Бадж - Египет на заре цивилизации

Книга Э. А. Уоллиса Баджа «Египет на заре цивилизации. Загадка происхождения древнего народа» представляет собой не столько общее повествование о древнейшем Египте, сколько обстоятельную попытку заново определить исходную точку египетской истории после археологических открытий конца XIX — начала XX века. Ее непосредственный контекст образуют раскопки додинастических некрополей в Накаде, Балласе, Абидосе, Эль-Амре и других местах, связанные прежде всего с именами Флиндерса Питри, Жака де Моргана, Эмиля Амелино, Джеймса Кьюбелла и их современников. До этих открытий историки были вынуждены начинать историю Египта почти сразу с Менеса и первых династий, опираясь преимущественно на поздние царские списки, греческих авторов и памятники уже сложившейся монархии. Археология же обнаружила за порогом письменной истории длительный мир погребальных обрядов, керамики, каменных сосудов, кремневых орудий, палеток, оружия, лодок и ранних знаков власти. Главная проблема Баджа состоит поэтому в объяснении перехода от неолитических сообществ долины Нила к династическому государству, обладавшему письмом, развитым культом царя, сложной заупокойной религией и высоким ремеслом. Его основной метод можно назвать сравнительно-археологическим и источниковедческим: он сопоставляет формы погребений, типы артефактов, антропологические наблюдения, языковые параллели, иероглифические надписи, царские списки и свидетельства античных хронистов, стремясь отделить твердо установленное от гипотетического. Уже предисловие задает характерный для книги принцип: «Нам следует признавать лишь объективные факты», а рядом звучит не менее программное предостережение, что «никакие хитрости с цифрами, никакие догадки и исправления не смогут стать достойной заменой фактов». Именно эта полемика с преждевременной уверенностью и составляет интеллектуальное единство труда.

Богословский смысл книги возникает прежде всего там, где Бадж противостоит попыткам втиснуть египетскую историю в заранее принятую схему библейской хронологии. Его мишенью становится система архиепископа Джеймса Ашера, предполагавшая столь короткую длительность древнего мира, что между условным началом человеческой истории и эпохой великих пирамид оставалось слишком мало времени для формирования египетской религии, искусства, административной системы и монументальной архитектуры. Для Баджа это не спор Библии с археологией как таковой, а спор фактического исследования с конфессиональной предвзятостью, превращающей богословскую конструкцию в меру для археологического материала. Он показывает, что цивилизация IV династии не могла возникнуть за несколько столетий из состояния почти полной первобытности, а Менес не был абсолютным началом египетского царства, поскольку до него существовали правители Севера и Юга, ранние формы письма и уже сформировавшиеся политико-религиозные символы. Для богословского читателя здесь важна сама герменевтическая дисциплина: священный текст нельзя защищать посредством хронологических систем, не выдерживающих проверки источниками. Вместе с тем Бадж не предлагает полноценной богословской альтернативы и иногда сводит проблему к противопоставлению науки и «библейской литературы». Поэтому его критика особенно полезна не как окончательное решение вопроса о соотношении Библии и древневосточной истории, а как предупреждение против ложной апологетики, в которой вера связывает себя с вычислением, не имеющим достаточного текстуального и исторического основания. Его книга тем самым обучает интеллектуальной честности: неопределенность не есть поражение исследования, а необходимая форма верности свидетельству.

Первая глава, занимающая почти половину книги, начинается с обзора прежних гипотез о происхождении египтян. Бадж перечисляет азиатскую, южноафриканскую, североафриканскую и ливийскую версии, показывая, насколько часто выбор между ними определялся не полнотой данных, а личными предпочтениями исследователя. Он выделяет четыре класса свидетельств: физические останки, историко-географические сведения из надписей, язык и филологию, а также античных хронистов. Особенно настойчиво он подчеркивает, что последний класс источников имеет ценность лишь в соединении с первыми тремя. После этого изложение превращается в историю открытия додинастического Египта. Необычные сосуды, красно-черная керамика, зооморфные изделия из зеленого шифера и кремневые ножи первоначально принимались то за подделки, то за предметы римского времени, то за следы чужеземной колонии. Раскопки Питри в Накаде и Балласе, а затем работы Амелино и де Моргана доказали, что речь идет о широко распространенной и очень древней культуре. Бадж подробно описывает скорченные погребения, ориентацию тела, отсутствие мумификации, расчленение останков, отделение черепа и кистей, наличие пепла, многочисленной посуды и следов ритуального огня. Здесь археологическая деталь становится антропологическим и религиоведческим аргументом: способ обращения с телом свидетельствует о представлении о личности, смерти, памяти и посмертном существовании, отличном от позднейшей классической мумификации, но не менее насыщенном ритуальным смыслом.

