Азимов - Темные века

Книга Айзека Азимова «Темные века. Раннее Средневековье в хаосе войн» занимает особое место среди научно-популярных исторических сочинений автора, поскольку посвящена не отдельной цивилизации или выдающейся личности, а продолжительному и внутренне противоречивому процессу рождения средневековой Европы из обломков римского мира. Оригинальное издание под названием The Dark Ages вышло в 1968 году в издательстве Houghton Mifflin и было рассчитано прежде всего на широкую, в том числе молодую, аудиторию, нуждавшуюся в ясном введении в историю Европы от поздней Римской империи до конца первого тысячелетия. Уже этим определяется характер произведения: перед нами не специальная монография, не богословский трактат и не источниковедческое исследование, а масштабный исторический рассказ, построенный вокруг одной центральной проблемы — каким образом после разрушения политической, военной и культурной целостности Римской империи возник новый западный мир, связанный общей христианской верой, латинским культурным наследием, идеей императорской власти и постепенно усиливавшимся авторитетом римского епископа. Богословское содержание книги поэтому присутствует не в форме систематического изложения догматов, а как анализ исторического действия религиозных убеждений. Азимова интересует, каким образом исповедание Никейской веры или арианства определяло политические союзы, почему крещение правителя могло изменить судьбу народа, как монашество становилось хранителем образования, почему помазание на царство превращало политическую власть в священный институт и каким образом союз престола и алтаря одновременно создавал европейское единство и порождал многовековые конфликты.

Исторический метод Азимова можно определить как хронологически последовательное, персонализированное и причинно-ориентированное повествование. Автор не начинает с отвлеченной теории упадка и не предлагает читателю сложной историографической дискуссии. Он ведет рассказ через войны, миграции, династические браки, убийства, религиозные обращения и смены правителей, постепенно соединяя отдельные события в единую картину. Особое значение имеют география, происхождение названий, изменения границ и родственные связи монархов. Азимов постоянно объясняет, где находилась та или иная территория, каким современным государствам она соответствует и почему ее положение оказывалось стратегически важным. Такая манера делает сложнейшую историю готов, франков, лангобардов, византийцев, мавров и Каролингов понятной даже неподготовленному читателю. Одновременно автор склонен сводить масштабные процессы к нескольким наглядным причинам: военному изобретению, характеру правителя, религиозному различию или ошибке полководца. Это придает рассказу ясность, но временами чрезмерно упрощает историческую реальность. В повествовании постоянно звучит иронический голос самого Азимова. Он не скрывает отношения к суеверию, династическому эгоизму, жестокости завоевателей и претензиям духовной или светской власти. Благодаря этому книга читается живо, однако авторская ирония нередко заменяет более глубокое исследование религиозного сознания людей раннего Средневековья.

Первая глава, «Германцы против римлян», выполняет функцию обширного пролога. Азимов начинает задолго до традиционной даты падения Западной Римской империи и показывает постепенное приближение германского мира к границам Средиземноморской цивилизации. Первые столкновения кимвров и тевтонов с римлянами, походы Цезаря, поражение легионов в Тевтобургском лесу, движение готов к Дунаю и кризис империи III века образуют последовательность, в которой германцы перестают быть случайными участниками римской истории и превращаются в постоянную силу. Автор справедливо подчеркивает, что отношения двух миров не сводились к войне. Германцы торговали с империей, поступали в ее армию, усваивали римские обычаи и постепенно включались в римскую политическую систему. Поэтому позднейшее разрушение имперской границы предстает не внезапным столкновением абсолютных чужаков, а трагическим результатом длительного и неуправляемого взаимопроникновения. Особое место занимает рассказ об Ульфиле, переводе Писания на готский язык и обращении готов в арианскую форму христианства. Здесь впервые обнаруживается главный богословско-исторический тезис книги: догматическое различие может приобрести значение политической границы. Азимов формулирует его предельно выразительно: «Религия не объединила, а, наоборот, разъединила их». Для автора спор о единосущии Сына Отцу важен не сам по себе, а потому, что арианство германцев и никейская вера романского населения препятствовали их слиянию.

