Биография Винсента Ван Гога, написанная французским философом и писателем Давидом Азио и вышедшая в издательстве «Галлимар» в 2007 году, появилась в русском переводе в серии «Жизнь замечательных людей» в 2012 году. Ее контекст определяется двумя обстоятельствами. Первое — это необъятная литература о Ван Гоге, от первых воспоминаний его невестки Йоханны Ван Гог-Бонгер до многочисленных психиатрических исследований, романов, фильмов и выставочных каталогов, которые за столетие создали вокруг художника устойчивый миф о «проклятом гении», безумце, отрезавшем себе ухо и покончившем с собой в нищете и безвестности. Второе — это сама природа источников: Ван Гог оставил более восьмисот писем, прежде всего брату Тео, и эти письма, по общему признанию, представляют собой одну из самых глубоких исповедей в истории европейской культуры. Неслучайно вступительная статья Наталии Семёновой открывается эпиграфом из письма Винсента: «Живопись прежде всего исповедь». Главная задача, которую ставит перед собой Азио, — пройти между двумя крайностями: не превращать Ван Гога в клинический случай и не творить из него очередной романтический миф, а, по словам автора, «со смирением расставлять некоторые вешки на пути в незнаемое», уважая свободу своего героя и сохраняя глубокую любовь к его произведениям. Метод книги можно назвать эпистолярной биографией: почти каждое утверждение автора подкреплено ссылкой на конкретное письмо, обозначенное по принятой в мировой науке нумерации, а повествование выстраивается как непрерывный диалог автора с голосом самого Винсента. Для христианского читателя книга представляет особый интерес, поскольку Ван Гог был сыном и внуком реформатских пасторов, сам мечтал стать пастором и проповедником, проповедовал среди шахтеров Боринажа, а затем пережил тяжелый разрыв с церковным христианством, не порвав, однако, с самим Евангелием, которое продолжало питать его искусство до конца.
Русскому изданию предпосланы два вступительных текста. Наталия Семёнова, известный искусствовед и историк коллекционирования, пишет о парадоксе посмертной славы художника, чьи «Ирисы» стали в 1980-е годы самой дорогой картиной в мире, тогда как сам он всю жизнь бедствовал, и о том, что подделать можно холст и мазок, но не «состояние души», не ту творческую горячку, в которой постоянно пребывал Винсент. Завершает она свою статью цитатой из письма художника, в которой звучит главная духовная драма его жизни: «В жизни, да и в живописи я могу обойтись без бога, но я, как человек, который страдает, не могу обойтись без чего-то большего, чем я». Переводчик Владислав Зайцев, в свою очередь, объясняет принципы работы с письмами и систему ссылок, а также размышляет о парадоксе «современности» художника позапрошлого века.
Открывающая книгу глава «Немой укор могилы?» посвящена обстоятельству, о котором любят писать психоаналитики: Винсент Виллем Ван Гог родился 30 марта 1853 года, ровно через год после мертворожденного брата, носившего то же имя, и в детстве мог видеть это имя на надгробии у церкви, где служил его отец. Азио излагает популярную теорию о том, что ребенок, «заменяющий» умершего, обречен на чувство вины и неполноценности, но относится к ней сдержанно, напоминая, что на художника могло повлиять множество неизвестных нам событий и что творчество Ван Гога далеко не всегда трагично, а часто наполнено «неподражаемой радостью бытия». Уже здесь задается главная интонация книги: уважение к тайне личности и недоверие к упрощающим схемам.
Главы «Предки», «Одинокий и нелюдимый путник» и «Всем чужой...» рассказывают о семье Ван Гогов, которая с конца XVII века давала Нидерландам пасторов, торговцев произведениями искусства и мастеров золотой проволоки, о скромном пасторе Теодорусе и его жене Анне Карбентус, о Голландии середины XIX века, «погрузившейся в глубокий деревенский сон», о детстве Винсента в брабантском Зюндерте, его одиноких прогулках по полям и лесам и о неудачной учебе в интернатах. Азио подчеркивает роль матери, поощрявшей увлечение сына рисованием, и высказывает тонкую мысль о том, что рисование стало для Винсента «спасительным убежищем», возвращавшим ему счастливые моменты детства. Школьная неудача и возвращение домой осмысляются как изгнание из рая, после которого ребенок начинает чувствовать себя «лишним», и звучит горькая фраза из позднего письма: «Не дайте мне стать сыном, за которого пришлось бы стыдиться».