Особое место в этой части занимает рассказ об Амелино и так называемой «гробнице Осириса». Амелино истолковал найденную в Абидосе гробницу, череп и гранитное «ложе Осириса» как вещественные следы земного царствования и погребения бога. Бадж подробно воспроизводит спор, но занимает более осторожную позицию: гробница принадлежала древнему царю Хенту, позднее была переосмыслена как усыпальница Осириса, а само ложе, вероятно, являлось значительно более поздней копией архаического образца. Этот эпизод особенно важен для богословской оценки книги, потому что демонстрирует механизм сакрализации исторической памяти. Бадж не просто разоблачает ошибку археолога; он показывает, как аналогичная ошибка могла возникнуть уже в древнем Египте, когда имя царя, титул «глава Запада» и местное предание соединились в культовом отождествлении. Так погребение властителя превратилось в святыню, а паломническая практика закрепила интерпретацию. Перед нами один из наиболее интересных моментов труда: религиозная традиция предстает не как произвольная выдумка, а как сложное наслаивание имени, места, ритуала, поздней копии и коллективной памяти. Однако Бадж рассматривает этот процесс преимущественно как ошибку идентификации; богословски более плодотворно было бы также спросить, почему именно образ Осириса оказался способен вобрать в себя память о царской гробнице и каким образом культовое пространство преобразует историческое свидетельство в символ победы над смертью.

Далее Бадж обращается к дискуссии о «новой расе», как Питри первоначально назвал носителей культуры Накады, и к вопросу о соотношении додинастического населения с историческими египтянами. Его собственная схема строится на предположении, что в долине Нила существовал автохтонный северо-восточноафриканский компонент, который затем вступил в контакт и смешение с пришельцами азиатского происхождения, лучше вооруженными и знакомыми с металлом. Он формулирует этот тезис предельно ясно: «в основе цивилизации династических египтян лежали и африканские, и азиатские элементы». Эта мысль позволяет ему объяснить одновременно преемственность погребальных верований и резкое появление новых технологий, письма, кирпичной архитектуры, цилиндрических печатей и иной организации власти. В его реконструкции местная религиозность оказалась особенно устойчивой: завоеватели могли принести технические и политические навыки, но сами усвоили африканские обычаи и верования. В этом смысле древнеегипетская цивилизация для Баджа является результатом не простого вытеснения одной культуры другой, а синтеза, в котором религиозная память побежденных продолжает жить внутри государства победителей. Это наблюдение остается концептуально сильным, хотя конкретная расовая терминология автора, его краниологические классификации и уверенность в завоевательной модели принадлежат своему времени и сегодня требуют решительной критической дистанции.

Чтобы доказать восточное влияние, Бадж привлекает язык, письмо, металлургию, цилиндрические печати, кирпичное строительство и предания о «последователях Хора». Египетский язык он не считает семитским диалектом, но усматривает в нем североафриканскую основу, глубоко затронутую протосемитским влиянием. Письменность, по его мнению, также связана с Азией, хотя и не является ни разновидностью клинописи, ни прямой копией вавилонской системы. Его формула осторожнее, чем простая теория заимствования: «у египетских иероглифов и древнейших клинописных знаков был общий предок, о котором нам ничего не известно». Различие дальнейшего развития он объясняет материалом письма: мягкая глина подталкивала месопотамского писца к клиновидным оттискам, папирус позволял египтянину сохранять линейность и натуралистическую форму знаков. Далее археологические параллели соединяются с мифом о Хоре Бехдетском и его спутниках-металлургах, которые, возможно, вошли в Египет через Вади-Хаммамат, одержали победу благодаря металлическому оружию и основали новый политический порядок. Бадж связывает их также со страной Пунт и древней памятью о «божественной земле». Сила этой части состоит в широте сравнительного материала; слабость — в том, что сходство предметов, языковых форм и мифологических мотивов порой слишком быстро превращается в маршрут реального переселения. Там, где данные позволяют говорить о контакте, обмене или культурной близости, автор нередко уверенно говорит о единой группе завоевателей.