Завершение первой главы связано с нашествием гуннов и битвой при Адрианополе. Азимов изображает гуннов внешним толчком, нарушившим медленное сближение римлян и германцев. Под их давлением готы переходят Дунай, но корыстолюбие и жестокость римских чиновников превращают беженцев в мятежников. В результате император Валент терпит катастрофическое поражение. Эта часть особенно показательна для авторского метода: Азимов соединяет нравственную причину, административную ошибку и военную технологию. Падение римлян объясняется дурным обращением с готами, самоуверенностью Валента и превосходством варварской конницы, якобы использовавшей стремена. Последнее утверждение является одним из наиболее уязвимых мест книги. Современные исследования значительно осторожнее оценивают значение кавалерии и подчеркивают прежде всего цепь человеческих и командных ошибок, приведших к поражению римлян; кроме того, археологические данные не подтверждают наличие у европейских гуннов парных стремян в описываемый период. Тем не менее даже ошибочная технологическая схема служит Азимову для важного повествовательного перехода: после Адрианополя римская армия утрачивает ореол непобедимости, а империя уже не может полностью контролировать поселившиеся внутри ее границ народы.

Во второй главе, «Королевства готов», распад Западной империи показан через судьбы Алариха, Аэция, Аттилы, Одоакра и Теодориха. Рассказ об Аларихе раскрывает двойственность положения варварского вождя. Он воюет против Рима, но ищет признания внутри римской политической системы; захватывает город, но не стремится уничтожить римскую цивилизацию; ведет за собой народ, желающий получить землю и законное место в имперском порядке. Разграбление Рима в 410 году предстает не только символом падения, но и доказательством неспособности империи интегрировать вооруженные народы, от которых уже зависела ее защита. Затем внимание перемещается к Тулузскому королевству вестготов и государству вандалов в Северной Африке. Азимов сознательно корректирует традиционный образ варваров как исключительно разрушительной силы: они принимают римские административные формы, создают письменные законы и стараются управлять романским большинством. Но религиозное разделение сохраняется. Арианская власть остается отчужденной от никейского населения, тогда как епископы становятся выразителями культурной и общественной идентичности бывших римских подданных.

Рассказ об Аттиле и битве на Каталаунских полях позволяет Азимову показать, что к середине V века противопоставление римлян и варваров утратило прежнюю определенность. Против гуннов сражается смешанная коалиция, где римский военачальник Аэций действует вместе с вестготами, а в войске Аттилы находятся другие германские племена. Империя продолжает существовать скорее как идея и система легитимности, чем как однородная политическая сила. После убийства Аэция и разграбления Рима вандалами западная императорская власть становится фикцией. Однако Азимов не завершает эту часть простой констатацией конца Рима. Одоакр и особенно Теодорих Великий изображаются правителями, пытавшимися сохранить римскую культуру, право и администрацию. При дворе Теодориха действуют Боэций и Кассиодор, а готский король стремится управлять Италией не как разрушитель, а как наследник имперской государственности. Трагедия его проекта состоит в невозможности окончательно примирить арианскую военную элиту с никейским населением. Даже веротерпимость не устраняет подозрений, поскольку религиозная принадлежность одновременно является знаком политической лояльности.

Третья глава, давшая наиболее прямое обоснование названию книги, посвящена Хлодвигу, падению готской Италии и разрушительным войнам Юстиниана. Крещение Хлодвига становится в интерпретации Азимова одним из решающих событий европейской истории. Франкский король принимает не арианство, распространенное среди германцев, а веру большинства галло-римского населения. Благодаря этому он приобретает поддержку епископата и получает идеологическое преимущество перед бургундами и вестготами. Автор осторожно оставляет открытым вопрос об искренности обращения, но вся логика главы показывает политическую плодотворность выбора Хлодвига. Богословское исповедание здесь превращается в средство объединения завоевателей и покоренного населения. Если арианские короли оставались религиозно отделенными от своих подданных, католический Хлодвиг мог представить собственные войны как освобождение единоверцев. Азимов не идеализирует его: крещеный король остается жестоким, коварным и беспощадным. Тем самым книга невольно ставит важнейший богословский вопрос о различии между сакраментальной принадлежностью к Церкви и нравственным преображением человека. Крещение меняет исторический статус Хлодвига, но не делает его поступки евангельскими. Именно эта неразрешенная напряженность между христианской идентичностью и политическим насилием проходит через все дальнейшее повествование.

