу. Среди верующих он различает тех, кто формально вышел из Египта, но продолжает оглядываться назад; тех, кто ропщет при первых трудностях; тех, кто носит с собой идолов достатка и удачи; тех, кто привязался к удобным «оазисам»; и тех, кто дошёл до обетованной земли, но ходит по ней как турист. Однако эта классификация не предназначена для осуждения других: автор подчёркивает, что все перечисленные состояния можно обнаружить внутри одного сердца. В человеке одновременно могут сохраняться египетские привязанности, пустынный ропот, лаодикийское самодовольство и искреннее желание принадлежать Богу.

Далее Артемьев определяет участников духовной войны. Вождь воинства Господня из книги Иисуса Навина истолковывается христологически как Сам Христос. Новое поколение Израиля обозначает возрождённый дух, внутреннего человека и обновлённый ум, тогда как хананейские народы символизируют ветхую природу и плоть. Целью войны становится исполнение двойной заповеди любви: Бог должен быть возлюблен всем сердцем, душой, разумением и крепостью, а ближний — как сам человек любит себя. Поэтому овладение землёй не сводится к подавлению отдельных дурных привычек, но требует очищения всей внутренней территории для любви. Особенно важен парадокс, который определяет богословие книги: внешней крепостью овладевают силой, тогда как внутренняя крепость сердца покоряется через смирение, сокрушение и признание собственного бессилия. Одна из наиболее точных формулировок автора звучит так: «Что нужно, чтобы овладеть внутренней твердыней сердца, так сказать, духовными крепостями? Всё, как раз, наоборот. Нужно сокрушение и смирение, плач и слёзы, печаль и рыдание, немощь и бессилие, которые ведут к полной зависимости от Господа». Твёрдость и мужество поэтому необходимы не для самоуверенной борьбы, а для верности Слову, послушания истине и отказа от своеволия. Глава завершается предупреждением: если сердечный дом остаётся незанятым, очищенное пространство вновь займут прежние или ещё более тяжёлые силы. Нейтральной территории во внутренней жизни, по мысли автора, не существует.

Вторая глава истолковывает переход через Иордан. Артемьев сознательно отказывается от распространённого в гимнографии понимания Иордана как физической смерти и перехода в небесный Ханаан. В контексте книги Иисуса Навина за Иорданом начинается не покой, а война, следовательно, Иордан обозначает не конец земного пути, а решительный рубеж внутри христианской жизни. Если Чермное море связано с выходом из рабства и смертью для греховного мира, то Иордан означает более глубокую смерть — смерть для своего «я», самостоятельной воли и права распоряжаться собой. Пустыня нужна для того, чтобы человек познал, что находится в его сердце; у Иордана он должен сделать вывод из этого познания и добровольно отказаться от самоуправления.

Артемьев различает два вида покоя. Первый человек получает, приходя ко Христу как Спасителю; второй обретает, принимая Его иго и признавая Его Господом. Отсюда возникает одна из центральных тем книги — рабство Богу. Автор подчёркивает разницу между слугой и рабом: слуга может служить, оставаясь самостоятельным, раб же прежде всего принадлежит господину. Такое понимание он связывает с новозаветным словом doulos и с самоопределением апостола Павла. Иордан, следовательно, символизирует добровольное посвящение всей личности Христу. С этим соединяется мотив смирения: название реки истолковывается как «нисходящий», а её течение от высоких гор к Мёртвому морю становится образом движения души вниз, от высот самопревозношения к положению раба. Подобная образность чрезвычайно характерна для Артемьева: география становится аскетической антропологией.

Третья глава посвящена Иерихону как образу гордыни. Иерихон — первая крупная крепость после перехода через Иордан; гордость, по мысли автора, также является первой и древнейшей твердыней падшего мира. Он связывает происхождение дьявольского отпадения с самопревозношением и переносит ту же структуру в человеческое сердце. Суть гордыни состоит не просто в высоком мнении о себе, а в попытке переместить Божий престол и водворить на нём собственное «я». Автор пишет: «Самый главный идол, который занимает “престол” сердца и отодвигает Бога, удаляет его от правления Господа, — это наша гордыня». Поэтому Иерихон нельзя приспособить к благочестивой жизни или использовать частично: он должен быть разрушен. Если от других городов Израиль мог впоследствии получать пользу, то всё принадлежащее Иерихону находилось под заклятием. Эта деталь становится основанием для радикального вывода: гордость не подлежит духовному окультуриванию, а её «вещи» — самолюбование, приписывание себе заслуг, раздражение, обидчивость, зависть и недовольство — не могут быть сохранены под религиозными названиями.