После этногенетической дискуссии первая глава превращается в насыщенную реконструкцию повседневной культуры. Бадж описывает внешность, прически, одежду, украшения, татуировки, жилища, охоту, животный мир, оружие, лодки, земледельческие орудия, обработку камня, кости и слоновой кости, а также развитие керамики. Иллюстрации здесь выполняют не декоративную, а доказательную функцию. На страницах 58–60 помещены костяные и слоновокостные женские фигурки, по которым автор судит о прическах, одежде и украшениях; на страницах 65–70 — зооморфные шиферные предметы и каменные навершия булав; на страницах 75–79 — изображения лодок и паруса; на страницах 83 и 87 — серии кремневых орудий; на страницах 90–99 — сосуды, орнаменты и схемы погребений. Такое соединение текста и визуального каталога дает читателю возможность следить за движением аргумента от предмета к выводу. Особенно значимы лодки: они свидетельствуют не только о технике передвижения, но и о символическом мире, из которого позднее вырастут солнечная ладья, заупокойное плавание и сакральная география. Бадж, однако, редко развивает этот богословский потенциал до конца. Для него изображение прежде всего этнографический факт, тогда как для историка религии оно может быть также ранней формой космологического воображения.

Завершается первая глава анализом керамики, погребального обряда и религиозных представлений. Бадж различает ранние и поздние типы сосудов, отмечает ручную лепку, красно-черную технику, белые и красные орнаменты, постепенное усложнение форм и последующее изменение ремесла после прихода носителей новых технологий. Затем он возвращается к телу умершего. Додинастические египтяне укладывали покойных в скорченном положении, заворачивали в шкуры или циновки, снабжали оружием, орудиями, пищей, сосудами и украшениями; тела иногда расчленяли, а кости перегруппировывали. Именно здесь автор осторожно формулирует религиозный итог всей археологической части: «живые не стали бы делать подношения умершим, если бы не верили, что те так или иначе продолжат свое существование за гробом». В найденных орудиях он видит убеждение, что посмертная жизнь будет во многом продолжением земной. Эта мысль фундаментальна для последующей египетской религии: загробное бытие не отменяет телесность, социальность, пищу, труд и статус, а воспроизводит их в иной сфере. При этом Бадж честно признает: «Мы почти ничего не знаем о религиозных представлениях и верованиях египтян додинастической эпохи». Такое сочетание вывода и самоограничения является одной из лучших черт книги. Он не отождествляет наличие даров с разработанной догматикой, хотя иногда все же говорит о «более развитых» идеях слишком уверенно и пользуется устаревшей шкалой «дикого» и «полудикого» состояния.

Вторая глава посвящена египетской хронологии и по жанру резко отличается от первой. Если первая строилась вокруг могил и предметов, то здесь главным объектом становятся списки, имена, числа, лакуны и ошибки переписчиков. Бадж начинает с признания, что палеолитические и неолитические предметы невозможно надежно привязать к абсолютным датам. Династическая эпоха дает больше опор, но и они недостаточны. Для точной хронологии, по его словам, необходимы полный перечень царей, правильная последовательность преемства и продолжительность каждого царствования; ни один сохранившийся источник не предоставляет все три элемента. Туринский царский папирус мог бы стать решающим свидетельством, однако был поврежден, рассыпался на фрагменты и, по мнению Баджа, неудачно собран Зейфартом. Абидосский, Саккарский и Карнакский списки также выборочны: они пропускают правителей, переставляют имена, подчиняются культовым и политическим задачам своего времени. Особенно показателен разбор Абидосского списка Сети I, в котором поздний писец неверно прочитал имена царей первых династий. Для Баджа это принципиально: древность документа сама по себе не гарантирует безошибочности, а национальная традиция может сохранять не только память, но и давнюю ошибку.

