Авраменко - Во свете Библейских истин

Книга Г. Н. Авраменко «Во свете Библейских истин», изданная в Майкопе в 2006 году, представляет собой не академическую монографию в привычном смысле слова и не последовательный комментарий к отдельной библейской книге, а обширный авторский компендиум, состоящий из семидесяти пяти богословско-наставительных очерков, схем, духовных размышлений, апологетических рассуждений и тематических подборок библейских текстов. Сам автор определяет этот труд как дополнение к своему пятитомнику, выходившему в Майкопе в 1998–2004 годах. Редактором издания указан Д. Д. Кадацкий, пресвитер Майкопской церкви евангельских христиан-баптистов, что позволяет достаточно уверенно отнести книгу к южнороссийской евангельско-баптистской среде начала XXI века. Вместе с тем внутренний голос произведения шире рамок одной поместной общины: Авраменко обращается к христианам России и стран СНГ, осмысляет последствия советских гонений, переживает открывшуюся религиозную свободу как дар и ответственность и тревожится о том, что количественный рост церквей не всегда сопровождается духовным взрослением их членов. Книга поэтому является одновременно богословским свидетельством, пастырским предостережением и документом религиозного самосознания той части постсоветского евангельского христианства, которая стремилась соединить верность Писанию, память о страданиях старшего поколения и ожидание духовного обновления.

Главной проблемой труда становится редукция христианства к факту однажды полученного спасения. Автор видит опасность в таком благовестии, которое обещает прощение грехов и небесное блаженство, но не ведет человека к зрелому ученичеству, преображению, сораспятию Христу и реальному господству Христа во внутреннем человеке. В центре его полемики находится различие между «начатками учения Христова» и «образцом здравого учения Христа». Под начатками понимаются покаяние, вера, прощение и рождение свыше, необходимые, но не исчерпывающие Божий замысел. Образец же здравого учения охватывает всю траекторию христианской жизни: от обращения через освящение и духовную борьбу к зрелости, уподоблению Христу и полноте общения с Отцом, Сыном и Святым Духом. Поэтому одна из самых выразительных авторских формул гласит: «Спасение человека есть не конечная, а промежуточная цель Бога». Этой фразой определяется вся архитектура книги. Авраменко не обесценивает спасение по благодати, но отказывается рассматривать его как завершение духовного пути. Спасение для него есть начало Божией работы, а окончательной целью является новый человек, в котором открывается жизнь Иисуса Христа.

Метод автора заявлен уже в предисловии. Он противопоставляет простое чтение Библии ее исследованию, систематизации и духовному осмыслению. Чтение нагружает память; исследование, по его убеждению, требует аналитического рассудка, способности видеть причинно-следственные связи, сопоставлять духовное с духовным и обнаруживать за множеством текстов единый замысел. Авраменко называет этот подход научным, однако его «научность» следует понимать не как историко-критическое исследование с обращением к языкам оригинала, текстологии, археологии и истории интерпретации, а как тематическую систематизацию канонического материала. Он собирает десятки библейских высказываний вокруг одного понятия, распределяет их по ступеням и состояниям, строит типологические параллели, широко использует противопоставления и числовые модели. Египет, пустыня и Ханаан становятся у него символами трех этапов духовной жизни; дверь, путь и цель обозначают последовательные формы познания Христа; рождение, взросление и брачная зрелость служат образами становления Церкви. Такой метод создает впечатление всеохватывающей библейской системы, хотя нередко приводит к тому, что отдельные стихи извлекаются из непосредственного контекста и включаются в заранее сформированную концептуальную схему.

Первый очерк, «Евангелие Царствия Божия», задает исходное направление. Автор различает Царство Небесное как будущую сферу вечного блаженства и Царство Божие как уже совершающееся внутреннее господство Христа. По его мысли, человек по естественному инстинкту самосохранения ищет избавления от погибели, тогда как Бог предлагает не только будущую безопасность, но настоящую жизнь с избытком. Царство Божие должно возникнуть в сознании, сердце и теле верующего, а Христос должен быть коронован как Царь его внутреннего существа. Здесь появляется одна из наиболее глубоких и литературно удачных фраз книги: «Пламенеющий любовью к Возлюбленному ищет не богатства Христова, а Самого Христа». В этой формуле точно выражена критика религиозного потребительства: зрелая вера стремится не только к дарам Искупителя, но к Нему Самому. Второй очерк, «Благословляйте Благословенного Вседержителя», резко отличается от аналитических разделов и представляет собой пространную литургическую поэму, где солнце, планеты, океаны, арктические льды, леса, животные, ангельские силы и искупленная Церковь призываются к прославлению Триединого Бога. Пышная, насыщенная неологизмами речь показывает, что богословие Авраменко рождается не только из рассуждения, но и из экстатического восхищения величием Творца.