Положение Теодориха Азимов противопоставляет успеху Хлодвига. Остготский король превосходит франкского правителя образованностью, административными способностями и веротерпимостью, но принадлежность к арианству лишает его устойчивой поддержки римского населения и делает уязвимым перед Восточной империей. После его смерти Юстиниан начинает восстановление имперской власти на Западе. Походы Велисария уничтожают королевство вандалов и открывают длительную войну за Италию. В богословском отношении Юстиниан выступает защитником имперского православия, но Азимов показывает разрушительный парадокс его политики: стремление восстановить единство христианской империи приводит к разорению самой страны, которую император собирался освободить. Многолетняя война между византийцами и остготами уничтожает города, хозяйство и население Италии. Политическое торжество ортодоксии оказывается куплено ценой общественной катастрофы. Поэтому слова «Тьма над Европой сгущалась», которыми Азимов завершает рассказ о меровингском распаде, относятся не только к нашествиям варваров. Тьма возникает всякий раз, когда универсальные политические или религиозные притязания осуществляются средствами войны и разрушают реальную человеческую жизнь.

Четвертая глава, «Меровинги», продолжает тему несоответствия между внешним восстановлением порядка и его внутренней непрочностью. Нарсес завершает завоевание Италии, Юстиниан достигает вершины славы, но имперские силы оказываются истощены. После его смерти лангобарды вторгаются на Апеннинский полуостров и навсегда разрушают его политическое единство. Именно на фоне слабости гражданской власти Азимов вводит фигуры Бенедикта Нурсийского и Григория Великого. Это один из наиболее содержательных фрагментов книги для богословского читателя. Бенедиктинский монастырь изображен как дисциплинированная, самодостаточная община, где молитва соединяется с физическим и умственным трудом. Пока города приходят в упадок, монастыри переписывают книги, обучают грамотных людей и сохраняют элементы античного наследия. Азимов воспринимает монашество преимущественно функционально, как институт культурного сохранения, однако его рассказ позволяет увидеть и более глубокий смысл: монастырь формирует альтернативный порядок, основанный не на династическом наследовании и вооруженной силе, а на добровольно принятом правиле, общине, труде и богослужении.

Григорий Великий предстает первым западным папой, вынужденным соединить духовное служение с практическим управлением городом и дипломатической защитой населения. При отсутствии действенной имперской администрации римский епископ ведет переговоры, организует помощь нуждающимся, направляет миссионеров и укрепляет церковную дисциплину. Здесь Азимов убедительно показывает, что возвышение папства нельзя объяснить только властолюбием отдельных понтификов. Оно было ответом на реальный вакуум управления. Церковь приобретала общественную власть потому, что оставалась одной из немногих устойчивых организаций, способных действовать поверх распавшихся политических границ. Одновременно автор не позволяет забыть, что институциональная устойчивость не гарантировала нравственной чистоты. История внуков Хлодвига, соперничество Брунгильды и Фредегонды, убийства родственников и бесконечные разделы королевства показывают, насколько поверхностной могла оставаться христианизация правящей элиты. Епископы присутствуют при дворах, короли строят храмы и признают церковные обряды, но политическая культура продолжает подчиняться мести, родовой солидарности и борьбе за наследство.

Пятая глава, «Мажордомы», расширяет географические рамки рассказа. Сначала Азимов обращается к Вестготской Испании, где переход Реккареда от арианства к католичеству устраняет важнейшую преграду между готами и романским населением. Соборы, королевская власть и деятельность Исидора Севильского создают впечатление достигнутого единства. Однако выборность монархов, заговоры знати и вмешательство духовенства в борьбу за престол делают государство непрочным. Азимов подводит читателя к мысли, что общность вероисповедания сама по себе не способна заменить устойчивые политические институты. Далее повествование переносится к Восточной Римской империи, которая переживает войны с аварами, персами и арабами. Возникновение ислама представлено прежде всего как новая военно-религиозная сила, стремительно меняющая карту Средиземноморья. Автор отмечает, что некоторые подданные Византии воспринимали арабов как освободителей от имперского давления, однако в целом исламский мир остается в книге внешним вызовом западному христианству, а его собственная богословская, правовая и культурная сложность почти не раскрывается.