В этой главе особенно заметна практическая наблюдательность автора. Он не ограничивается абстрактным определением гордыни, а показывает её повседневные симптомы. Раздражение возникает потому, что другой человек нарушил моё представление о должном; обида питается ощущением собственного достоинства; зависть раскрывает нежелание принять Божие распределение даров; неблагодарность свидетельствует о присвоении заслуг себе. Падение Иерихона происходит не благодаря военному искусству Израиля, а через послушание странному Божьему повелению. Поэтому и гордость сокрушается не более сильной волей, а смиренным следованием Слову. История Ахана, сохранившего часть заклятого, объясняет последующее поражение: нельзя оставить в сердце тайный запас самолюбия и одновременно надеяться на победу над другими грехами.

Четвёртая глава, «Овладение землёй через смерть зерна», расширяет тему самоотвержения посредством образа из Евангелия от Иоанна. Автор различает «иметь» и «обладать». Можно иметь вещи, знания, возможности и даже духовные истины, не усвоив их внутренне. Подлинное обладание приходит через смерть: хлеб становится частью человека, только будучи съеденным и утратив прежнюю форму; зерно приносит плод, только распадаясь в земле. Землёй, куда Бог бросает зерно человеческой личности, Артемьев называет страдание. Одиночество, унижение, непонимание, болезни, несправедливость со стороны родственников или членов церкви становятся не случайным нарушением благополучной жизни, а почвой плодоношения.

Здесь автор предлагает весьма требовательную этику отношения к боли. Страдающий может сопротивляться, роптать и воевать с людьми, через которых пришло испытание, либо принять обстоятельства из руки Бога, продолжая молиться и благословлять причинивших боль. Ключевой тезис выражен предельно ясно: «У зерна только два пути: либо ты овладеешь землёю страданий, и эти страдания произведут в тебе плод», либо сама земля овладеет человеком, ожесточив его. Нагорная проповедь — непротивление злому, подставление другой щеки, любовь к врагам — прочитывается как путь смерти зерна. В качестве литературной иллюстрации привлекается рассказ Льва Толстого «Много ли человеку земли нужно», показывающий тщетность внешнего овладения: в конце человек получает лишь пространство собственной могилы. Противоположностью этому является духовное плодоношение, которое возможно лишь там, где личность перестаёт сохранять себя любой ценой.

Пятая глава возвращается к посвящению в рабство Богу, теперь уже не как к одному из значений Иордана, а как к самостоятельному принципу служения. Халев входит в землю потому, что назван рабом, имеющим «иной дух» и совершенно повинующимся Господу. Артемьев утверждает, что покаяние и крещение являются началом принадлежности Христу, но не делают последующее самоотречение автоматическим. Человек должен сознательно принять решение, исповедовать его перед Богом и позволить истине о Божием владычестве осуществляться во всей жизни. Автор формулирует проблему современного христианства почти афористически: «Служение начинается с принадлежности, с посвящения себя в рабы Божьи». Не масштабы внешнего труда определяют ценность служения, а полнота отдачи. Один будет миссионером, другой поддержит миссию молитвой или средствами, третий совершит незаметный труд в своей общине, но решающим остаётся вопрос: кому принадлежит сердце?

Шестая глава получает неожиданное название «Овладение Гаем — устами». Поражение Израиля у небольшого города объясняется грехом Ахана, и автор выделяет последовательность восстановления: поражение, сокрушение, освящение народа, выявление скрытого, исповедание, осуждение греха и новое овладение. Гай, означающий «груду развалин», связывается с разрушительной силой языка. Уста способны обращать отношения, семьи и церковные общины в руины. Однако источник злых слов лежит глубже речи: из сердца исходят осуждение, злоречие, ложь и ропот. Поэтому простая дисциплина молчания недостаточна без выявления внутреннего Ахана. Автор переносит принцип заклятого в сферу повседневного общения: тайное желание обладать, выделиться, осудить или получить материальное преимущество заражает весь народ, то есть всю личность и общину.