Главы «Торговец произведениями искусства», «Первая любовь», «Революция импрессионистов» и «Разрывы» посвящены годам работы Винсента в фирме «Гупиль» — в Гааге, Брюсселе, Лондоне и Париже, куда его устроил влиятельный дядя Сент. Автор показывает, как юноша, обладавший прекрасным знанием живописи, постепенно теряет интерес к торговле, переживает первую неразделенную любовь к Эжени Луайе, дочери своей лондонской квартирной хозяйки, впадает в депрессию и все глубже погружается в чтение Библии. Отдельная глава дает широкую картину импрессионистской революции 1874 года, о которой Винсент в то время, по-видимому, почти ничего не знал, но которая впоследствии определит направление его поисков. Особенно выразителен эпизод, которым завершаются «Разрывы»: в октябре 1875 года пастор Теодорус пишет сыну о приключении Икара, «который хотел долететь до солнца», но потерял крылья и упал в море. Азио видит в этих словах почти пророческое прозрение и превращает образ Икара в сквозной мотив книги: Винсенту предстоит подняться «на крыльях искусства» к чистейшему желтому цвету Арля, встретить в Гогене своего Дедала и низвергнуться в «синюю пучину» Овера.
Главы «Невероятное забвение», «Дордрехт, или Золото Кёйпа» и «Амстердам» рассказывают о религиозном периоде жизни Винсента. После увольнения из «Гупиля» он работает помощником учителя и проповедника в Англии, у методистского пастора Джонса в Айлуорте, произносит свою первую проповедь, затем служит в книжном магазине в Дордрехте, где ночами переписывает Библию на нескольких языках, и наконец решает стать пастором, как его отец и дед. В Дордрехте, по наблюдению Азио, Винсент впервые открывает для себя «золото» пейзажей Альберта Кёйпа, и это золото приобретает для него символический смысл, который позднее воплотится в Арле. Автор приводит письмо, где Винсент говорит о том, что человек может стать богаче «верой в Бога» и «чистым золотом жизни, любовью одного к другому». В Амстердаме Винсент готовится к вступительным экзаменам на богословский факультет, занимаясь латынью и греческим у молодого филолога Мендеса да Косты, но очень скоро становится ясно, что академическая наука ему чужда: он истязает себя, спит на полу, бьет себя палкой, а учитель с горечью признает, что продолжать этот опыт значит обманывать и ученика, и его семью.
Глава «Оттепель в Боринаже» — одна из центральных в книге. Получив отказ в академической карьере, Винсент поступает в школу проповедников в Лэкене под Брюсселем, но и там не выдерживает испытательного срока. Тогда он едет миссионером-евангелистом в Боринаж, угледобывающий район Бельгии, где спускается в шахту, видит нечеловеческие условия труда шахтеров и их детей, раздает им свою одежду, спит на соломе и живет беднее своих прихожан. Церковное начальство, напуганное этим буквальным следованием Евангелию, отстраняет его от служения за «недостойный» вид. Азио пишет, что в шахте Винсент оказался лицом к лицу с «полным уничтожением в людях человеческого» и понял, что добрых слов недостаточно: «Его священническое призвание умерло в недрах шахты», но здесь же родилось призвание художника. Глава завершается знаменитым письмом к Тео, полным отчаяния и надежды: «Но рано или поздно заморозки кончаются без нашего вмешательства... и наступает оттепель». Автор тонко отмечает, что в этом письме впервые полностью отсутствует религиозная фразеология.