На фоне исламских завоеваний Азимов прослеживает закат Меровингов и возвышение мажордомов. Реальная власть переходит от сакрально легитимных, но бездеятельных королей к администраторам, располагающим войском и земельной поддержкой знати. Падение Вестготского королевства после арабского вторжения 711 года и переход Пиренеев маврами создают кульминационную угрозу. Карл Мартелл останавливает их продвижение при Пуатье, после чего становится защитником франкского мира, хотя формально не является королем. Азимов придает этой битве почти цивилизационное значение, видя в ней спасение западного христианства. Такая оценка понятна в рамках избранного им повествования, но она склонна представлять отношения христианского и исламского миров исключительно как военное противостояние. В действительности последующие века были также временем торговли, дипломатии, интеллектуального обмена и взаимного культурного влияния. Для богословской оценки особенно важно не превращать историю спасения в историю одной цивилизации и не смешивать сохранение политического Запада с победой Царства Божия.

Шестая глава, «От мажордомов до королей», составляет смысловой центр книги, поскольку объясняет возникновение союза франкской монархии и папства. Ослабление византийского влияния в Италии, лангобардская угроза и иконоборческая политика восточных императоров заставляют пап искать нового защитника. Азимов показывает этот процесс не как заранее задуманный разрыв между Востоком и Западом, а как последовательность практических решений. Римский епископ еще признает императора, но империя уже не способна защитить Рим. Франкский мажордом располагает необходимой армией, но не обладает королевским титулом. Обе стороны нуждаются друг в друге. Пипин получает церковное одобрение низложения последнего Меровинга, а папа приобретает военного покровителя. Краткая формула Азимова — «Пипин стал королем “по воле Божьей”» — обозначает огромную перемену в понимании политической власти. Королевство теперь утверждается не только наследством, избранием воинов или фактическим обладанием силой, но и священным помазанием. Церковь сообщает новой династии легитимность, однако тем самым получает возможность судить о законности монархов.

Азимов склонен изображать эту сделку почти как политический обмен услугами, но ее богословское значение глубже. Помазание включало власть короля в библейскую символику, уподобляя его ветхозаветным царям и возлагая на него ответственность перед Богом за справедливость и защиту Церкви. Вместе с тем возникал опасный вопрос: кто обладает правом истолковывать Божию волю — сам монарх, епископы, папа или собор? Последующая история Европы во многом станет борьбой за ответ. Образование Папского государства еще теснее соединяет духовную и территориальную власть. Рассказ о «Константиновом даре» демонстрирует критический рационализм Азимова: он показывает, как подложный документ мог веками служить обоснованием реальных политических притязаний. Здесь книга особенно полезна церковному читателю, поскольку напоминает о необходимости различать богословскую истину Церкви и исторически обусловленные способы легитимации церковных институтов. Признание фальшивости документа не отменяет духовного служения папства, но разоблачает попытку подкрепить это служение фиктивным юридическим свидетельством.

Седьмая глава посвящена Карлу Великому и объединяет главные темы книги: завоевание, христианизацию, имперскую идею, отношения с папством и сохранение образования. Сначала Карл уничтожает Лангобардское королевство и принимает его корону. Он защищает папу, но не позволяет римскому епископу стать независимым центром власти. Азимов точно передает двусмысленность положения: церковная организация укрепляется, однако управляет ею в значительной мере сам монарх. «Папе оставалось только набраться терпения», — замечает автор после описания вмешательства Карла в богослужение, соборы и борьбу с ересями. Император видит себя не внешним покровителем Церкви, а ответственным за порядок всего христианского народа. В этой модели трудно провести современную границу между церковным и государственным: политическая общность мыслится как христианское тело, а забота об ортодоксии становится обязанностью правителя. Азимов оценивает такую систему преимущественно через вопрос о власти, но богослов должен заметить и проблему свободы Церкви, которая, получая защиту империи, рискует превратиться в инструмент имперской дисциплины.

Особенно остро противоречие проявляется в саксонских войнах. Формула «набожность и неутолимая жажда военной славы» соединяет два мотива деятельности Карла, которые невозможно безболезненно примирить. Саксов крестят под угрозой наказания, разрушение языческих святынь сопровождается массовыми казнями и насильственным переселением. Азимов справедливо называет происходящее «крещением мечом», хотя временами слишком прямо сближает эти походы с позднейшими Крестовыми походами. С христианской точки зрения насильственное обращение обнаруживает подмену миссии политическим подчинением. Крещение предполагает веру, покаяние и свободное присоединение ко Христу; когда оно становится знаком покорности завоевателю, сакраментальный акт включается в систему государственного принуждения. При этом Азимов не превращает Карла в однозначного злодея. Тот же правитель создает школы, приглашает Алкуина, реформирует письмо, собирает книги и стремится повысить грамотность духовенства. Каролингское возрождение становится «лучом света», который не исчезает даже после распада империи. Так книга удерживает нравственную сложность: строитель культуры может быть жестоким завоевателем, а защитник Церкви — нарушителем евангельской свободы.

