Авраменко - Поспешим к совершенству

Сборник Г. Н. Авраменко «Поспешим к совершенству», изданный в Майкопе в 2003 году, следует воспринимать не только как собрание духовных стихотворений, но и как развернутое исповедание веры, поэтический катехизис, духовную автобиографию и пастырское завещание человека, прошедшего через трагические испытания XX века. Внутренняя датировка отдельных произведений показывает, что тексты создавались по меньшей мере на протяжении 1990-х годов и в первые годы нового столетия, причем значительная их часть относится непосредственно к 2003 году. Однако духовный и исторический опыт, осмысленный в книге, охватывает гораздо более продолжительный период. Автор вспоминает войну, голод, лагерь смерти, вынужденное переселение, тюремное заключение, господство материалистической идеологии, давление на верующих, духовные кризисы внутри церковной жизни, беженство в период вооруженного конфликта в Абхазии, гуманитарное служение и посещение заключенных. Поэтому книга принадлежит к той разновидности русскоязычной евангельской литературы, в которой богословие рождается не в академической аудитории, а в пространстве пережитого страдания, церковного служения, покаяния и ожидания скорого пришествия Христа. Майкопская локализация сборника, упоминания крещений в Адыгее, миссий в Краснодаре, помощи Сухуми и конкретных служителей придают тексту характер исторического документа, свидетельствующего о религиозной жизни юга России в первые постсоветские десятилетия.

Главная проблема, которую решает Авраменко, заключается в различении внешней религиозности и подлинной жизни во Христе. Его интересует не вопрос о том, как человек становится формальным членом церковного сообщества, а вопрос о том, каким образом верующий, уже покаявшийся, крещенный, проповедующий и участвующий в служении, может оставаться пленником собственного «я», гордости, самоуверенности, похоти и духовного самообмана. Именно поэтому название «Поспешим к совершенству» имеет программное значение. Совершенство понимается автором не как безошибочность, достигаемая человеческой дисциплиной, и не как обладание особым религиозным статусом, а как постепенное вытеснение самости живым присутствием Христа. Рефреном всей книги становится исповедание: «Все во всем — Иисус Христос!» Эта формула соединяет христологию, сотериологию, учение об освящении, церковную этику и эсхатологию. Метод Авраменко не является систематически-догматическим в строгом смысле. Он аргументирует посредством библейских эпиграфов, многократно повторяемых образов, автобиографического свидетельства, резких антитез между плотью и духом, Христом и самостью, небом и землей, смирением и самообольщением. Поэтическое слово у него выполняет функцию проповеди: оно славословит, исповедует, обличает, призывает, утешает и предостерегает.

Композиция первой части отражает восхождение от богопознания к духовной практике. Цикл хвалебных стихотворений открывает книгу не рассуждением о человеке, а созерцанием Бога. Автор стремится поставить читателя перед величием Триединого, перед святостью, благостью, всемогуществом и непостижимостью Творца. Поэтическая речь строится как непрерывное нанизывание имен и определений: Бог предстает Царем, Отцом, Властелином, Пастырем, Учителем, Освободителем, Источником, Светом, Хлебом, Воздухом и живой Водой. За внешней избыточностью этих наименований стоит ясное богословское намерение: показать, что Бог не является одним из благ человеческой жизни, но составляет ее всеобъемлющую основу. В первых восьми стихотворениях хвала неизменно устремляется к Голгофе. Даже космологическое величие Бога получает свое высшее откровение не в грандиозности звездного мира, а в унижении и жертве Христа. Автор словно отказывается мыслить славу отдельно от креста: Тот, Кто держит Вселенную, становится распятым Искупителем; Тот, перед Кем преклоняются небесные силы, принимает человеческое страдание и смерть. Уже здесь возникает характерное для всего сборника напряжение между трансцендентным величием и предельным снисхождением.

Цикл о величии Бога расширяет эту перспективу. Космос у Авраменко становится храмом, а природа — свидетельством разумного и благого Творца. Звезды, планеты, небеса, глубины и высоты не исследуются научно, но прочитываются как знаки божественной премудрости. Автор противопоставляет бесконечность Бога ничтожеству человека, однако это противопоставление не ведет к отчаянию: именно ничтожный человек оказывается предметом непостижимой любви. Отсюда возникает одна из главных парадоксальных интуиций книги: величие Бога особенно полно открывается в Его внимании к малому, падшему и недостойному. В стихотворениях о Божьей любви и Святом Духе богословие становится молитвой о внутреннем преображении. Дух Святой именуется Духом свободы, победы, смирения, утешения, просвещения и освящения. Его действие направлено не столько на внешние чудеса, сколько на обновление сознания, очищение совести и уподобление Христу. Тем самым уже в первых разделах формируется тринитарный рисунок сборника: Отец являет благоволение, Сын совершает искупление, Дух вводит спасенного в опыт обновления.

