Книга францисканского археолога Беллармино Багатти «Церковь от обрезания: история и археология иудеохристиан» представляет собой один из наиболее смелых опытов реконструкции того пласта раннего христианства, который в традиционных изложениях церковной истории обычно оказывается либо растворенным в повествовании о первоапостольской общине, либо сведенным к истории нескольких осужденных ересей. Само название труда восходит к позднеантичному образу двух взаимодополняющих частей единой Церкви. В предисловии Багатти обращается к мозаике базилики святой Сабины в Риме, где по сторонам монументальной надписи изображены две женские фигуры: Ecclesia ex circumcisione, Церковь «от обрезания», и Ecclesia ex gentibus, Церковь «из язычников». Над первой помещен апостол Петр, над второй — Павел; обе держат книги и представлены равными в учении и будущей награде. Этот образ задает богословскую перспективу всего исследования: история христианства не может быть понята исключительно как история Церкви языческого происхождения, поскольку первоначальное христианское исповедание возникло внутри Израиля, пользовалось языком его Писаний, сохраняло многие формы его религиозной жизни и лишь постепенно вступило в сложные отношения с эллинистическим и латинским христианством. По признанию автора, если археология Церкви из язычников была уже представлена во множестве руководств, то «археология Церкви “от обрезания” оставалась почти совершенно пренебрегаемой». Восполнить этот пробел и является основной задачей книги.
Непосредственным импульсом к написанию труда стали раскопки, проводившиеся францисканскими исследователями в Dominus Flevit на Елеонской горе, в Назарете и в Хирбет-Килкисе близ Хеврона. Найденные там оссуарии, надписи, граффити, знаки, сосуды, архитектурные остатки и погребальные предметы не укладывались без остатка в привычные классификации ни иудейского, ни сформировавшегося греко-римского христианского искусства. Багатти стремится показать, что значительная часть этого материала становится понятной, если соотнести ее с литературой и религиозным мышлением иудеохристианских общин. Его метод сформулирован предельно ясно: «сначала мы приводили тексты, раскрывающие смысл мысли, затем — археологические примеры, ее иллюстрирующие». Таким образом, перед нами не обычная политическая или институциональная история. Автор движется от библейской экзегезы, апокрифов, патристических свидетельств и раввинистической полемики к монументам, а затем возвращается от материального знака к богословскому содержанию. Он убежден, что современная фантазия исследователя менее надежна, чем интерпретация памятника через идеи, засвидетельствованные в близкой ему религиозной литературе. Вместе с тем Багатти откровенно признает предварительный характер своих выводов: «изучение иудеохристианства всё ещё находится в начальной стадии». Эта оговорка важна, поскольку многие предлагаемые им атрибуции имеют характер реконструкции, а не окончательно установленного археологического факта.
Первая глава выстраивает географическую и историческую карту иудеохристианства. Начальной точкой служит Иерусалимская община, которую Багатти называет материнской Церковью. Сопоставляя Деяния апостолов, послания Павла, Евсевия, Егесиппа, Климента Александрийского, Иосифа Флавия и более поздние традиции, автор прослеживает ее путь от Пятидесятницы до IV–V веков. Особое внимание уделяется преследованиям со стороны религиозных властей, мученичеству Стефана, Иакова Зеведеева и Иакова, брата Господня, а также роли Павла до и после обращения. Бегство в Пеллу перед Иудейской войной рассматривается как событие, одновременно историческое и эсхатологически осмысленное: христиане покинули город, повинуясь пророческому предупреждению и отказываясь от участия в вооруженном восстании. После разрушения Иерусалима часть общины возвратилась, а после войны Бар-Кохбы и превращения города в Элию Капитолину кафедру заняли епископы языческого происхождения. Однако Багатти оспаривает упрощенную картину, согласно которой иудеохристиане после 135 года окончательно исчезли из Иерусалима. Свидетельства о Сионе, сирийском языке, пасхальных обычаях и разделении между общиной при Святом Гробе и хранителями древнего центра на Сионе указывают, по его мнению, на продолжительное сосуществование двух церковных сред.