В этой главе особенно сильна связь личного и церковного измерений греха. Современный индивидуализм склонен рассматривать проступок как частное дело, но история Ахана показывает корпоративные последствия: скрытая неверность одного становится поражением многих. Артемьев распространяет эту мысль на речь, материальные интересы и номинальное христианство. Его исторические иллюстрации, хотя и нуждаются в более строгой проверке, призваны показать, что отступление нередко происходит не под давлением гонений, а из-за привлекательности материальной выгоды. Человек продаёт наследие не потому, что его мучают, а потому, что ему предлагают удобство.

Седьмая глава, «Овладение через продажу всего своего», строится вокруг притч о сокровище в поле и драгоценной жемчужине. Автор упоминает два традиционных толкования: в одном человек, приобретающий сокровище, обозначает Христа, отдающего Себя за Церковь; в другом — грешника, который ради Царства оставляет всё. Артемьев не стремится окончательно разрешить спор, а сосредоточивается на очевидном для первоначальных слушателей мотиве: найденная ценность настолько велика, что прекращает всякий торг. Отсюда следует необходимость переоценки трёх категорий ценностей. Греховные и мирские привязанности оставляются при обращении; человеческие достоинства, способности, происхождение, заслуги и собственная праведность должны быть отданы, чтобы Христос стал не только Спасителем, но Господом; наконец, даже законные земные вещи должны утратить высшее место в иерархии сердца.

Особенно ценно, что автор не отождествляет отрешение с обязательной физической нищетой. Человек может продолжать пользоваться имуществом, но перестать считать его своей главной ценностью. Продажа всего происходит прежде всего внутри: сердце перестаёт строить идентичность на положении, талантах, репутации и собственности. Поэтому итог главы выражается словами о том, что ценность Господа и Его Царства должна «превосходить всё и затмевать всё человеческое».

Восьмая глава переносит внимание в дом Марфы и Марии. Принятие Иисуса в дом становится образом обращения, но автор подчёркивает: принять Христа как гостя ещё не значит позволить Ему владеть домом. Марфа сохраняет собственную программу, представление о должном служении и право оценивать сестру; Мария признаёт за Иисусом право изменить порядок её дня. Её место у ног Учителя является не проявлением пассивности, а знаком ученичества и признания господства. Она не оправдывается перед Марфой и не вступает в спор, потому что доверяет суд Христу. «Есть огромная разница между тем, чтобы принять Иисуса Христа в свой сердечный дом, или же дать Иисусу Христу овладеть этим домом», — заключает автор. Глава корректирует религиозный активизм: даже служение Христу может быть организовано так, что Сам Христос остаётся лишь почётным гостем, обязанным одобрить наши планы.

Девятая глава раскрывает молитву как главный способ внутреннего овладения. Молитва для Артемьева не ограничивается произнесением просьб. Слова составляют лишь видимую часть; главное совершается в глубине сердца. В молитве человек теряет злобу, эгоизм, жадность, страх и самоуверенность, совлекается ветхого человека и облекается в милосердие, кротость, долготерпение и любовь. Поэтому ответ на молитву не всегда состоит в изменении обстоятельств: прежде Бог изменяет молящегося. Автор выделяет в подлинной молитве вхождение в Божие присутствие, смирение, благоговение и согласие с волей Бога. Просьба, не прошедшая через эти глубины, может остаться выражением духовно неочищенного желания. Глава завершается проверкой: преображают ли наши молитвы наше сердце и ставим ли мы славу Божию выше личного результата.

Десятая глава развивает увещание Варнавы «держаться Господа искренним сердцем». Автор вновь снимает иллюзию самостоятельного завоевания: Халев не сам вводит себя в землю, его вводит Бог. Опасность состоит сначала в ослаблении связи с Господом, а затем в подмене: человек продолжает за что-то держаться, но уже не за Бога. Этим «чем-то» могут стать большинство, общественное мнение, плотские желания, удовольствия, религиозные формы, авторитетные люди и даже собственный духовный опыт. Образ ребёнка, потерявшего в толпе руку отца и по ошибке державшегося за чужую руку, превращается в притчу о религиозной подмене. Внешне человек всё ещё за что-то держится и потому некоторое время не замечает потери, но чужая опора не может дать ему покоя. Возвращение возможно лишь через новое, более крепкое соединение с Отцом.