В третьем очерке автор перечисляет многочисленные формы Божия внимания к человеку: Бог любит, влечет, обличает, прощает, питает, наставляет, очищает, освящает, утешает и преображает. Четвертый раздел, «Все во всем Иисус Христос», формулирует главный христологический принцип книги. Христос представлен Творцом, Искупителем, Спасителем, Главой Церкви, Хлебом жизни, основанием, Царем и самой жизнью верующего. Здесь звучит другая программная формула: «Церковь Христа — не организация, а организм Христа». В пятом очерке действие Бога рассматривается как длительный процесс, начинающийся избранием прежде создания мира и продолжающийся в просвещении, покаянии, рождении свыше, воспитании, освящении, духовном росте и преображении. Шестой очерк визуально изображает нисхождение Сына от Отца через Голгофу в человеческое сердце; седьмой строится как контраст между Богом и существованием без Него: свету противопоставляется тьма, истине — ложь, жизни — смерть, миру — вражда, надежде — отчаяние. Восьмой раздел перечисляет восемьдесят четыре свойства Божия, от безначальности и непостижимости до милосердия, кротости, точности и верности. Уже в этих главах обнаруживаются достоинство и предел метода Авраменко: читатель видит впечатляющую панораму библейских определений, но переход от текста к догматическому выводу часто остается неразъясненным.

Девятый очерк посвящен победе над смертью. Автор подчеркивает парадокс: Христос победил смерть не избеганием смерти, а собственной «владычественной смертью», после чего Его смерть была поглощена воскресением. Десятый раздел сводит миссию Христа к решению двух проблем: уничтожению власти греха и созданию нового человека. В отличие от понимания спасения только как снятия вины, Авраменко настаивает на онтологической перемене: вместо господства «живущего во мне греха» должна открыться жизнь Христа. Одиннадцатая глава прослеживает действие Отца, Сына и Святого Духа от творения и ветхозаветной истории через воплощение, крещение, Голгофу и рождение свыше к вечности. Двенадцатая раскрывает «тайну Бога и Отца и Христа» через тексты о происхождении Сына от Отца, Их взаимном пребывании и доступе верующих к Отцу через Христа. Тринадцатая глава рассматривает прощение не как дешевую снисходительность, а как плод искупительной жертвы и первосвященнического ходатайства. Автор справедливо напоминает, что легкость, с которой прощение принимается человеком, не означает, будто оно ничего не стоило Богу.

Четырнадцатая глава представляет перечень качеств, ценимых Богом: веры, смирения, кротости, верности, благодарности, духовного горения, единства и зрелости. Пятнадцатая переносит внимание с даров Отца на пребывание в Самом Отце и тем самым корректирует возможную односторонность христоцентризма: Христос есть путь к Отцу, а не замена Отца. Шестнадцатый очерк посвящен суду над верующими. Авраменко различает суд над миром и суд дома Божия, связывая последний с оценкой дел и степенью награды. Он допускает, что среди оправданных будут «малейшие», спасенные как из огня, получившие неполную награду и великие победители. В ряде формулировок он идет дальше, предполагая возможность внешней тьмы для некоторых членов Церкви, что создает напряжение с его же учением о спасении по благодати. Семнадцатая глава в более чем ста тезисах описывает Божию работу над человеком: от любви и призвания до освящения, освобождения, укоренения и уподобления Христу. Восемнадцатая различает то, что Бог приготовил для нас, совершает через нас и производит в нас. Приоритет отдается внутреннему состоянию, поскольку от него зависят и служение, и способность принять Божии обетования. Это один из самых пастырски сильных акцентов произведения: внешняя деятельность не может заменить внутреннего преображения.