Особенно выразительно автор описывает напряжение вокруг Сионской горницы. Для иудеохристиан она была не просто одним из святых мест, но пространством апостольской памяти, местом Тайной вечери, явлений Воскресшего, избрания Матфия и сошествия Святого Духа. Между тем некоторые греческие паломники и писатели IV века перечисляют святыни Иерусалима, намеренно или невольно обходя Сион. Багатти интерпретирует это молчание как след конфессионального отчуждения: место оставалось в руках христиан, которых епископальная Церковь языческого происхождения уже не считала вполне православными. Возведение большой базилики при епископе Иоанне II он понимает как попытку восстановить контроль над важнейшим центром памяти, хотя допускает, что древняя малая синагога-церковь некоторое время продолжала существовать рядом. Существенным доказательством сохранения еврейско-семитского характера палестинского христианства становится язык. Несмотря на господство греческого в официальном богослужении, паломница Эгерия свидетельствует о переводе проповедей на сирийский, а Иероним упоминает псалмопение на греческом, латинском и сирийском языках. Для Багатти язык здесь является не нейтральным средством общения, а носителем преемственности, указывающим на присутствие общин, чья память восходила к апостольскому периоду.
Далее первая глава расширяет пространство исследования. В Иудее рассматриваются Вифлеем, Лидда, Иоппия, Кесария, Хеврон и другие места, где литературные известия или материальные остатки позволяют предполагать существование верующих еврейского происхождения. В Вифлееме память о пещере Рождества сохранялась даже тогда, когда при Адриане место было связано с культом Адониса; сам факт непрерывного указания на пещеру автор считает свидетельством присутствия хранителей христианской традиции. В Самарии и Галилее основное внимание уделяется Сихему, Сепфорису, Назарету, Капернауму и Тивериаде. Галилея предстает главным резервуаром иудеохристианской жизни, где родственники Иисуса, назорейские общины, миссионеры и полемисты могли сохранять семейную и местную память о Его земном служении. Затем повествование переходит к Заиорданью и Сирии: Пелле, Каукабу, Алеппо, Дамаску, Дура-Европосу и Бейруту. Особенно важен Дура-Европос, где Багатти соединяет свидетельства христианского здания, синагоги, еврейских евхаристических фрагментов и деятельности художника Сисея, работавшего в обоих пространствах. Наконец, рассматриваются Малая Азия, Рим, Египет, Месопотамия, Кипр и даже предания об Индии. Здесь речь чаще идет не об автономных общинах, а о распространении идей: квартодециманской Пасхе, почитании ангелов, милленаризме, семитской символике и использовании еврейского Евангелия от Матфея.
Вторая глава посвящена сектам, литературе и устройству иудеохристианских общин. Багатти начинает с признания крайней фрагментарности источников: большая часть сведений происходит от противников этих групп, прежде всего Иринея, Оригена, Евсевия, Иеронима и Епифания. Наиболее четко он различает назареев и евионитов. Назареи сохраняли Закон и еврейские обычаи, но исповедовали божественность Христа и считали себя подлинными христианами, отделенными от языческой Церкви скорее национально-обрядовым укладом, чем верой. Евиониты, напротив, представлены как неоднородное движение, многие представители которого признавали Иисуса Мессией, но отрицали или радикально ограничивали Его предвечное божественное достоинство, отвергали Павла и пользовались сокращенным или переработанным Евангелием от Матфея. Наряду с ними Багатти обсуждает элкесаитов, керинфиан, симмахиан, архонтиков, валесиан, досифеев, последователей Февуфия и многочисленные гностические школы. При этом он не всегда утверждает их прямое происхождение из апостольского иудеохристианства, но усматривает общий семитский фон, интерес к Закону, тайному знанию, ангельской иерархии, числам и космологии.