Восьмая глава, «Наследники Карла Великого», показывает, насколько хрупким было созданное им единство. После смерти Карл превращается в героя легенд, тогда как реальная империя достается Людовику Благочестивому. Его религиозность не помогает разрешить вопрос наследования. Напротив, склонность императора к покаянию, зависимость от духовенства и неспособность последовательно управлять сыновьями делают его уязвимым. Азимов не отвергает благочестие Людовика, но показывает его политическую недостаточность: личная набожность правителя не заменяет рассудительности, справедливых институтов и ясного порядка передачи власти. Междоусобные войны сыновей завершаются Верденским договором, разделившим империю на западную, восточную и срединную части. Автор убедительно связывает это разделение с будущим возникновением Франции и Германии, хотя склонность рассматривать средневековые границы через позднейшие национальные государства иногда придает повествованию телеологический характер.

Разделы о маврах и викингах объясняют дальнейшую феодализацию Европы. Королевская власть не успевает защищать удаленные области, поэтому местные землевладельцы строят укрепления, содержат воинов и превращают временные полномочия в наследственные права. Азимов показывает феодализм не как продуманную систему, а как стихийную реакцию общества на отсутствие безопасности. Церковь оказывается включенной в ту же структуру: епископы и аббаты владеют землями, заключают политические союзы и становятся частью аристократического порядка. Вместе с тем папство пытается сохранить наднациональный нравственный авторитет. Спор папы Николая I с Лотарем II из-за развода показывает, что церковная власть способна противостоять монарху в вопросе брака. Для Азимова это прежде всего эпизод борьбы папы и короля, но в богословском плане здесь проявляется иной принцип: личная воля государя не может автоматически отменить установленный церковный порядок. Правда, политические расчеты, которыми сопровождалось разбирательство, вновь показывают, насколько трудно отделить пастырскую защиту брака от институциональной борьбы за юрисдикцию.

Девятая глава, «Закат Каролингов», представляет почти непрерывную череду разделов, коротких царствований и бессодержательных императорских коронаций. Потомки Карла сохраняют престиж имени, но теряют реальные средства управления. Папы то раздают императорский титул в надежде получить защиту, то оказываются заложниками римской знати или итальянских претендентов. Азимов последовательно разрушает представление, будто священный титул сам по себе создает политическую реальность. Императорская корона, не подкрепленная армией, средствами связи, устойчивым доходом и признанием местных правителей, становится пустым знаком. В то же время автор замечает отдельные очаги интеллектуальной жизни, в частности деятельность Иоанна Скота Эриугены при дворе Карла Лысого. Эти эпизоды подтверждают важный тезис книги: культурная преемственность не исчезает полностью даже в период политического разложения. Свет знания сохраняется не благодаря стабильности империи, а вопреки ее отсутствию.

Завершение Каролингской эпохи сопровождается включением норманнов в западнохристианский порядок, возвышением германской Саксонской династии и избранием Гуго Капета во Франции. Особенно существенно, что бывшие внешние враги постепенно становятся частью Европы. Роллон получает Нормандию, принимает крещение и из предводителя набегов превращается в вассального правителя. Мадьяры после поражения также входят в христианский мир. Таким образом, граница цивилизации у Азимова не является расовой или этнической: она передвигается через обращение, политическую интеграцию и усвоение институтов. Однако автор слишком легко отождествляет христианизацию с цивилизацией как таковой. Для богословия такое отождествление рискованно, поскольку Церковь не должна превращаться в религиозное обозначение культурного превосходства. Евангелие может преобразовывать народы, но ни один исторический общественный порядок не совпадает полностью с Царством Божиим.

В десятой главе, «Тьма отступает», Азимов предлагает собственное объяснение выхода Европы из кризиса. В центре оказываются не великие сражения и не богословские соборы, а тяжелый отвальный плуг, подкова, рост сельскохозяйственной производительности и появление устойчивой тяжелой кавалерии. Экономический избыток позволяет содержать профессиональных воинов, укреплять власть и постепенно восстанавливать безопасность. Затем автор обращается к Оттону Великому, его победе над мадьярами и императорской коронации. Возникает Священная Римская империя, претендующая на продолжение римской и каролингской традиции. Наконец, фигура Герберта Орильякского, будущего папы Сильвестра II, символизирует возвращение учености. Книга завершается утверждением, что «набирала силу молодая прекрасная цивилизация — западная цивилизация». Эта формула честно раскрывает телеологию всего произведения: раннее Средневековье оценивается как переход от античного порядка через тьму распада к рождению современного Запада.