Главы «Любовь Тео», «Безумная любовь и живопись» и «Гаага: „В поте лица твоего...“» рассказывают о начале художественного пути. Тео, ставший успешным служащим «Гупиля» в Париже, начинает ежемесячно содержать брата, и этот договор, длившийся до конца жизни Винсента, Азио рассматривает как один из самых трогательных союзов в истории искусства. Винсент учится в Брюсселе, работает в Эттене у родителей, пишет вместе с Ван Раппардом, влюбляется в овдовевшую кузину Кейт Вос, которая отвергает его, и переживает тяжелый конфликт с отцом, когда отказывается идти на рождественское богослужение. В Гааге он учится у своего родственника, известного художника Антона Мауве, а затем вступает в союз с бывшей проституткой Син, беременной и больной, которую он берет под защиту вместе с ее детьми. Название гаагской главы, взятое из Книги Бытия, указывает на главное содержание этого периода: тяжелый, упорный, почти аскетический труд рисовальщика, который учится изображать бедняков, рыбаков и стариков из богадельни. Азио не скрывает темных сторон этой истории — болезни Винсента, его зависимости от денег Тео, конфликтов с Терстегом и Мауве, — но показывает и его поразительную внутреннюю свободу, выраженную в словах о том, что он должен «чтить свободу», на которую имеет «абсолютное, неоспоримое право» каждый человек.
Главы «Дренте» и «Нюэнен: Библия и „Радость жизни“» посвящены последнему голландскому периоду. После разрыва с Син Винсент уезжает в пустынную провинцию Дренте, а затем возвращается к родителям в Нюэнен, где его принимают, по его горькому выражению, как «бродячего пса», который наследит мокрыми лапами. Здесь он пишет ткачей и крестьян, создает свой первый шедевр — «Едоков картофеля». Смерть отца в марте 1885 года становится для него тяжелым ударом; Азио обращает особое внимание на «Натюрморт с раскрытой Библией», где огромная отцовская Библия (как известно исследователям, раскрытая на 53-й главе пророка Исаии о Страдающем Рабе Господнем) соседствует с небольшим потрепанным романом Золя «Радость жизни». В этом сопоставлении автор видит символ внутренней драмы Винсента: столкновение веры отцов с современной литературой, которая для него стала новым «евангелием» сострадания. Глава завершается горькой сценой раздела наследства, от которого Винсент отказывается, объясняя это тем, что отец не одобрял его образа жизни, и его отъездом, после которого сотни оставленных в Нюэнене рисунков и этюдов будут проданы старьевщику за гроши.
Главы «Антверпен: красная лента Рубенса» и «Париж: автопортреты и „приятели“» рассказывают о годах учения в большом мире. В Антверпене Винсент открывает для себя Рубенса и японские гравюры, учится в академии, голодает и тяжело болеет. В Париже он поселяется у Тео, знакомится с импрессионистами и постимпрессионистами — Тулуз-Лотреком, Писсарро, Сёра, Синьяком, Эмилем Бернаром, Гогеном, папашей Танги, — и его палитра стремительно светлеет. Особенно интересны страницы, посвященные автопортретам: Азио показывает, что жанр автопортрета, рожденный западным гуманизмом эпохи Возрождения, у Ван Гога становится формой самоисследования, заменяющей письма, которые в период совместной жизни с братом прекратились. Здесь же автор приводит слова Тео о том, что в брате «словно живут два разных человека»: один необыкновенно одаренный, деликатный и нежный, другой — эгоист и грубиян.
Главы «Арль: взлет Икара», «Котел и Горшок» и «Человек с отрезанным ухом» составляют кульминацию книги. В феврале 1888 года Винсент уезжает на юг Франции, в Арль, где за пятнадцать месяцев создает около двухсот картин — подсолнухи, цветущие сады, ночное кафе, звездное небо над Роной, свою желтую комнату. Он мечтает о «мастерской юга», братстве художников, и с нетерпением ждет Гогена. Азио подробно анализирует отношения двух художников, используя метафору из басни о котле и глиняном горшке: Гоген, человек-«кремень», циничный и самоуверенный, был Котлом, а хрупкий Винсент — Горшком. Совместная работа, споры о живописи, взаимные влияния заканчиваются катастрофой 23 декабря 1888 года, когда Винсент в припадке отрезает себе мочку уха. Последующие страницы о госпитализации, о петиции арлезианцев с требованием изолировать «рыжего безумца», о трогательной заботе почтальона Рулена и доктора Рея принадлежат к самым сильным в книге. Особенно трогателен анализ «Колыбельной», портрета госпожи Рулен, которую Винсент задумывал как образ утешения для моряков, — и, по мысли Азио, моряком, нуждающимся в колыбельной, был он сам.