Обзор литературы этих кругов составляет одну из наиболее насыщенных частей книги. Автор рассматривает Евангелие евреев, предания о еврейском Евангелии от Матфея, Протоевангелие Иакова, различные апокалипсисы Иакова, псевдоклиментины, Вознесение Исаии, Послание Варнавы, Пастырь Ермы, Заветы патриархов, жития Адама и Евы, книги Еноха и Варуха, Оды Соломона и многочисленные гностические тексты. Багатти не стремится доказать принадлежность каждого сочинения единой организации; его интересует общий способ мышления, в котором библейская история, апокалиптические ожидания, ангелология, числовые соответствия и христологическое прочтение Ветхого Завета образуют единую духовную вселенную. В разделе об иерархии он прослеживает служения епископов, пресвитеров, диаконов, пророков и странствующих учителей, а также значение «родственников Господних», чье происхождение из дома Давида могло придавать им особый авторитет. Раздел об общинной и аскетической жизни связывает практику общей собственности в Деяниях с позднейшими формами добровольной бедности, девства, воздержания и монашества. Багатти показывает, что христианская аскеза не возникла внезапно в египетской пустыне, но имела глубокие корни в палестинской и сирийской среде.
Завершение второй главы соединяет евхаристию и почитание Марии. Еврейские фрагменты из Дура-Европоса, сопоставленные с молитвами Дидахе, истолковываются как свидетельство иудеохристианской евхаристической традиции, в которой благодарение за сотворенную пищу переходит в благодарение за духовную пищу и жизнь, дарованные через Иисуса. В Назарете Багатти обращается к граффити, нанесенным в древнем святилище, включая знаменитое обращение ΧΕ ΜΑΡΙΑ, понимаемое как форма приветствия и почитания Девы. Для него эти находки особенно значимы, поскольку показывают, что высокая память о Марии не обязательно является поздним продуктом эллинистической догматизации: она могла складываться в среде родственников Иисуса и хранителей семейных мест. Вместе с тем доказательная сила отдельных чтений зависит от датировки надписей и точности реконструкции поврежденного текста, поэтому этот раздел одновременно демонстрирует как привлекательность, так и риск метода Багатти.
Третья глава образует богословский центр исторической части книги. «Величайшее различие» между христианами еврейского и языческого происхождения, пишет автор, заключалось «в понимании обязательности Моисеева закона». Первые считали себя обязанными соблюдать его, тогда как вторые видели себя освобожденными от его обрядовых предписаний. Павел вследствие этого становился для радикальных иудеохристиан не просто спорным апостолом, но отступником, разрушившим установленный Богом порядок. Багатти восстанавливает развитие конфликта от обращения Корнилия и споров в Антиохии до апостольского собора, противостояния в Галатии и позднейших псевдоклиментинских нападок на фигуру Павла. В противовес Павлу иудеохристианская память возвышала Иакова Праведного — родственника Господа, аскета, потомка Давида, блюстителя Закона и руководителя Иерусалимской Церкви. Апокрифические явления воскресшего Христа Иакову и рассказы о его мученичестве служили не только благочестивому прославлению святого, но и обоснованию авторитета определенного церковного направления.
Далее Багатти различает несколько позиций по отношению к Закону: от соблюдения его евреями-христианами без навязывания язычникам до убеждения, что весь мир должен принять обрезание и пищевые предписания. Особым выражением конфликта становится вопрос о Пасхе. Иудеохристиане и многие малоазийские общины праздновали ее четырнадцатого нисана, следуя библейскому календарю независимо от дня недели; римская и другие церкви настаивали на воскресном праздновании. Автор связывает с этим не только спор Поликарпа и Аникиты или Поликрата и Виктора, но и более широкий процесс отделения христианского календаря от иудейского. Он показывает, что иудеохристианское влияние сохранялось в монашеских общинах Египта, Сирии и Месопотамии, в почитании субботы, ангелов, священных букв и определенных формах аскезы. Последний раздел главы описывает «последнюю борьбу» против этих обычаев: Никейский, Антиохийский и Лаодикийский соборы запрещают празднование с иудеями, принятие их праздничных даров, субботний покой, ношение филактерий и неупорядоченное призывание ангелов. Багатти воспринимает эти решения не только как борьбу с внешним влиянием синагоги, но и как дисциплинарное вытеснение сохранявшихся внутри христианства семитских форм.