Значительную часть главы занимает Манефон. Бадж рассматривает дошедшие через Юлия Африкана, Евсевия и Георгия Синкелла версии его царского списка, сопоставляет различия в именах, количестве царей и длительности династий, а затем оценивает Геродота, Диодора и так называемую «Книгу Сотис». Манефон остается для него самым ценным грекоязычным свидетелем, поскольку общая последовательность династий часто подтверждается памятниками, но цифры подверглись искажению при переписывании. Геродот, напротив, нередко перечислял царей не хронологически, а в порядке увиденных им сооружений, Диодор смешивал надежные сведения с легендарными, а «Книга Сотис» не выдерживает критической проверки. В этой части Бадж демонстрирует зрелое понимание передачи текста: источник нельзя оценить как единое целое одним словом «достоверный» или «недостоверный»; необходимо различать исходную традицию, позднюю редакцию, ошибки копииста, греческую транскрипцию египетского имени и последующую реконструкцию. Его признание невозможности создать точную хронологию без полной серии современных правлениям документов выражает не скептицизм, а строгую эпистемологию исторического знания.

После критики списков Бадж рассматривает астрономические вычисления, период Сотис, праздники сед, сообщения о нильских разливах, синхронизмы с Вавилонией и Ассирией, письма из Телль-эль-Амарны и сведения о затмениях. Он стремится показать, что внешние синхронизмы способны уточнить отдельные участки египетской хронологии, особенно эпоху Нового царства, но не могут автоматически распространить точность на всю предшествующую историю. Его спор с Малером и другими хронологами показывает опасность математической видимости точности: если исходная дата окончания сотического цикла спорна, вычисление может быть безупречным по форме и ненадежным по основанию. В итоге Бадж принимает систему Бругша как наиболее удобную практическую схему, но неоднократно предупреждает, что ее даты относительны, а ранние периоды допускают большую погрешность. Богословски это одна из самых ценных частей книги. Она учит различать порядок событий и абсолютную дату, историческую вероятность и догматическую уверенность, рабочую хронологию и откровенную истину. Слабость же заключается в том, что Бадж, отвергая чрезмерную точность других, иногда проявляет излишнюю уверенность в собственных оценках Бругша и в некоторых межцивилизационных синхронизмах. Тем не менее общий вывод остается образцовым: широкие интервалы, честно обозначенные лакуны и вероятностные датировки научно предпочтительнее эффектной, но фиктивной точности.

Третья глава, «Легендарный период», сравнительно коротка, но концептуально важна, поскольку связывает хронологию с мифом. Бадж анализирует сохранившиеся у Синкелла сведения о царствовании богов, полубогов, духов и человеческих династий, продолжавшемся десятки тысяч лет. Он не принимает эти числа буквально и замечает, что уже ко времени XIX династии ранняя история Египта была глубоко переработана и запутана многослойной традицией. Однако он не отбрасывает легендарный материал целиком. За «последователями Хора» он пытается увидеть память о реальной группе носителей более развитой культуры; за разделением царств Севера и Юга — политическую предысторию объединения; за двойной короной — символическую формулу единого государства. Особое внимание уделяется Палермскому камню и другим фрагментам анналов, где упоминания древнейших правителей и праздников соединяют мифическую традицию с административной записью. Таким образом, легендарный период у Баджа не является пустой фантазией: это искаженное, сакрализованное и символически организованное воспоминание о реальном прошлом.

Именно здесь обнаруживается как достоинство, так и ограничение авторской религиоведческой оптики. Достоинство состоит в отказе от двух крайностей: он не принимает миф за буквальную хронику, но и не объявляет его бессмысленной выдумкой. Ограничение заключается в устойчивой склонности переводить миф в ослабленную форму истории. «Последователи Хора» для него прежде всего возможные завоеватели, божественные династии — преувеличенная память о ранних правителях, священная география — след миграционного маршрута. Такой эвгемеризм помогает извлечь из предания историческое зерно, но обедняет собственно богословское содержание мифа. Хор важен не только как маска древнего вождя; он воплощает небесное царство, законное наследование, победу над хаосом и сакральную легитимацию фараона. Осирис не только ошибочно обожествленный покойник; он центр учения о смерти, восстановлении и праведном царствовании. Книга Баджа дает богатейший материал для этих выводов, но сама редко формулирует их в систематической форме. Для богословского клуба это не недостаток, делающий чтение бесполезным, а приглашение продолжить анализ там, где археолог останавливается.