Девятнадцатая глава предлагает необычное осмысление Вечери Господней. Авраменко призывает видеть в хлебопреломлении не только проверку личного достоинства участника и воспоминание о страданиях, но провозглашение завершенной смерти Христа как победного итога Голгофского подвига. Двадцатая, двадцать первая и двадцать вторая главы образуют взаимосвязанную антропологическую трилогию. В «Трех жизнях человека» различаются естественное, плотское и духовное состояния; в «Трех этапах спасения» — спасение как совершившийся дар, продолжающийся процесс и будущее завершение; в «Трех состояниях человека» — погибший грешник, святой по положению и святой по реальному состоянию. Все три схемы толкуются через путь Израиля из Египта через пустыню в Ханаан. Египет обозначает рабство греху, пустыня — болезненную борьбу плотского верующего, Ханаан — победную жизнь сораспятого и совоскресшего со Христом человека. Эта типология придает книге ясность, но одновременно рискует превратить многообразную христианскую жизнь в жесткую трехступенчатую модель.

В двадцать третьей главе спасение связывается со служением: «Нецелесообразного спасения нет! Мы спасены для служения Господу». Эта фраза выражает важный протест против пассивной церковности. Двадцать четвертая глава перечисляет формы правильного отношения ко Христу: веровать, любить, следовать, пребывать, слушаться, подражать, посвящать себя и преображаться в Его образ. Двадцать пятая развивает эту тему как взаимное отношение Искупителя и искупленного. Верующий приходит не просто в деноминацию или религиозное общество, а лично ко Христу, прививается к Нему и становится участником Его жизни. В кульминации автор говорит о взаимопроникновении Христа и человека и даже о достижении «единосущности» с Ним. Именно здесь его мистический язык приобретает богословски рискованный характер: новозаветное учение о пребывании во Христе и причастности Божескому естеству не позволяет стирать онтологическое различие между несотворенным Богом и сотворенным человеком.

Двадцать шестой очерк обращен против хронического духовного младенчества. Церковь должна не сохранять верующего в состоянии вечного новоначалия, а вести его от молока к твердой пище, от детской зависимости к ответственности и зрелому служению. Двадцать седьмая глава соединяет веру, надежду и любовь, отвергая представление о вере как изолированной силе. Вера, не действующая любовью и не приносящая плода, оказывается незрелой. Двадцать восьмая собирает библейские свидетельства о возможностях веры: она приближает к Богу, видит невидимое, противостоит дьяволу, переносит испытания и живет Христом. Двадцать девятая различает сторонников и последователей Христа. Сторонник желает спастись благодаря Христу, но не обязательно идет за Ним; последователь любит Самого Христа и стремится быть там, где Он. В тридцатой главе внешняя история обращения сопоставляется с невидимым действием Бога: за человеческим решением стоят призвание, обличение, дар веры, покаяние и рождение свыше. Автор сохраняет синергию, но инициатива безусловно принадлежит Богу: Он действует, человек содействует.

Тридцать первая глава классифицирует верующих по двадцати пяти уровням: от человека, верующего в Бога, но не принимающего Христа, до духовного героя, сопрестольника Христа и судьи ангелов. Эта классификация обнаруживает стремление автора различать номинальность, возрождение, плотское состояние, посвящение, сораспятие, зрелость и совершенство. Однако она же формирует духовную иерархию, способную порождать самодиагностику, сравнительность и ощущение элитарности. Тридцать вторая глава описывает маршрут христианина от «мертвой точки» через Христа к Отцу. Тридцать третья противопоставляет два целеполагания: движение из мира к религиозному спасению и движение из Адама во Христа. В первом случае целью становится избавление от ада, во втором — приобретение Христа и уподобление Ему. Это различие богословски продуктивно, пока оно не превращается в противопоставление оправдания и освящения: в Новом Завете оба дара принадлежат единому спасительному действию Бога.