В разделе о Божьей милости славословие переходит в исповедь. Стихотворения Я Божьей милостью спасен и Я милостью Отца спасен показывают автора не победителем, обозревающим прошлое с безопасной высоты, а человеком, потрясенным глубиной собственного самообмана. Он признается, что мог трудиться, учить, спорить с лжеучениями, страдать за веру и одновременно любить похвалу, возвышаться над другими и жить собою. Эта критика направлена прежде всего не против мира, а против религиозного эго. Особое значение имеют Три образа жизни и Три направления богоискания. В первом произведении автор описывает переход от материализма к религиозности, затем от самоуверенного христианского активизма к осознанию краха и, наконец, к жизни сораспятия и воскресения со Христом. Во втором он говорит о трех соблазнах: поклонении интеллектуальной мудрости, увлечении чудесами и возвращении к распятому Христу. Ни знание, ни религиозный опыт, ни сверхъестественные явления сами по себе не удовлетворяют душу, если Христос остается на периферии. Автобиографическое стихотворение о спасении от физической и духовной смерти соединяет эту внутреннюю историю с воспоминаниями о войне, лагере, голоде, тюрьме и гонениях. Богословие милости здесь приобретает вес прожитой истории: милость означает не отвлеченное снисхождение, а сохранение среди смерти и выведение из духовного плена.

Большой раздел Познавайте Христа составляет христологическое ядро книги. Христос здесь не только Спаситель, совершивший нечто в прошлом, но непосредственная среда существования верующего. Автор говорит о Христе как о жизни, воздухе, хлебе, воде, доме, свободе, свете, разуме, защите и полноте. Эти метафоры постоянно возвращаются, потому что Авраменко стремится выразить не сумму истин о Христе, а зависимость от Него всего человеческого существа. Тайна «Христос в вас» понимается как реальное вселение и господство Спасителя в сознании, воле и сердце. Из этой идеи вырастает призыв взирать на Христа, а не на несовершенство верующих. Формула «Не на Церковь уповайте, а на Господа Христа» направлена против идеализации человеческих лидеров и церковных структур. Автор не отрицает Церковь: он называет ее Телом Христовым и Невестой, но настаивает, что жизнь Тела исходит исключительно от Главы. Эта мысль получает дальнейшее развитие в стихотворениях о единстве со Христом, где используются евангельские образы лозы и ветвей, а также павловская тема пребывания верующих в распятом и воскресшем Господе.

Центральным событием христологии Авраменко является Голгофский крест. Крест понимается одновременно как основание прощения, откровение любви Отца, победа над дьяволом, суд над грехом и место освобождения от ветхого человека. В стихотворении Кто распял Христа? исторический рассказ о Пилате, толпе и распятии завершается признанием личной виновности: Христа распяли не только римская власть и религиозные противники, но грех каждого человека. Голгофский крест провозглашается «чудом из чудес» и центром бытия. Однако особенность автора состоит в том, что он не ограничивает крест заместительной смертью Христа за грешника. Он постоянно возвращается к теме сораспятия: верующий должен увидеть себя умершим со Христом, отказаться от господства собственного «я» и жить силой воскресения. Поэтому кульминацией раздела становятся Величие креста Христова и Я сораспялся Христу. Крест для автора — не только предмет благодарности, но духовное пространство, в котором ветхий человек лишается власти. Эта тема придает книге внутреннее единство и объясняет, почему столь многие стихотворения, независимо от названия, вновь приводят читателя к Голгофе.