Глава «Сен-Реми» рассказывает о добровольном пребывании Винсента в лечебнице для душевнобольных Сен-Поль-де-Мозоль. Автор подчеркивает, что художник воспринимал работу как лечение, почти как «арт-терапию»: санитар вспоминал, что, когда он писал, он «забывал про свои несчастья». Здесь создаются «Звездная ночь», ирисы, кипарисы, оливковые рощи, вариации на темы Милле. Азио анализирует картины этого периода как одновременно свидетельство болезни и свидетельство победы над ней, поскольку они исполнены «с совершенным и непринужденным мастерством». Впервые приходит и признание: статья Альбера Орье, выставка «Группы двадцати» в Брюсселе, продажа единственной при жизни картины.
Главы «Овер-сюр-Уаз» и «Тео» повествуют о последних месяцах жизни. В мае 1890 года Винсент приезжает в Париж, впервые видит жену Тео Йоханну и своего маленького племянника, названного в его честь, и затем поселяется в Овере под наблюдением доктора Гаше. За два месяца он пишет около восьмидесяти картин, но 27 июля стреляет себе в грудь и умирает через два дня на руках брата, сказав, по свидетельству Тео: «Я хотел бы вот так умереть». Азио осторожно перечисляет обстоятельства, которые могли подтолкнуть его к этому шагу: болезнь ребенка Тео, финансовые трудности брата, страх перед новым приступом. Глава «Тео» рассказывает о похоронах, на которых местный кюре отказался предоставить катафалк самоубийце, о скорой смерти самого Тео, пережившего брата лишь на полгода, о самоотверженной работе Йоханны, издавшей переписку и сохранившей наследие, и о создании в 1973 году музея Ван Гога в Амстердаме.
В «Кратком послесловии» Азио отвечает на три вопроса, которые оставляет открытыми биография Ван Гога. Исчерпал ли он себя как художник? Нет, отвечает автор, оверские картины показывают начало новой эволюции, движение к абстрактным пластическим решениям. Был ли он душевнобольным? Азио отказывается от однозначного диагноза и напоминает, что у психиатров нет единого мнения. Было ли его самоубийство проявлением психической патологии? Здесь автор, «отстаивая свободу воли, без которой человек лишен всего», отвечает отрицательно на общий вопрос и признает невозможность однозначного ответа на частный. Книга завершается словами о «несказанной радости», которую Винсент испытывал в минуты счастья перед холстом, и о мире, который представал перед ним «полным чудес». Издание снабжено подробными примечаниями со ссылками на письма, хроникой жизни и творчества и списком литературы.
Особо следует отметить стиль самого Азио. Его книга написана не сухим языком искусствоведческой монографии, а как интеллектуальная проза, в которой повествование то и дело сменяется философскими отступлениями — о природе автопортрета как жанра западного гуманизма, о революции импрессионизма, изменившей не только живопись, но и архитектуру, интерьеры и одежду, о соотношении свободы и судьбы. Автор охотно обращается к Спинозе, Мишле, Бретону, Арто и другим мыслителям, и эти отсылки придают книге глубину, хотя порой уводят от героя. Русский переводчик сумел сохранить эту интонацию, не утяжелив текст, а его примечания помогают читателю ориентироваться в многочисленных именах, названиях картин и реалиях нидерландской, бельгийской и французской жизни того времени. Иллюстративная вклейка содержит фотографии родных и друзей художника, мест, где он жил и работал, комнаты в Овере, где он умер, и могил братьев, а также репродукции наиболее важных работ, что делает книгу удобной для самостоятельного изучения.