Тридцать четвертая глава, «Свет из тени будущих благ», является одной из наиболее литературных частей книги. Через эсхатологическое воображение автор показывает, как земные скорби могут быть переосмыслены в свете будущей славы. Боли становятся родниками радости, а рубцы — жемчугом; страдание не отрицается, но включается в промыслительный замысел. Тридцать пятая перечисляет перемены, совершающиеся при обращении: изменяются мысли, сердце, совесть, цели, речь, надежда, принадлежность и судьба. Тридцать шестая спрашивает, почему Христос стучит в дверь Лаодикийской церкви. Ответ состоит в том, что формально верующий может удовлетвориться спасением и оставить за дверью Самого Спасителя. Тридцать седьмая призывает не советоваться с плотью и кровью, то есть не позволять самосохранению и человеческим расчетам определять послушание. Тридцать восьмая, озаглавленная провокативно «Помогите Богу», говорит не о недостаточности Божией силы, а о Божием решении действовать через молитвы, служение и жертвенность людей. Тем не менее название требует догматической осторожности: библейское соработничество не означает, что Творец зависит от творения.

Тридцать девятая и сороковая главы выполнены как схемы. В первой Божий свет противопоставляется ложному «свету» сатанинского обольщения; во второй Христос как истинная жизнь противопоставляется самодостаточной человеческой жизни, наследующей падшую природу Адама. Сорок первая глава переводит эту антитезу в практическую этику: жить следует не для себя, а для Христа, исполнять не свою, а Божию волю, искать не земного превосходства, а угождения Богу. Сорок вторая глава «Почему так?» представляет суровый диагноз церковной болезни: пастыри могут пасти себя, проповедь — превращаться в развлечение, а церковное руководство — фактически занимать место Христа. Сорок третья раскрывает символ глубины. Как дом должен быть основан на глубоком камне, так вера должна пройти от поверхности религиозного знания к глубине сердца и Божией премудрости. Сорок четвертая глава носит автобиографический и апологетический характер. Автор объясняет свою веру тремя свидетельствами — Библией, наукой и личным духовным опытом. Его обращение от материализма к вере придает тексту искренность, хотя научные сведения приводятся без достаточной библиографической проверки и временами используются в жанре популярной апологетики, а не строгой аргументации.

Сорок пятая глава строится на парадоксах: правильное убеждение может сочетаться с неправильным состоянием, ревность — быть не по рассуждению, духовный дом — строиться на верном основании, но из негодного материала. Сорок шестая предлагает читателю серию вопросов, обнаруживающих различие между отсутствием зла и присутствием добра, между знанием и познанием, между началом пути и достижением цели. Сорок седьмая рассматривает христианское общение и утверждает, что собрание полезно лишь тогда, когда ведет к реальному общению с Богом, назиданию, обличению, утешению и благословению. Сорок восьмая защищает реальность невидимого мира на основании библейских откровений и опыта возрожденного человека. Сорок девятая обращает вопрос о соблазне внутрь общины: соблазнами Царства могут быть не только явные противники, но и религиозные деятели, чья жизнь противоречит исповеданию. Автор завершает раздел самоиспытанием: не являюсь ли таким соблазном я сам?

Пятидесятая глава исследует недовольство как духовную болезнь, из которой рождаются претензии, зависть, бунт и желание переступить установленные Богом границы. Противоядием становится довольство во Христе, а не отказ от всякого стремления к изменению обстоятельств. Пятьдесят первая глава «Хотя я упал, но встану!» предлагает пастырское богословие восстановления: падение следует признать, грех исповедать, но Божию способность поднять низверженного нельзя ставить под сомнение. Пятьдесят вторая представляет библейскую викторину, предназначенную развивать внимательность к Писанию. Пятьдесят третья толкует смерть тела как сон личности, а воскресение — как пробуждение по властному призыву Христа. Пятьдесят четвертая противопоставляет преходящий мир вечности Бога, Его Слова и нового творения. Пятьдесят пятая подсчитывает восхождения Моисея на Синай и завершает сопоставлением Моисея со Христом, Которого следует слушать как окончательного Божьего Посланника. Эти главы менее систематичны, но показывают педагогическую широту сборника: богословская схема соседствует с утешением, вопросником и библейской хронологией.