Три стихотворения о воскресении образуют относительно краткий, но принципиально важный цикл. Авраменко воспроизводит евангельский рассказ о женщинах у гроба, отваленном камне, пустой пещере и явлении Воскресшего. Воскресение удостоверяет победу Христа над смертью и одновременно становится источником нового существования верующего. Автор говорит не только «Христос воскрес», но и «Христос воскресил меня»: событие пасхального утра переносится в опыт духовного возрождения. За этим следует цикл призывных стихотворений, в котором личное свидетельство обращается к неверующему. Здесь особенно заметно наследие евангельской проповеди: человек ищет счастья в богатстве, славе, образовании, философии, материализме, обрядах и церковной принадлежности, но спасение находится только во Христе. Авраменко настойчиво отделяет Евангелие от национальности, деноминации, религиозного ранга, пожертвований и внешних форм. Вместе с тем его призывная поэзия строится не только на обещании прощения, но и на предупреждении о смерти, суде и вечной погибели. Покаяние представляется решением, которое нельзя откладывать, поскольку земная жизнь кратка и встреча с вечностью неизбежна.

Раздел Христианская жизнь переводит сотериологическое исповедание в сферу повседневной этики. Начав с чуда спасения, автор показывает, каким должен быть плод благодати. Служение понимается как отказ от требования любви, почета и внимания к себе ради любви и служения другим. В Опыт жизни повторяется автобиографическая схема двух обращений: первое приводит автора к церковному членству и крещению, но не освобождает от внутренней власти греха; последующее сокрушение и обращение ко Христу становится опытом возрождения, а затем открытием сораспятия. В Письме Христовом жизнь верующего уподобляется листу, на котором сначала писали грех и сатана, а затем начал писать Христос. Зрелая вера, верность в малом, нежность, снисхождение, несение креста, забота о многодетной семье, поддержка унывающих и служение отверженным образуют конкретный нравственный рисунок зрелости. Особенно значимо, что автор рассматривает любовь не как сентимент, а как способность почитать другого, прощать немощь, уступать, помогать и созидать единство. Церковь разрушается соперничеством и амбициями, но созидается смирением, взаимным уважением и готовностью выдвигать вперед не себя, а ближнего.

В этом же разделе появляется важнейший мотив духовного роста. Для Авраменко спасение не является разрешением остановиться. Крещение, стаж, служебное положение и известность не заменяют созревания плода. Его формула «Закон духовный свят и прост: всем, кто родился, нужен рост!» выражает замысел всего сборника. Отсутствие роста истолковывается как признак тяжелой духовной болезни: человек может сохранять форму, имя, кафедру и активность, но внутренне превратиться в бесплодное дерево. Поэтому автор предупреждает проповедников, организаторов и евангелистов, что публичный успех не гарантирует верности. Он внимательно исследует «малые» проявления греха: неточность, полуправду, лень, невнимательность, обиду, самолюбие и стремление к признанию. В стихотворениях об узком пути и преобразовании нравственная серьезность доходит до молитвы о разрушении гордости и самодостаточности. Совершенство мыслится как движение, происходящее в испытаниях, а не как безмятежное самодовольство.

Раздел Жизнь по плоти является наиболее беспощадной частью книги. Его предмет — не грубое безбожие, а ветхий человек внутри религиозной личности. Молитва «Спаси меня Ты от меня!» точно выражает антропологический диагноз Авраменко: главным препятствием для духовной жизни оказывается не только внешний мир, но самоуправное, обидчивое, честолюбивое «я». Автор рассматривает хитрость, лицемерие, похоть, духовную пассивность, тщеславие, самовозвышение и ложную уверенность в собственной избранности. В Тихой трагедии служитель постепенно теряет любовь к Писанию, молитве и церковной жизни, но продолжает сохранять репутацию. В Я жил и действовал собой создается особенно выразительный портрет одаренного религиозного лидера, который учит других, защищает истину, борется с еретиками и наслаждается своей значимостью, тогда как Христос остается за дверью его сердца. Обращение к Лаодикийской церкви усиливает эту тему: духовная бедность скрывается за языком успеха, правильности и гарантированного спасения. Здесь Авраменко достигает большой пастырской проницательности, показывая, что самообольщение опаснее открытого падения, поскольку лишает человека способности каяться.