Если попытаться подвести богословский итог прочитанному, то жизнь Ван Гога, как она представлена у Азио, ставит перед христианским читателем вопрос об отношении страдания и красоты. Винсент, по собственному признанию, был человеком, который «не может обойтись без чего-то большего», чем он сам, и всю жизнь искал этого «большего» — сначала в проповеди, затем в искусстве. Его картины, при всей их субъективности, проникнуты удивительным благоговением перед тварным миром: подсолнухи, оливы, кипарисы, хлебные поля и звездное небо написаны так, словно художник видит в них отблеск того «чистого золота жизни», о котором писал еще в Дордрехте. Псалмопевец говорит, что «небеса проповедуют славу Божию» (Пс. 18:2), и в лучших полотнах Ван Гога эта проповедь звучит с такой силой, какой ему не удалось достичь в бельгийских шахтерских поселках. В этом смысле его искусство можно понимать как продолжение служения иными средствами: проповедник, которому запретили говорить, начал проповедовать красками. Вместе с тем жизнь Винсента показывает и пределы такой «религии искусства»: живопись приносила ему радость и временное облегчение, но не могла исцелить его одиночество и не дала ему той надежды, которая удерживает человека на краю. Азио, как светский автор, этой мысли не развивает, но внимательный христианский читатель обязательно ее услышит.
Нельзя не сказать и о том, как книга изображает братскую любовь Винсента и Тео. На протяжении десяти лет Тео, сам не имевший больших средств и обремененный собственной семьей и болезнью, ежемесячно отправлял брату деньги, выслушивал его упреки, терпел его характер, верил в его талант, когда в него не верил никто, и умер, не пережив утраты. Азио пишет об этой любви с большой теплотой, и именно здесь, а не в рассуждениях о болезни, книга достигает подлинной нравственной высоты. Для читателя-христианина история Тео — это живая иллюстрация слов апостола о любви, которая «долготерпит, милосердствует... все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит» (1 Кор. 13:4–7). Можно сказать, что без этой любви не было бы и художника Ван Гога, и что в каждой картине Винсента незримо присутствует его брат, оплативший холст, краски и хлеб насущный.
Кому будет полезна эта книга? Прежде всего любителям живописи и всем, кто хочет понять, какой человек стоит за знаменитыми полотнами; благодаря обилию цитат из писем книга во многом знакомит читателя с самим Ван Гогом-писателем. Во-вторых, студентам художественных вузов и преподавателям истории искусства: Азио дает ясную картину становления художника, его учителей, влияний и художественной среды конца XIX века. В-третьих, и это особенно важно, пастырям, капелланам, психологам и христианским консультантам, работающим с людьми творческих профессий, с теми, кто страдает депрессией и душевными болезнями, а также с теми, кто пережил разочарование в церкви. История Ван Гога — это история человека, ревностно стремившегося служить Богу, отвергнутого церковной институцией за слишком буквальное следование Евангелию и затем искавшего Бога и смысл за пределами церковных стен. Для пасторов это повод для серьезного самоисследования, а для страдающих людей — свидетельство того, что даже в самой глубокой тьме человек может создавать красоту. В-четвертых, студентам богословских учебных заведений, изучающим историю протестантизма XIX века, книга дает живую картину нидерландского реформатского и бельгийского евангелического мира того времени, их сильных и слабых сторон.
Сильные стороны книги Азио многочисленны. Главная из них — верность источникам. Автор не позволяет себе бездоказательных фантазий: почти каждое утверждение подкреплено письмом, и читатель может проверить его. Во-вторых, книга отличается редкой сдержанностью в интерпретации болезни и смерти Винсента: Азио критикует поспешные психиатрические диагнозы и психоаналитические построения, но не впадает и в романтическую идеализацию «безумного гения». В-третьих, автор, будучи философом, умеет показать внутреннюю логику творческой эволюции художника — от сумрачных «Едоков картофеля» к ослепительному желтому Арля и к вихрям Сен-Реми — как духовный путь, а не только как смену стилей. В-четвертых, тонко прописаны второстепенные персонажи: отец-пастор, мать, Тео, Йоханна, Мауве, Терстег, Гоген, Рулен, доктор Гаше — каждый из них получает собственное лицо. Наконец, следует высоко оценить работу переводчика и комментатора В. Н. Зайцева, сохранившего живую интонацию оригинала и снабдившего книгу необходимым научным аппаратом, а также иллюстрации, позволяющие соотнести текст с произведениями.