Одиннадцатая глава отвечает на вопрос о коренной причине победы и поражения. Бодрствование, чтение Писания и молитва важны, но за ними стоит более глубокая реальность — осознание нужды в Боге. Пока нужда переживается остро, молитва жива; когда человек начинает считать себя самодостаточным, молитва формализуется, а затем прекращается. Малые поражения — раздражение, обида, осуждение — становятся первыми признаками ослабления зависимости. Автор утверждает: «К поражению ведёт отсутствие нужды в Боге и, как следствие, формальная молитва или же отсутствие молитвы вообще». Приведённое свидетельство об освобождении от многолетней привычки к курению иллюстрирует мысль, что победа приходит не из отдельной техники самоконтроля, а во Христе, когда сознание собственного бессилия превращается в отчаянную молитву. В богословском отношении эта глава подводит итог всей книге: человек побеждает именно тогда, когда отказывается считать себя победителем по собственной силе.

Двенадцатая глава, «Овладей и не отдавай», добавляет к теме приобретения тему хранения. История Навуфея показывает, что наследство могут пытаться отнять не только прямым насилием, но и выгодным предложением. Ахав предлагает деньги или лучший виноградник, и потому искушение выглядит разумным. Опасность усиливается тем, что оно исходит не от иноземного врага, а из среды собственного народа. Духовное наследие, которое надлежит хранить, включает здравое библейское учение, ценности верности Богу, благоговейное богослужение, служение со страхом и радость с трепетом. Взамен могут предлагаться формы, кажущиеся более современными, удобными и привлекательными, но лишённые внутренней святости. Навуфей становится образом человека, который понимает: наследство отцов не является частной собственностью, доступной для обмена. Поэтому его слова «Сохрани меня Господь, чтоб я отдал тебе наследство отцов моих!» звучат одновременно как исповедание и как молитва о защите.

Послесловие не завершает путь окончательным покоем. После овладения землёй предстоит поиск сокровищ, и автор намечает следующую серию проповедей. Это соответствует динамическому характеру его духовности: христианская зрелость не означает достижения состояния, после которого уже нечего искать. Земля покоряется ради того, чтобы в ней обнаруживать небесные сокровища, но и их извлечение потребует труда и цены. Тем самым книга избегает упрощённого финала: победа над одной твердыней не отменяет необходимости бодрствовать и не гарантирует автоматической верности в будущем.

Наибольшую пользу труд принесёт читателям, находящимся в русле евангельской духовности и воспринимающим Писание прежде всего как обращённое к совести Слово Бога. Пастыри и проповедники найдут здесь богатый материал для тематических проповедей о посвящении, смирении, молитве, страдании и борьбе с грехом. Руководителям малых групп книга может помочь переводить обсуждение от общих доктрин к конкретному самоиспытанию. Студентам богословия она будет полезна как пример современной гомилетической типологии и пастырского применения ветхозаветных повествований. Мирянам, переживающим застой, повторяющиеся поражения или разрыв между знанием и жизнью, автор предлагает ясный диагноз: проблема может заключаться не в недостатке информации, а в непройденном Иордане, сохранённом Иерихоне или в том, что Христос остаётся гостем сердечного дома. Особенно созвучной книга окажется читателям, воспитанным в традиции серьёзного отношения к ученичеству, самоотречению и личной святости.

Сильнейшей стороной книги является её внутренняя цельность. Все двенадцать проповедей подчинены одной центральной идее, однако не повторяют её механически, а раскрывают с разных сторон. Автору удаётся соединить учение о благодати с требованием послушания. Он не говорит, что человек завоёвывает святость собственным усилием: победу дарует Христос, стены сокрушает Бог, в землю вводит Господь. Но благодать не устраняет человеческого ответа — доверия, исповедания, отвержения себя, молитвы и бодрствования. Эта диалектика избавляет книгу как от морализма, так и от пассивности. Сильна также конкретность духовной диагностики. Гордыня раскрывается через раздражение и обиду, молитвенное охлаждение — через исчезновение чувства нужды, религиозная суета — через поведение Марфы, а отступление — через привлекательное предложение обменять наследство на «лучшее».

Достоинством является и проповедническая образность. Иордан как нисхождение, зерно в тёмной земле, дом с Гостем или Господином, ребёнок, потерявший руку отца, виноградник Навуфея — эти образы легко удерживаются в памяти и способны сопровождать читателя после окончания книги. Автор не боится предъявлять высокие требования, но делает это преимущественно в исповедальном тоне, включая себя в число нуждающихся в сокрушении. Его призывы редко звучат как холодное осуждение; чаще это совместная молитва: «Сокрушай её, Господи, в моём сердце». Благодаря этому даже строгая аскетическая линия сохраняет пастырскую теплоту.