Именно здесь особенно необходима критическая дистанция. Современная медиевистика гораздо осторожнее употребляет понятие «темные века», поскольку оно заставляет оценивать несколько столетий почти исключительно по степени сохранности римских городов, античной литературы и централизованной государственности. Исследования искусства, археологии и социальной истории обнаруживают не просто культурную пустоту, а сложное преобразование позднеантичного мира, появление новых политических сообществ, форм искусства, правовых традиций и религиозных институтов. Азимов понимает тьму преимущественно как падение грамотности, городов, торговли и центральной власти, и в этом ограниченном смысле его модель обладает объяснительной силой. Но когда метафора становится общей оценкой эпохи, она заслоняет византийскую, сирийскую, ирландскую, англосаксонскую, иберийскую и исламскую ученость, а также богатую литургическую и художественную культуру самого Запада.

Сильнейшей стороной книги остается способность показать, что догматические идеи обладают историческими последствиями. Различие между арианством и Никейской верой у Азимова не является отвлеченной дискуссией нескольких епископов: оно влияет на лояльность населения, устойчивость королевств и возможность культурной ассимиляции. Крещение Хлодвига, обращение вестготов, иконоборчество, помазание Пипина, коронация Карла Великого и брачный спор Лотаря образуют единую линию, в которой богословие участвует в формировании европейских институтов. Автор также убедительно раскрывает двойственную роль Церкви. Она сохраняет книги, поддерживает образование, защищает население и ограничивает произвол монархов, но одновременно накапливает собственность, участвует в династических конфликтах, освящает завоевания и использует сомнительные документы для укрепления власти. Такая двойственность делает книгу полезнее многих конфессионально апологетических или антиклерикальных изложений: Азимов не сводит Церковь ни к безупречному хранителю света, ни к источнику средневековой тьмы.

К достоинствам следует отнести и редкую повествовательную ясность. Десять глав образуют последовательную драму: столкновение Рима с германцами, появление варварских королевств, утверждение франков, возвышение мажордомов, союз Каролингов с папством, империя Карла, распад его наследия и постепенное возникновение нового европейского порядка. Многочисленные правители не превращаются в бессвязный перечень, потому что Азимов постоянно напоминает, какую территорию они наследуют, какой конфликт продолжают и какое последствие оставляют следующим поколениям. Хронологическая таблица усиливает образовательную ценность произведения. Яркие характеристики и бытовые подробности помогают запомнить материал, а ирония препятствует превращению рассказа в сухую хронику. Особенно удачна способность автора объяснять сложные политико-церковные отношения через конкретную взаимную нужду сторон: папе требуется защитник, Пипину — легитимность; Карлу нужна имперская идея, папе Льву — спасение от противников; монастырям необходим порядок, разрушающемуся обществу — места сохранения грамотности.

Вместе с тем богословский язык Азимова требует осторожности. Его изложение учения о Троице предельно схематично и не передает различий между историческими формами арианства, омийства, омиусианства и никейского богословия. Формула о «совершенном равенстве и неделимости трех ипостасей» не может заменить точного разговора о единой сущности и различии Лиц. Еще слабее предложенное автором социологическое объяснение, согласно которому германцам арианский Христос был ближе из-за привычного образа племенного вождя, тогда как римляне якобы легче воспринимали божественного Христа по аналогии с недосягаемым императором. Это остроумная гипотеза, но она почти не подкреплена источниками и сводит сложное распространение вероучения к коллективной психологии. Не менее условно постоянное употребление слова «католический» применительно к никейской Церкви ранних веков без достаточного объяснения, что конфессиональные границы того времени не совпадают с разделениями позднейшего православного, римско-католического и протестантского мира.