Пятьдесят шестая глава посвящена государственной власти. Автор видит в ней необходимый институт порядка, безопасности и справедливости, призывает уважать власть и молиться о правителях. Для постсоветского евангельского контекста такое утверждение понятно как реакция на опыт беззакония и преследований, однако раздел почти не рассматривает границы повиновения, пророческую критику государства и обязанность христианина противостоять несправедливым требованиям. Пятьдесят седьмая глава задает болезненный пастырский вопрос о человеке, который покаялся и крестился, но, по мнению автора, не родился свыше. Авраменко советует такому человеку совершить более осознанное и глубокое покаяние. Забота о подлинности обращения заслуживает уважения, однако категорическое утверждение, что второе покаяние «непременно» произведет рождение свыше, выходит за пределы того, что можно гарантировать пастырской методикой. Оно способно усилить религиозную тревожность и побудить верующего искать уверенность не в обетовании Христа, а в субъективно измеряемой глубине собственного переживания.

Пятьдесят восьмая глава формулирует общий диагноз: христианство приняло начатки учения за полноту, дверь — за цель, прощение — за окончательное освобождение, богословское образование — за духовность, количество членов — за качество Церкви, а руководство — за фактическое «все во всем». Пятьдесят девятая вновь обращает взгляд к величию Бога, Его имени, дел, благодати и обетований. Шестидесятая иллюстрирует переход от «я» к принципу «живет во мне Христос». Шестьдесят первая изображает глубину рва греха, из которого человек извлечен Голгофской жертвой. Шестьдесят вторая представляет семь ступеней отношения ко Христу: слышание, общение, принятие, пребывание, приближение, погружение и преображение. Шестьдесят третья показывает, как великий Бог достигает ничтожного человека и приобщает его к Своему величию. Здесь особенно отчетливо проявляется необходимость догматического разграничения: приобщение к славе, усыновление и преображение не означают включения Церкви «в состав» Божества или приобретения ею единосущия с Троицей.

Шестьдесят четвертая глава прослеживает путь Сына от Отца в мир: Отец посылает, Сын соглашается исполнить волю, исходит от Отца, посылается, приходит, умирает и воскресает ради владычества над живыми и мертвыми. Шестьдесят пятая различает извлечение человека из рва и извлечение драгоценного из самого человека. Шестьдесят шестая исследует двойственность понятий: существует любовь к Богу и любовь ко тьме, праведная ненависть ко греху и греховная ненависть к человеку, мир с Богом и ложный мир со злом. Шестьдесят седьмая реабилитирует «незначительность»: человеческая слабость, смиренно предоставленная Богу, может стать вместилищем Его силы, тогда как самодостаточная значительность вытесняет Божие действие. Эта мысль принадлежит к лучшим духовным интуициям автора, поскольку удерживает служение от культа природной одаренности и религиозного успеха.

Шестьдесят восьмая глава, самый развернутый самостоятельный трактат книги, описывает путь «от неверия к вере». Автор различает человеческую, Божию и бесовскую веру, говорит о возрождении веры в сердце, воспитании детей верующих родителей, самоотречении, отказе от права собственности на собственную жизнь, пребывании во Христе, посвящении Богу и соблюдении сосуда в святости. Вера мыслится не мгновенным интеллектуальным согласием, а процессом, в котором человек проходит от слышания к удостоверенности, от удостоверенности к послушанию, а от послушания к пребыванию во Христе. Шестьдесят девятая глава посвящена любви к ближнему. Естественная семейная привязанность отличается от Божией любви, изливаемой Духом Святым; ее высшим испытанием становится любовь к врагам и действенная милость, подобная милости доброго самарянина. Автор справедливо утверждает, что без взаимной любви Церковь не созидается.

Семидесятая и семьдесят первая главы возвращают читателя к теме образца учения Христа. Автор убежден, что Евангелие содержит единую совершенную волю Отца, но ее целостный образ открывается при соединении Слова и Духа Откровения. Разделение церквей и богословская фрагментация объясняются отходом от этого образца. Кульминационная формула звучит предельно категорично: «Возвращение к образцу учения Христа есть единственный путь возрождения христианства Небесного стандарта». Семьдесят вторая глава переносит эту ответственность на учителей. Чистота учительства означает отказ от смешения Евангелия с законом, от человеческих дополнений, конфессионального самовозвышения и сенсационных духовных практик, заслоняющих Христа. В этом разделе содержится справедливая христоцентрическая критика, но оценка иных христианских традиций временами становится слишком обобщенной: сложные богословские движения сводятся к «заслонам», мешающим видеть распятого Христа, без внимательного рассмотрения их собственных оснований и внутреннего многообразия.