Раздел Жизнь по духу представляет положительный ответ на этот диагноз. Он открывается радостью нового существования и призывом подвизаться, подобно бегущему на ристалище. Образ двух престолов выражает основную альтернативу книги: либо на престоле человеческого сердца сидит самость, либо его занимает Христос. Жизнь по духу проявляется в любви к Господу, молитве, посвящении тела Богу, смирении, верности в малом, служении другим и отвращении к прежнему греху. Стихотворение Вместо горы сосудом стань особенно существенно: Бог разрушает воображаемую высоту автора, превращает гору в равнину, затем как бы выкапывает котлован, чтобы человек перестал быть памятником самому себе и стал вместилищем благодати. Унижение, которое сначала воспринимается как несправедливость, оказывается работой божественного смирения. Однако духовность у Авраменко не пассивна. Она должна воплощаться в труде, свидетельстве, нравственном примере и посвящении каждого нового дня Христу. Завершает цикл Зрелость отвращения, где истинное покаяние определяется не только признанием прошлого, но глубоким отвращением ко греху и благодарностью за очищение.

Два стихотворения о водном крещении вводят в сборник конкретную жизнь местной общины. Автор описывает поездку в баптистерий в поселке Тульском и многолюдное крещение в Майкопе, называет служителей и крещаемых, передает детали природы, пения, проповеди и погружения в воду. Эти произведения имеют ценность не столько как высокая лирика, сколько как хроника церковной памяти. Крещение понимается как сознательное вступление в завет со Христом, символическое погребение прежнего человека и воскресение для новой жизни. При этом Авраменко не допускает сакраментального автоматизма: вслед за крещением предстоит узкий путь, борьба, очищение и несение креста. В самой праздничной сцене присутствует эсхатологическое ожидание: община крестит новых верующих, потому что Христос грядет и Церковь должна быть готова к встрече. Здесь особенно ясно обнаруживается евангельско-баптистский контекст книги, хотя автор гораздо сильнее акцентирует личный опыт сораспятия и близость восхищения, чем конфессиональные формулировки.

Цикл Влечение вечности меняет эмоциональную тональность. Земля все чаще описывается как место временного странствования, а небо — как родная Отчизна, дом, пристань, сад, город, чертог и пространство совершенного общения. Автор не просто верит в будущую жизнь, но переживает себя уже «предпереселенным» в нее. Его дух, по собственному выражению, находится на небе, тогда как на земле остается только тело. Стихотворения этого цикла повторяют картины света, цветов, музыки, свободы, отсутствия болезни, войны, разлуки и смерти. Их богословский центр остается христологическим: ценность неба определяется не его красотой, а присутствием Христа. Вместе с тем ожидание принимает отчетливо диспенсационалистскую форму: автор многократно говорит о внезапном восхищении Церкви, брачной встрече с Женихом и необходимости быть готовым к трубе Господней. Эсхатология становится нравственным мотивом: близость пришествия требует освящения, бодрствования и отказа от земной привязанности.

В разделе Готовьтесь к переходу ожидание вечности соединяется с личным предчувствием смерти. Автор говорит о близком окончании пути без паники и отчаяния. Смерть для него — переход домой, завершение боя и освобождение от мира греха. Особенно проникновенно звучит стихотворение Меня скоро в сем мире не будет, где упоминаются Россия и Майкоп, прощание с молодыми и родными, сожаление о несделанном и готовность оставить земной след. Однако личная исповедь немедленно превращается в обращение к читателю: каждый должен спросить, как он встретит Христа и куда уйдет после смерти. Вечность не только утешает, но и судит настоящее. Авраменко связывает будущее воздаяние с плодом земной жизни, противопоставляя готовность, служение и освящение духовному сну. Такое напряжение между благодатью и ответственностью является постоянной чертой книги: спасение даруется Христом, но человек обязан ответить верой, покаянием, плодом и бодрствованием.

Небольшой раздел об одиночестве обращен к вдовам, больным, забытым и прикованным к постели. В отличие от многих призывных стихотворений, здесь автор не спешит немедленно обличать. Он подробно всматривается в бытовую пустоту после смерти супруга: оставшиеся вещи, портрет, одинокую кухню, молчание дома и отсутствие привычного слова. Христос представлен не только Судьей и Победителем, но Женихом, Другом и участником человеческой скорби. Одиночество получает двоякое толкование. Социально человек может быть оставлен родными и общиной, но спасенный не является окончательно одиноким, потому что его сопровождает Бог. Настоящее одиночество, по Авраменко, состоит в отчуждении от Христа. Эта мысль имеет пастырскую силу, хотя ее следовало бы дополнить более настойчивым призывом самой Церкви посещать одиноких, а не только утешать их обещанием небесной встречи.