Азимов также недостаточно раскрывает собственно духовную жизнь эпохи. Он подробно рассказывает о папах, королях, епископах и монастырях как институтах, но гораздо меньше говорит о богослужении, проповеди, почитании святых, покаянной практике, миссионерской катехизации и повседневной вере обычных христиан. Монашество ценится прежде всего за переписывание книг, будто сохранение античной образованности было его главным предназначением. Между тем для самого Бенедикта центром монастырской жизни являлось искание Бога, послушание, молитва и преобразование человеческой воли. Подобным образом деятельность Григория Великого нельзя полностью понять без его эсхатологии, учения о пастырском служении и духовного прочтения Писания. Рационалистический подход Азимова помогает увидеть социальные функции религии, но часто останавливается перед внутренним содержанием веры. Поэтому книга рассказывает, что делало христианство в истории, значительно лучше, чем объясняет, чем оно было для верующих людей.

Существенным ограничением является и преобладание истории правителей и войн. Крестьянство появляется главным образом как производитель продовольствия, женщины — преимущественно как супруги, наследницы или участницы династических интриг, а городские общины и местные церковные структуры остаются на периферии. Византия рассматривается прежде всего в отношении к Западу, исламский мир — как источник военной угрозы, а иудаизм почти исчезает из повествования. Римская модель служит главным критерием цивилизованности, вследствие чего новые формы общества легко оказываются признаками упадка. Наконец, последняя глава несколько чрезмерно связывает общественные изменения с отдельными техническими новшествами. Плуг, подкова и вооруженная конница действительно важны, но экономическое восстановление Европы было результатом более сложного сочетания демографии, климата, землевладения, торговли, локальной безопасности и институционального развития.

Наибольшую пользу книга принесет читателю, которому необходима связная карта раннесредневековой истории. Студент богословия сможет увидеть историческую среду формирования западного христианства, происхождение папской территориальной власти, политическое значение обращения германских народов и контекст Каролингского возрождения. Пастырю книга поможет лучше понять, почему христианская принадлежность общества не тождественна его нравственному преображению и как легко церковный авторитет оказывается вовлеченным в борьбу за легитимность. Мирянину она даст ясное объяснение происхождения Франции, Германии, Папского государства и Священной Римской империи. Преподаватель может использовать ее как вводное повествование, сопровождая чтение исправлением устаревших концепций. Специалисту по церковной истории книга интересна преимущественно как образец популярной историографии второй половины XX века, но не как самостоятельный научный авторитет.

Читать Азимова поэтому следует одновременно с благодарностью и критической настороженностью. Он создал необыкновенно доступную панораму эпохи, показал историческую действенность вероучения и убедительно связал падение Рима с формированием нового христианского порядка. Однако его «тьма» освещается главным образом лучом западного рационализма: ценность эпохи измеряется сохранением письменности, централизованной власти и движением к современному Западу. Богословский читатель должен дополнить эту перспективу свидетельствами соборов, монашеских правил, проповедей, хроник и литургических текстов, в которых раннесредневековый человек говорит не только о власти и выживании, но о грехе, благодати, святости, суде Божием и надежде воскресения. Тогда станет видно, что перед нами была не просто темнота между двумя цивилизациями, а время болезненного преобразования, когда Церковь сохраняла память о прошлом, осваивала новые народы, поддавалась искушению властью и одновременно создавала формы общинной жизни, образования и служения, без которых европейская история была бы невозможна.

Итоговая оценка книги должна быть высокой, но не безоговорочной. «Темные века» остаются превосходным введением в политическую историю раннего Средневековья и редким примером популярного труда, способного удерживать внимание на протяжении нескольких столетий сложнейших событий. Азимов умеет обнаруживать за войнами борьбу идей, за коронациями — вопрос о природе законной власти, за догматическими спорами — судьбы народов, а за монастырской стеной — возможность сохранения культуры. В то же время его труд нуждается в постоянном диалоге с современной медиевистикой и более точным богословием. Заключительная авторская надежда, выраженная словами «Но до конца не погас. Труды Алкуина не пропали даром», может быть отнесена ко всей описанной эпохе. Свет действительно не исчез, однако его носителями были не только великие императоры и ученые советники, но бесчисленные общины, монахи, священнослужители, переписчики, земледельцы и верующие, чья повседневная верность почти не попала в хроники. Именно осознание этого скрытого измерения позволяет прочитать книгу Азимова не только как рассказ о рождении западной цивилизации, но и как предостережение о том, насколько хрупкой становится христианская культура, когда вера превращается в орудие господства, и насколько жизнеспособной она оказывается, когда воплощается в образовании, памяти, дисциплине, служении и надежде.