Семьдесят третья глава является догматической кульминацией книги и пытается ответить, когда Христос вселяется в сердце христианина. Автор честно излагает две позиции. Согласно первой, Христос пребывает в верующем с момента рождения свыше; согласно второй, вселение как царственное обладание происходит позже, после очищения и подготовки внутренней обители. Авраменко предлагает различить понятия «вошел» и «вселился»: при обращении Христос входит как начало новой жизни и приступает к созидательной работе, а на зрелой стадии вселяется как Царь, становясь «всем во всем». Такое различение обладает пастырской выразительностью, поскольку подчеркивает необходимость полного подчинения Христу. Но как строгая догматическая конструкция оно остается уязвимым: новозаветные тексты не позволяют разделить присутствие Христа на онтологически неполное вхождение и последующее полноценное вселение. Более точным было бы говорить не о двух видах присутствия Христа, а о возрастающем осознании, послушании и проявлении уже дарованного общения с Ним.

Семьдесят четвертая глава обращена к христианской молодежи России и СНГ. Автор напоминает о верующих, прошедших лагеря, ссылки, Соловки, Сибирь, тундру и заполярные поселения, а затем сопоставляет их жертвенность с возможностями религиозной свободы. Его огорчает эмиграция многих верующих на Запад и ослабление миссионерской ответственности перед исторической родиной. В этом послании соединяются благодарность мученикам, патриотическая тревога, эсхатологическое ожидание и призыв к новым подвигам. Заключительная, семьдесят пятая глава формулирует правила авторского мышления: видеть явления системно, искать причину и следствие, различать материальную, духовную и сокровенную реальности, сочетать индукцию и дедукцию, учитывать ступени развития и избегать крайностей. Это методологическое послесловие подтверждает, что книга задумана как школа целостного духовного зрения.

Сильнейшей стороной труда является его последовательная христоцентричность. Авраменко не позволяет читателю заменить Христа церковной организацией, богословской системой, религиозным переживанием или даже самим даром спасения. Его протест против потребительской веры, пассивного членства, духовного младенчества и отделения оправдания от ученичества сохраняет актуальность. Не менее ценен акцент на внутреннем человеке: внешнее служение, проповеднический успех и формальная ортодоксия оцениваются по тому, формируется ли в человеке характер Христа. Автор умеет мыслить процессуально, показывая спасение не как неподвижный статус, а как Божию работу, продолжающуюся в освящении и плодоношении. Его многочисленные схемы могут быть полезны проповеднику или руководителю библейской группы, а литургические страницы свидетельствуют о живом благоговении. Даже там, где язык становится чрезмерно пышным, за ним ощущается не риторическая холодность, а личное восхищение Богом.

К достоинствам следует отнести и пастырскую серьезность. Авраменко говорит о падении, недовольстве, неискреннем покаянии, формализме Вечери, ложном учительстве и церковных соблазнах не как сторонний наблюдатель, а как человек, переживающий за судьбу общины. Он не ограничивается обличением: падшему обещает восстановление, страдающему — смысл и будущую славу, слабому — Божию силу, молодому поколению — призвание. Его богословие направлено не на производство отвлеченных определений, а на изменение жизни. Особенно плодотворно различение знания и познания: библейская осведомленность сама по себе не равна общению с Богом и преображению в образ Христа. Для церковной культуры, в которой цитирование Писания может сосуществовать с духовной неподвижностью, это предостережение имеет значительный вес.

Вместе с тем книга нуждается в осторожном и критическом чтении. Ее фундаментальная методологическая слабость состоит в доказательстве через накопление стихов. Большое количество ссылок создает ощущение непререкаемой библейской очевидности, хотя многие тексты принадлежат разным жанрам, историческим ситуациям и уровням канонического развития. Между цитатой и выводом нередко отсутствует экзегетическое обоснование. Типология Египта, пустыни и Ханаана превращается почти в универсальный закон трех стадий спасения, хотя библейский образ Ханаана не во всех контекстах означает безгрешную или высшую духовную жизнь. Различение Царства Божия и Царства Небесного также проводится слишком жестко, без учета того, что в синоптических Евангелиях эти выражения часто функционируют как параллельные обозначения одной Божией реальности.