Притчи в стихах показывают дар автора превращать обыденные наблюдения в нравственные аллегории. Козел и овца иллюстрирует разрушительность гордого столкновения и спасительность смиренной уступчивости. Свеча становится образом жизни, которая светит другим и постепенно сгорает. Сухостой изображает внешне крупного, но внутренне мертвого верующего. Трусливый орленок учится доверять поддержке Бога в рискованном полете веры. Оса превращается в образ ранящего языка, посев и жатва — в призыв проверить почву сердца, а ржавчина — в символ медленного действия обиды, зависти и злопамятства. Эти произведения отличаются простотой, но именно поэтому пригодны для устного чтения, беседы и проповеди. Следующий цикл о старости сохраняет ту же конкретность. Автор не романтизирует старение: он перечисляет болезни, слабость, потерю зрения, слуха и трудоспособности. Тем не менее физический распад рассматривается как приближение к обновленному телу и освобождение от греха. Даже спорное стихотворение с советами душевнобольному показывает стремление увидеть за диагнозом страдающую душу, нуждающуюся в ласке, внимании и покое.

Раздел Разное объединяет нравственные, социальные и автобиографические произведения. Здесь говорится о краткости жизни, ответственности каждой мысли, языка и поступка, войне, разрушенной планете, опасности торопливых решений и необходимости активного добра. В Лагере смерти автор возвращается к памяти о военном насилии и голоде. Три христианские миссии и Духовная и материальная помощь бедствующим свидетельствуют о практическом служении во время абхазского конфликта: проповедь сопровождается сбором одежды, продовольствия и помощью беженцам. Посещение тюрьмы строгого режима обращает Евангелие к заключенным, видя в них не только преступников, но порабощенных людей, которым Христос предлагает свободу. Важную коррекцию возможного индивидуализма вносит стихотворение Неделание добра есть зло: христианство не исчерпывается отказом от пьянства, лжи и грубости; Бог ожидает созидательного действия, умножения доверенного таланта и служения нуждающимся. Однако последние произведения раздела вновь возвращают внимание внутрь человека. Пустыня показывает бесплодность бесконечного самокопания, а Опасность самопрощения обличает привычку оправдывать «малые» грехи общей человеческой слабостью.

Заключительный цикл о дьяволе развивает тему духовной брани. Враг атакует мысль, возбуждает ропот, разжигает конфликты, мстит после успеха в служении и стремится сделать человеческий разум своим орудием. Автор особенно подчеркивает ранние, едва заметные моменты искушения: настроение, первая мысль, обиду, подозрение и недовольство. При этом цикл завершается не страхом, а провозглашением поражения сатаны Христом. В основном содержании оглавление заканчивается номером 163, однако в тексте присутствуют также стихотворения 164 и 165, что свидетельствует о редакционной несогласованности. Вторая часть состоит из двух пространных прозаических славословий. В них исчезает стихотворная мера, но достигает предела характерная для Авраменко техника накопления имен, эпитетов и космических образов. Все уровни творения — ангелы, небесные силы, планеты, океаны, времена года, животные, природные стихии и искупленная Церковь — призываются благословлять Вседержителя. Эти тексты выполняют функцию литургического финала: после исповеди, обличения, проповеди и эсхатологического призыва книга завершается всеобщей хвалой Отцу, Сыну и Святому Духу.

Наибольшую пользу сборник способен принести читателям, для которых богословие неотделимо от покаяния и духовного опыта. Пастыри и проповедники найдут здесь выразительные образы для бесед о гордости, церковном соперничестве, духовном охлаждении, верности в малом и необходимости личного возрастания. Служителям, переживающим кризис, особенно полезны автобиографические произведения, где автор признает, что активность, страдание за веру и правильное учение могут сосуществовать с нераспятым эго. Кандидатам на крещение книга поможет увидеть за торжественным обрядом начало длительного пути ученичества. Пожилым, одиноким, больным и людям, приближающимся к смерти, близки будут стихи о небесной Отчизне и верности Христа. Участники тюремного, миссионерского и благотворительного служения увидят пример соединения проповеди с материальной помощью. Студентам богословия сборник полезен как источник для изучения постсоветской евангельской духовности, хотя он не может заменить систематического учебника. Историк Церкви обнаружит в нем живое свидетельство о судьбе верующего, прошедшего через материализм, войну, преследование, миграцию и религиозное пробуждение.