Вместе с тем книга вызывает и ряд возражений, прежде всего с богословской точки зрения. Первое касается того, как автор трактует религиозный период жизни Винсента. Азио, светский философ, склонен описывать его как период «религиозного словоизвержения», душевной сумятицы и потери психологической устойчивости, когда в письмах уже невозможно отделить бесконечные цитаты из Писания от мыслей самого автора. Такая трактовка, при всей ее психологической обоснованности, упускает из виду подлинную глубину евангельского опыта Винсента. Его служение в Боринаже, когда он раздал свое имущество и жил среди шахтеров беднее их самих, было не болезненным экзальтированным порывом, а попыткой буквально исполнить слова Христа о том, чтобы продать имение и раздать нищим, и эту попытку не стоит сводить к психологическим объяснениям. Азио верно замечает, что «священническое призвание» Винсента умерло в недрах шахты, однако вопрос о том, умерла ли там его вера, остается в книге недостаточно раскрытым. Между тем такие поздние работы, как написанные в Сен-Реми вариации на «Пьету» Делакруа и «Воскрешение Лазаря» Рембрандта, о которых в книге почти не говорится, а также известные слова Винсента о Христе как о величайшем художнике, работавшем не на холсте, а «живой плотью», свидетельствуют о том, что евангельская тема не покидала его до конца.
Второе возражение касается оценки церкви. Книга справедливо показывает черствость церковного начальства, отстранившего Винсента от служения за «недостойный» внешний вид, и холодность местного кюре, отказавшего самоубийце в отпевании и катафалке. Однако автор не задается вопросом о том, почему в той же семье и том же церковном мире жили люди глубокой и деятельной веры — пастор Теодорус, который, при всей своей строгости, неизменно приходил на помощь сыну, методистский пастор Джонс, принявший молодого Винсента в своей общине. Церковь в книге предстает скорее как институция, отвергающая гения, чем как сообщество грешных и святых людей, среди которых Винсент вырос и от которых получил свою любовь к Писанию.
Третье и самое деликатное возражение связано с темой самоубийства. Азио рассуждает о нем с позиций светской философии свободы, допуская, что самоубийство может быть не проявлением болезни, а свободным, даже «хладнокровным и дальновидным» поступком, «какой способен совершить отец во благо ребенка». Подобная формулировка, звучащая в заключении книги, может быть опасна для читателей, переживающих отчаяние, поскольку придает самоубийству оттенок жертвенного благородства. Христианская антропология, признавая тайну каждой человеческой души и не беря на себя суд над Винсентом, тем не менее утверждает, что жизнь есть дар Божий и что даже в самой глубокой тьме человек призван к надежде. Пастырский читатель будет помнить о том, что сам Винсент в Боринаже писал о «заморозках», которые кончаются, и об «оттепели», которая непременно наступает. Было бы правильнее, если бы биограф уделил больше внимания именно этой надежде, которая столько раз поднимала Винсента из бездны, а не философскому оправданию последнего выстрела.
Четвертое возражение — методологическое. Опираясь почти исключительно на письма, Азио неизбежно видит Винсента его собственными глазами. Письма же, как всякая исповедь, не только раскрывают, но и скрывают; они написаны человеком, зависимым от брата материально и эмоционально, и нередко служат самооправданию. Автор порой слишком безоговорочно принимает версию событий, изложенную Винсентом, особенно в его конфликтах с родителями, с Терстегом, с Мауве. Кроме того, автор почти не вступает в полемику с альтернативными версиями обстоятельств смерти художника, которые активно обсуждаются в последние десятилетия, и читатель, не знакомый с этой дискуссией, может принять изложенную версию за единственно возможную. Было бы полезно и более подробное обращение к религиозным мотивам в поздних письмах, где Винсент вновь и вновь возвращается к образу Христа, к теме воскресения и вечности, — эти мотивы в книге звучат приглушенно.
При всех этих оговорках книга Давида Азио — одна из лучших популярных биографий Ван Гога, доступных русскому читателю. Она возвращает художнику человеческое лицо, освобождает его от клише и позволяет услышать его собственный голос — голос человека, который, пройдя через бедность, одиночество, болезнь и отвержение, сумел сказать миру нечто о красоте творения, о сострадании к бедным и о свете, который сильнее тьмы. Для христианского читателя эта книга станет поводом задуматься не только о трагедии гения, но и о собственной ответственности за тех, кто, подобно молодому Винсенту, приходит в церковь с горячим сердцем и неумелыми руками, — и о том, сумеем ли мы принять их прежде, чем они уйдут искать Бога за ее стенами.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!