Серьезные вопросы вызывают отдельные догматические формулировки. Учение о духовных, плотских и совершенных христианах может быть использовано для полезной диагностики, но в книге оно временами приобретает черты многоступенчатой сотериологии, где возрожденный человек остается пленником греха до особого переживания сораспятия. Это способно затуманить различие между окончательностью оправдания, постепенностью освящения и будущностью прославления. Еще проблематичнее язык «единосущности» верующего со Христом и вхождения Церкви в состав Триединого Бога. Классическое христианское богословие исповедует реальное участие человека в Божией жизни, усыновление и преображение благодатью, но сохраняет непреодолимое различие между Творцом и творением. Причастность не есть тождество сущности, а единение не означает включения человеческой природы в Божество.

Пастырской коррекции требуют рассуждения о повторном покаянии, позднейшем вселении Христа и суде над верующими. Автор стремится пробудить номинальных членов церкви, однако его категоричность может лишить уверенности искреннего христианина, который переживает борьбу с грехом и потому начинает сомневаться в самом факте рождения свыше. Новозаветная уверенность основывается прежде всего на верности Христа и Его обетованиях, хотя подтверждается плодами веры. Не вполне разработано и учение о Церкви: справедливо называя ее организмом Христа, Авраменко часто говорит о ней как о совокупности индивидуальных внутренних состояний и уделяет меньше внимания таинству общего тела, крещению, церковной дисциплине, взаимной ответственности и исторической преемственности. Его критика деноминационности убедительна там, где деноминация подменяет Христа, но становится односторонней, когда всякая оформленная традиция воспринимается преимущественно как препятствие.

Стиль книги также неоднороден. Вдохновенные страницы соседствуют с длинными каталогами, многочисленными повторениями, прописными буквами, восклицаниями и авторскими неологизмами. Текст содержит редакционные, грамматические и ссылочные неточности. Для проповеднического сборника это не уничтожает ценности, но затрудняет академическое использование. Автобиографическая апологетика, обращения к науке и рассуждения о государстве требуют обновления и более строгой аргументации. Не хватает диалога с историей христианской мысли: проблемы обожения, освящения, уверенности в спасении, Троицы и присутствия Христа обсуждались на протяжении веков, и обращение к этому наследию помогло бы автору избежать терминологических крайностей.

Наибольшую пользу книга может принести пастырям, проповедникам, руководителям домашних групп и зрелым мирянам, ищущим материал для тематического исследования Писания. Она способна пробудить церковь от удовлетворенности минимальным христианством и вернуть в центр вопрос не только «спасен ли я?», но и «становлюсь ли я подобным Христу?». Студентам богословия труд будет полезен как пример постсоветской евангельской систематизации и как материал для упражнения в критической экзегезе: каждую предложенную схему стоит перепроверять в контексте соответствующих библейских книг. Историки евангельского движения найдут здесь ценное свидетельство о самосознании старшего поколения российских баптистов, его отношении к советскому прошлому, религиозной свободе, эмиграции, миссии и духовному состоянию общин. Для новообращенного книга может оказаться слишком насыщенной, категоричной и концептуально сложной; ее лучше читать с опытным наставником, способным отличить центральное евангельское содержание от спорных авторских построений.

Итоговая оценка труда должна оставаться благодарной и трезвой. «Во свете Библейских истин» — книга неравная, местами догматически рискованная, экзегетически недостаточно обоснованная и стилистически перегруженная, но при этом духовно цельная и внутренне честная. Ее объединяет одна страсть: Христос не должен оставаться внешним объектом веры, именем в вероисповедании или средством получения вечной безопасности; Он должен стать жизнью, центром, царствующим присутствием и определяющей реальностью человека и Церкви. Принцип «Все и во всем — Христос» у Авраменко является не декоративным лозунгом, а критерием богословия, служения, освящения и надежды. Именно поэтому книга заслуживает внимательного обсуждения в богословском клубе. Ее не следует принимать как готовую и безошибочную догматическую систему, но с ней необходимо вступить в серьезный разговор, поскольку поставленный ею вопрос касается самой сущности христианства: довольствуемся ли мы дарами Христа и началом пути или стремимся познать Самого Христа, пребывать в Нем и позволить Ему преобразить всю нашу жизнь.