Четвертая глава переносит читателя в раннединастический период и последовательно рассматривает правителей первых трех династий. Ее отправная точка — революция источниковой базы после 1894 года: вместо почти одних поздних списков появились царские гробницы, печати, стелы, таблички из слоновой кости и эбенового дерева, каменные сосуды и рельефы с именами Аха, Дена, Аджиба, Семерхета, Перибсена и других царей. Бадж показывает, как «хоровы» имена, тронные имена и греческие формы у Манефона необходимо сопоставлять, а не механически отождествлять. Он обсуждает проблему Менеса, Мены, Аха и Нармера, не скрывая неясности отношений между этими именами. Менес для него остается первым известным правителем объединенного Египта, но не первым царем вообще. С рассказами Геродота о плотине и основании Мемфиса он обращается осторожно, отделяя возможное историческое ядро от поздней легенды. Уже в этой части царская власть предстает не только политической, но и космической: правитель соединяет Север и Юг, носит имя Хора, учреждает культы, совершает ритуалы и через надпись включает свое царствование в порядок богов.

Особенно выразительно Бадж анализирует памятники Нармера и так называемого царя Скорпиона. На странице 161 воспроизведена сцена с церемониальной булавы Нармера; на страницах 163–164 обсуждаются сосуды и рельефы с пленниками, соколами, скорпионами и переплетенными шеями животных. Автор читает эти изображения как свидетельство завоевания, счета пленных, объединения и царского триумфа. Позднее он рассматривает таблички царя Дена, где правитель совершает ритуальный танец перед божеством, и связывает его имя с ранними редакциями «Книги мертвых» и медицинской традицией. На странице 168 помещена эбеновая табличка казначея Хемаки с изображением царского танца; на страницах 175 и 177 — надписи и печати, позволяющие реконструировать последовательность царей; на страницах 179–181 — символ объединения земель и изображения поверженных врагов. Визуальный ряд показывает возникновение канона царской идеологии: сокол Хора, две короны, связанные растения, побежденный враг, ритуальное движение царя, имя в особой рамке. Эти формы будут многократно повторяться на протяжении египетской истории, и Бадж убедительно демонстрирует, что их корни уходят к самому началу династической эпохи.

Вторая половина главы прослеживает I, II и III династии через цепь имен, гробниц и поздних сообщений Манефона. Бадж обсуждает Семти, Аджиба, Семерхета, Ка-Сена, Небка, Перибсена, Хасехемуи, Нечерихета-Джосера, Хуни и других правителей, сопоставляя археологические находки с царскими списками. Отдельный интерес вызывают сведения о религиозных и литературных традициях, приписывавшихся ранним царям. С именем Семти-Хесепти связывается «нахождение» сокращенной главы «Книги мертвых» в основании святилища; с ранними царями — медицинские рецепты и древние книги; с Джосером — поздняя «Стела голода» и память о строительстве ступенчатой пирамиды. Бадж не принимает поздние тексты без проверки, но видит в них свидетельство того, как последующие эпохи конструировали образ древнего царя как основателя ритуала, покровителя знания и восстановителя порядка. В этом отношении раннединастическая история постепенно становится священной историей Египта: каждое открытие текста, учреждение праздника, строительство гробницы или объединение земель получает место в религиозной памяти народа.

Сильнейшая сторона книги заключается в соединении материальной конкретности и методологической трезвости. Бадж заставляет читателя увидеть, что история религии начинается не с отвлеченных догматов, а с положения тела в могиле, разбитого сосуда, ориентации головы, пищи для умершего, изображения лодки, царского имени и следа огня. Его внимание к вещам предохраняет от соблазна строить религиозную систему исключительно по поздним текстам. Не менее важно его источниковедение: поздний список может быть древним памятником и одновременно ошибочным свидетелем; греческая транскрипция может сохранять утраченное египетское чтение, но и искажать его; легенда может удерживать историческую память, не являясь хроникой. Сильна и его полемика против насильственного согласования археологии с хронологией Ашера. Для пастыря или богослова это важный урок: защита Писания не требует отрицания глубины древневосточной истории и не должна зависеть от искусственно точных дат. Наконец, книга ценна как документ ранней египтологии, в котором читатель присутствует при рождении новой картины додинастического Египта и видит научную дискуссию еще не сглаженной учебниковым консенсусом.