Вместе с тем труд имеет заметные ограничения. Главная методологическая проблема связана с почти неограниченным переносом деталей книги Иисуса Навина во внутреннюю жизнь человека. Типология становится у автора настолько подробной, что временами приближается к аллегоризации: Иерихон обязательно означает гордыню, Гай — уста, Ахан — ветхую природу, Иордан — особый этап посвящения после обращения и крещения. Некоторые из этих сопоставлений духовно выразительны, но не всегда следуют из самого библейского текста. Они являются плодом проповеднической аналогии, а не установленным экзегетическим значением. Книге пошло бы на пользу более ясное различение между первоначальным историко-богословским смыслом повествования и современным назидательным применением.

Недостаточно обсуждается и собственное богословие книги Иисуса Навина: верность Бога заветным обещаниям, дар земли, суд над хананейскими народами, единство Израиля, проблема святой войны и место завоевания в канонической истории спасения. Земля почти полностью превращается в антропологический символ, из-за чего конкретная история Израиля отходит на задний план. Для академически подготовленного читателя это создаёт ощущение, что ветхозаветный текст используется преимущественно как набор образов для уже сформированной аскетической системы.

Определённые вопросы вызывает полемика с «либеральными богословами». Она изложена обобщённо, без точного указания авторов, направлений и контекста их утверждений. В результате сложная дискуссия об исполнимости Нагорной проповеди, природе христианского совершенства и соотношении оправдания с освящением сводится к образу неверных соглядатаев. Между тем здесь требовалось бы более тонкое различение: признание невозможности исполнить Христовы заповеди автономной человеческой силой не обязательно означает отрицание преобразующей силы благодати. Сам Артемьев во многих местах фактически утверждает именно это, поэтому полемический контраст иногда оказывается резче, чем его собственная богословская позиция.

Не до конца прояснено и то, что автор понимает под полной победой. Он справедливо предостерегает от примирения с грехом, однако отдельные формулировки могут быть прочитаны в перфекционистском ключе, словно все внутренние твердыни способны быть окончательно устранены уже в нынешней жизни. В других местах он признаёт длительность борьбы, необходимость постоянного бодрствования и возможность восстановления гордыни. Более систематическое обсуждение различия между решительным разрывом с господством греха, постепенным освящением и окончательным прославлением сделало бы позицию точнее и защитило бы чувствительного читателя от ложного вывода, будто продолжающаяся борьба сама по себе свидетельствует об отсутствии подлинного посвящения.

Наконец, духовное принятие страдания в четвёртой главе требует пастырских оговорок. Призыв не воевать по плоти, прощать и благословлять обидчиков соответствует евангельской этике, но без различения может быть неправильно применён к ситуациям насилия, злоупотребления властью или угрозы жизни. Принятие страдания из Божией руки не всегда означает отказ от обращения за защитой, установления границ, церковной дисциплины или правосудия. Автор говорит прежде всего о внутреннем ропоте и мести, однако более точное разграничение между непротивлением личной обиде и ответственным противодействием злу сделало бы наставление безопаснее.

Несмотря на эти ограничения, «Овладение Землёй Обетованной» является содержательным и духовно серьёзным трудом. Его сила заключается не в академической новизне и не в безупречной экзегетической строгости, а в способности последовательно поставить читателя перед вопросом о реальном господстве Христа. Автор не удовлетворяется тем, что человек однажды принял Евангелие, усвоил правильное учение и вошёл в церковную жизнь. Он спрашивает, принадлежит ли Христу право изменять планы, распоряжаться ценностями, определять отношение к страданию, управлять речью и занимать престол сердца. Вся книга может быть сведена к переходу от обладания религиозными истинами к тому, чтобы истины овладели человеком. Именно поэтому её центральный образ оказывается плодотворным: Земля Обетованная уже дана Богом, но её ещё предстоит принять, пройти, очистить, удержать и наполнить плодами. Христианин не создаёт обетование и не производит победу, однако призван довериться Вождю, перейти Иордан, отказаться от тайного заклятого, позволить пасть стенам и не отдавать полученного наследства. В этом соединении Божьего дара, человеческого ответа, сокрушения, молитвы и верности заключается главная пастырская ценность книги Олега Артемьева.