Сильнейшая сторона книги состоит в ее духовной честности. Авраменко почти никогда не помещает себя вне области суда, который возвещает другим. Даже когда речь идет о материалистах, лицемерах, гордых служителях или духовно спящих членах церкви, автор возвращается к собственной биографии и признает в себе те же болезни. Благодаря этому обличение редко превращается в простое морализаторство. Особую ценность имеет его критика религиозного нарциссизма. Он понимает, что человек способен превратить проповедь, богословскую ревность, аскезу, мученичество и даже борьбу с грехом в способ самоутверждения. Сильна и христоцентричность сборника: принадлежность к церкви, крещение, традиция, образование, должность и дарование нигде не становятся самостоятельными основаниями спасения. Автор последовательно возвращает читателя к личности, смерти и воскресению Христа. Не менее значима связь сотериологии с этикой: полученная милость должна проявиться в служении, нежности, прощении, помощи бедствующим и созидании общины. Книга убедительна там, где догматическая истина проходит через память, совесть и практическое действие.

Литературная сила Авраменко заключается не в безупречности формы, а в энергии повторения и в способности создавать запоминающиеся символы. Крест, престол, дом, сосуд, гора, пустыня, письмо, ржавчина, свеча, сухостой, узкая дорога и небесная Отчизна образуют устойчивый символический мир. Автор нередко мыслит притчами, переводя богословские понятия в предметные картины. Его стихи легко произносить вслух; многие строфы рассчитаны на церковное чтение, пение или проповедническое цитирование. Риторическая непосредственность помогает ему обращаться к разным аудиториям: к неверующему, заключенному, вдове, молодому христианину, проповеднику, пожилому человеку и самому себе. Эмоциональный диапазон книги достаточно широк: от восторженной хвалы до покаянного плача, от сатирического изображения самодовольного служителя до тихого утешения одинокой женщины. Особенно ценна способность автора говорить о смерти без эвфемизмов и вместе с тем без безысходности.

Вместе с тем богословский язык сборника нуждается в внимательном и критическом чтении. Учение о совершенстве иногда формулируется так, что граница между освящением и достижением безгрешного состояния становится недостаточно ясной. Автор понимает духовный рост как зависимость от благодати, постоянно исповедует собственную немощь и говорит о совершенстве как о цели, однако некоторые призывы звучат почти как условие окончательного спасения. В результате у тревожного читателя может возникнуть впечатление, что уверенность во Христе должна основываться на достигнутой степени духовной зрелости. Полезно было бы яснее различить оправдание, целиком основанное на совершенном деле Христа, и освящение как продолжающийся плод уже принятой благодати. Еще более серьезной осторожности требуют формулы «Стать Христом — вот Божья норма» и «Я хочу… частицей Бога стать». В контексте всей книги очевидно, что автор говорит об уподоблении Христу, пребывании в Нем и причастности божественной жизни, а не об уничтожении различия между Творцом и творением. Однако буквальная форма этих выражений допускает онтологически неверное прочтение. Точнее было бы говорить о восстановлении образа Божьего, усыновлении, освящении и участии в жизни Бога по благодати, но не о превращении человека во Христа или в часть Божества.

Экклезиология Авраменко также содержит продуктивное, но не до конца разрешенное напряжение. Его предостережение против упования на церковь и религиозных лидеров справедливо, особенно в контексте личного опыта самообольщения и церковного соперничества. Однако противопоставление взгляда на Церковь взгляду на Христа может быть понято слишком резко. В Новом Завете Христос не только выше Церкви, но действует через нее как через Свое Тело; верующий нуждается не в освобождении от церковной взаимозависимости, а в очищении ее от идолопоклонства перед людьми. Сам автор фактически это признает, когда говорит о единстве, крещении, братской поддержке, общей миссии и созидании Тела. Более точное богословское выражение позволило бы избежать ложной альтернативы. Подобная проблема возникает и в некоторых рассуждениях о повторном обращении после крещения. Автобиографическая честность автора заслуживает уважения, но его опыт не следует автоматически превращать в универсальную схему, согласно которой церковное покаяние и крещение непременно предшествуют настоящему возрождению.