Конструктивная критика должна быть столь же определенной. Прежде всего антропологический язык Баджа — рассуждения о «расах», цвете кожи, форме черепа, «умственных отличиях», «диком» и «полудиком» состоянии — не может приниматься как нейтральная научная лексика. Он отражает классификационные схемы своей эпохи и нередко превращает ограниченные измерения в широкие суждения о народах. Связанная с этим теория азиатских завоевателей слишком часто строится кумулятивно из косвенных признаков: цилиндрическая печать, кирпич, металл, языковое сходство и миф о Хоре складываются в уверенный рассказ о вторжении, хотя каждый элемент допускает иные объяснения. Затем книга страдает композиционной неравномерностью. Первая глава огромна и местами превращается в каталог музейных предметов; вторая перегружена таблицами и вариантами списков; третья слишком кратка для заявленной проблемы мифа; четвертая иногда тонет в филологических отождествлениях имен. Наконец, религию Бадж чаще реконструирует функционально — как веру в продолжение земной жизни, культ царя или память о завоевании, — чем богословски, то есть как целостное видение божества, космоса, человека, греха, смерти и порядка. Он предоставляет материал для такой реконструкции, но редко осуществляет ее сам.

С богословской точки зрения особенно важно уточнить его спор с «библейской хронологией». Бадж справедливо показывает несостоятельность системы Ашера как универсальной археологической шкалы, однако временами говорит так, будто любая серьезная приверженность библейскому повествованию неизбежно ведет к подобным вычислениям. Это неверное расширение полемики. Между богословским признанием канонического авторитета Писания и конкретной арифметической схемой XVII века нет необходимого тождества. Более зрелое исследование спросило бы, каковы жанр родословий, богословская цель библейской хронологии, способы древнего счета поколений и место Египта в повествовании Ветхого Завета. Бадж почти не ставит этих вопросов, потому что его задача археологическая, а не экзегетическая. Поэтому читателю не следует использовать книгу ни для фундаменталистского сокращения истории, ни для поверхностного противопоставления Библии и науки. Ее подлинная польза состоит в другом: она разрушает ложную уверенность и освобождает пространство для более ответственного диалога между археологией, библеистикой и богословием.

Наибольшую пользу труд принесет нескольким типам читателей, хотя каждому потребуется своя оптика. Студентам библеистики и истории Древнего Востока он поможет ощутить материальную глубину египетской цивилизации, без которой упоминания Египта в Пятикнижии, пророках и премудростной литературе остаются абстрактными. Пастыри и преподаватели смогут использовать книгу как пример того, почему апологетика должна уважать сложность источников и не превращать приблизительные даты в предмет веры. Специалисты по истории религий найдут богатый материал о формировании погребальных практик, сакрализации царства, культе Осириса и Хора, ритуальном танце, священной ладье и превращении исторической памяти в миф. Историкам археологии особенно ценны подробные рассказы о Питри, де Моргане, Амелино и ранних интерпретационных спорах. Образованному мирянину книга также доступна, но читать ее без критического сопровождения рискованно: устаревшие этнологические категории и давно историзированные датировки могут быть ошибочно приняты за современное состояние египтологии.

В конечном счете «Египет на заре цивилизации» следует оценивать одновременно как значительный памятник научного перелома и как труд, неизбежно несущий ограничения своего времени. Бадж убедительно показывает, что династический Египет не возник внезапно, что за Менесом стоит долгая предыстория, что религиозные представления укоренены в додинастическом обращении с умершими, а царская идеология сформировалась через соединение политического объединения, ритуала и божественного символа. Его лучшая интуиция заключается в признании длительности и многосоставности цивилизации; его лучшая добродетель — готовность признать незнание там, где источник молчит. Его главный недостаток — превращение некоторых вероятностных связей в слишком стройный рассказ о расах, миграциях и завоеваниях. Для богословского клуба книга особенно ценна не как руководство по современным датировкам и не как готовая философия египетской религии, а как школа критического чтения. Она заставляет держать вместе археологический факт, текстовую традицию, мифологическую память и богословский вопрос, не позволяя ни одному из этих элементов поглотить остальные. Именно поэтому труд Баджа, несмотря на устаревшие положения, сохраняет интеллектуальную значимость: он учит видеть за величием пирамид тысячелетия медленного культурного созревания, а за поздней догматикой смерти — древний жест живых, положивших рядом с умершим пищу, оружие и сосуд в надежде, что его существование не завершилось у края могилы.