Четвертая глава меняет перспективу и рассматривает иудеохристианскую миссию глазами раввинистических источников. Главным персонажем становится не известный из церковной литературы Иаков из Кефар-Секании, называемый мином, то есть еретиком или верующим. Он ведет споры с раввинами, передает изречения от имени Иисуса и предлагает исцелять больных Его именем. Багатти связывает это с предписанием Послания Иакова о молитве пресвитеров и помазании больного елеем. Реакция раввинистической среды постепенно становится более жесткой: от открытых дискуссий она переходит к запрету общения, отказу принимать свидетельства минимов и включению проклятия против назареев и еретиков в синагогальную молитву. Автор воспроизводит палестинскую форму благословения-проклятия, просящую, чтобы назареи и миним исчезли и были изглажены из книги жизни. Историческая точность датировки и первоначальная направленность этой формулы остаются сложным вопросом, но в структуре книги она обозначает превращение внутреннеиудейского спора в устойчивую конфессиональную границу. Образ граната, полного семян, завершает главу: даже полемически настроенные раввины могли признавать, что отступники полны заповедей, поскольку иудеохристиане стремились соблюдать требования как Ветхого, так и Нового Завета.
Пятая глава переводит исследование в область священного пространства. Багатти полагает, что первые иудеохристианские места собраний типологически продолжали синагогу: это были прямоугольные помещения, ориентированные на священное направление, снабженные скамьями, кафедрой, местом для чтения Писания и иногда водными сооружениями. Послание Иакова, говоря о богатом и бедном, вошедших «в вашу синагогу», служит исходной точкой для утверждения, что община имела собственные помещения и самостоятельно определяла порядок в них. Затем подробно анализируется Сионская горница, которую автор связывает с последующей синагогой-церковью. Архитектурные перестройки, ориентация здания, предания паломников и изображения на мозаичной карте Мадабы используются для реконструкции многослойного комплекса, где древнее иудеохристианское святилище могло сосуществовать с поздней византийской базиликой.
Подобным образом рассматриваются Назарет и Капернаум. В Назарете Багатти различает места, связанные с домом Марии, домом Иосифа и родом Господним, и интерпретирует ранние строительные фазы под позднейшими церквами как синагогальные святилища иудеохристиан. В Капернауме особое место занимает дом Петра, позднее заключенный в восьмиугольную церковь. Автор связывает раннюю домашнюю фазу, граффити и культовые преобразования с памятью о пребывании Иисуса и деятельностью местных минимов. Далее перечисляются Вифлеем, Кана, Тивериада, Сихем, Вифания и другие памятные места. Раздел о священных гротах показывает, что пещера в палестинском христианстве являлась не случайным природным убежищем, а пространством откровения и памяти: с ней связывали Рождество, Благовещение, пребывание пророков, молитву апостолов и погребение. Глава убедительно демонстрирует, что география святых мест сформировалась не исключительно благодаря императорскому строительству IV века; оно часто монументализировало память, уже сохранявшуюся местными семитскими общинами.
Шестая глава открывает наиболее оригинальную, но одновременно наиболее спорную часть книги — исследование богословских знаков. Багатти начинает с Testimonia, собраний ветхозаветных текстов, которые иудеи связывали с грядущим Мессией, а христиане — с Иисусом. Подобная экзегеза не ограничивалась прямыми пророчествами: она пользовалась аллегорией, типологией, числовыми значениями букв, акростихами, нотариконом и смысловыми созвучиями. Число 318 слуг Авраама могло прочитываться как соединение имени Иисуса и креста; скала, источившая воду в пустыне, становилась Христом; четыре Евангелия соотносились с четырьмя сторонами света, ветрами и ликами херувимов. Автор справедливо подчеркивает, что современному читателю такой метод кажется произвольным, однако для древних он являлся способом исповедовать единство Писания и убеждение, что вся библейская история таинственно свидетельствует о Христе.
С этим связаны обряд «запечатления» и система знаков. Знак обозначает принадлежность Богу и одновременно Божию защиту, подобно крови на дверях во время исхода или таву на челах праведников в видении Иезекииля. В христианстве печатью могли называться крещение, крестное знамение, имя Иисуса, начертанное на теле или предмете, и даже обрезание. Багатти анализирует временные знаки, наносимые рукой, и постоянные — надрезы, татуировки, надписи и изображения на могилах. Антииконическая установка Закона, по его мнению, способствовала созданию абстрактного языка: вместо человеческой фигуры использовались буквы, монограммы, круги, кресты, растения, числа и геометрические сочетания. Разделы о «смысле тайны», технике и философских идеях показывают, как один знак мог одновременно скрывать исповедание от непосвященного и раскрывать его тому, кто знал соответствующие тексты. Здесь археология превращается в своего рода герменевтику зашифрованного богословия.