Эсхатология придает книге мужество перед смертью, но одновременно сужает библейскую картину надежды. Почти все внимание сосредоточено на скором восхищении, уходе души с земли и небесной жизни после смерти. Значительно слабее представлены воскресение тела в конце истории, обновление творения, суд как восстановление правды и новозаветный образ нового неба и новой земли. Земля иногда оказывается лишь враждебной планетой, которую необходимо скорее оставить, тогда как библейская надежда включает не только избавление из творения, но и его преображение. Отсюда возникает опасность духовного эскапизма, хотя практическое служение автора бедным и заключенным существенно корректирует этот уклон. Также неоднозначна демонология сборника. Авраменко проницательно описывает механизмы искушения, но временами почти всякое уныние, раздражение, семейное разногласие, психологическая боль или неудача непосредственно приписываются действиям сатаны. Такой подход способен ослабить внимание к личной ответственности, телесным и психическим причинам страдания, межличностной динамике и необходимости профессиональной помощи.

Особенно осторожно следует читать стихотворение с советами душевнобольному, где Христос фактически представлен единственным целителем психического расстройства. Духовное утешение, молитва и церковная забота действительно могут быть существенными для больного, однако они не отменяют медицинской диагностики и лечения. Аналогично полемика с материализмом имеет прежде всего свидетельский, а не философский характер. Автор убедительно рассказывает, как материалистическое мировоззрение оказалось недостаточным лично для него, но не рассматривает серьезно аргументы оппонентов и порой сводит неверие к очевидному обману или нравственной слепоте. Для евангелизационного стихотворения такая прямота понятна, однако ищущему интеллектуальных ответов читателю потребуется более обстоятельная апологетика. Не всегда достаточно разграничены и лица Троицы: в потоке славословия свойства Отца, Сына и Духа иногда переходят друг в друга без терминологической точности. Это не означает отрицания Троицы — напротив, автор неоднократно исповедует Триединого Бога, — но показывает предел поэтического богословствования без систематической редакции.

С литературно-редакционной точки зрения сборник крайне неоднороден. В нем встречаются сильные исповедальные произведения, простые песенные тексты, назидательные рифмованные рассуждения, бытовые хроники, стихотворные проповеди и прозаические гимны. Рифма и ритм часто подчинены необходимости вместить богословский тезис; отсюда появляются тяжеловесные конструкции, искусственные слова, повторения, языковые шероховатости и чрезмерное накопление эпитетов. Некоторые образы обладают большой выразительностью, другие приближаются к риторической перегрузке. Издание содержит многочисленные опечатки, непоследовательную пунктуацию и капитализацию, неточности в оформлении библейских ссылок и дат, включая невозможную дату 31 июня, а также расхождение между оглавлением и фактической нумерацией последних стихотворений. В одном из заключительных текстов, по-видимому, появляется ошибочное именование дьявола «искупителем» вместо ожидаемого по контексту «искусителем». Все это говорит о необходимости серьезной текстологической и богословской редакции при возможном переиздании. Такая редакция не должна устранять индивидуальность автора, но могла бы отделить намеренную поэтическую гиперболу от случайной неточности.

Итоговая оценка книги должна учитывать ее подлинный жанр. «Поспешим к совершенству» не является академическим трактатом, цельной системой догматики или сборником поэзии, ориентированным преимущественно на эстетическую автономию текста. Это исповедально-проповедническое произведение, выросшее из опыта русскоязычного евангельского христианства, пережившего войну, атеистическое давление, тюрьму, церковные кризисы и постсоветское миссионерское оживление. Его главная заслуга состоит в неустанном возвращении религиозного человека от его даров, заслуг, репутации и активности к распятому и воскресшему Христу. Его слабость связана с тем же источником: напряженность личного опыта и пророческая категоричность иногда опережают точность догматического языка. Но именно поэтому сборник заслуживает внимательного чтения. Он заставляет спросить не только о правильности убеждений, но и о том, кто фактически занимает престол человеческого сердца. После всех космических славословий, рассказов о гонениях, крещениях, тюрьмах, старости, смерти и восхищении книга приводит к одной проверке: стала ли благодать формой жизни, разрушила ли она гордыню, научила ли служить ближнему и открылся ли в человеке характер Христа. В этом смысле призыв поспешить к совершенству означает не самоуверенный рывок к собственной духовной высоте, а непрерывное нисхождение со всех выстроенных человеком пьедесталов, чтобы Христос возрастал, а ветхое «я» умалялось. Именно это соединение хвалы, покаяния, борьбы и надежды составляет наиболее значимый и долговечный вклад труда Г. Н. Авраменко.