Седьмая глава систематизирует знаки, относящиеся к Мессии. Сначала рассматривается исповедание Христа как Бога. Круг символизирует жизнь, вечность и божественное единство; концентрические круги могут выражать троичную тайну; отдельные буквы и числовые комбинации связываются с именами Бога и Христа. Затем речь идет о мессианских образах звезды, отрасли, корня, камня и буквы ро. В основе лежат пророчества о звезде от Иакова, отрасли из корня Иессея и камне, отвергнутом строителями. Особое внимание уделено имени Иисуса. Сокращения IH, IHC, греческие и семитские буквенные формы, шестиричный символизм и знак waw истолковываются как исповедание силы имени, через которое исцеляют, изгоняют демонов, совершают крещение и получают защиту. Багатти показывает, что для раннего христианина имя не являлось условным обозначением личности: оно мыслилось как присутствие и действие Самого Иисуса.
Восьмая глава обращается к языку, который автор объединяет осторожно сформулированным выражением «Христос как “творение”». Речь идет о текстах Премудрости и Притчей, где божественная Премудрость называется началом путей Божиих, а также о новозаветном титуле «Первородный всей твари». В некоторых ранних традициях Христос называется arche — Началом, перворожденным, главой и посредником творения. Багатти старается различать ортодоксальное утверждение предвечного Логоса, через Которого всё сотворено, и евионитские или субординационистские толкования, превращавшие Христа в высшее, но сотворенное существо. Второй раздел рассматривает ангеломорфную христологию. Христос может именоваться Ангелом великого совета, отождествляться в отдельных текстах с Михаилом или изображаться как глава ангельских сил. Для автора подобный язык не всегда означает отрицание божественности: слово «ангел» могло указывать прежде всего на миссию Посланника. Однако именно эта глава обнаруживает, насколько подвижной была граница между библейской метафорой, ранней богословской спекуляцией и учением, позднее признанным еретическим.
Девятая глава — самая обширная и визуально насыщенная — исследует знаки Иисуса Спасителя. Сначала Христос предстает Подателем жизни: с Ним связываются вода, источник, древо, виноградная лоза, ветви, альфа и омега, слово zoe и разнообразные растительные мотивы. Затем Он рассматривается как Просветитель, что позволяет истолковывать лампы, лучи, звезды, огонь и слово phos. Багатти не считает эти изображения простым украшением: свет и жизнь образуют христологическую формулу, особенно в погребальном и крещальном контексте. Раздел о символах искупления включает голубя, рыбу, плуг, пилу и корабль. Их значение выводится не только из общеизвестной символики, но из числовых соответствий, евангельских изречений и апокрифических преданий. Рыба может обозначать Христа и крещеного; корабль — Церковь и спасение среди вод смерти; орудия труда — действие Логоса, разделяющего, возделывающего и преображающего мир.
Кульминацией главы становится учение о космическом и персонифицированном кресте. В некоторых апокрифах крест сопровождает воскресшего Христа, восходит на небо, предстоит ангельским силам и возвратится перед вторым пришествием как знамение Сына Человеческого. Постепенно он перестает быть только орудием казни и становится выражением силы, славы, Логоса и космической оси, соединяющей небо, землю и преисподнюю. Багатти анализирует кресты в круге, кресты с ответвлениями, звездчатые и «рогатые» формы, тав, медного змея, поднятые руки Моисея и топор, лежащий у корня дерева. Его основная мысль состоит в том, что крестная символика возникла не после Константина. Торжественное изображение креста IV века имело предысторию в библейских типах, начертаниях, буквах и знаках, использовавшихся общинами, избегавшими прямого изображения распятого тела.
Десятая глава рассматривает посвящение в общину. Иудеохристиане, по реконструкции Багатти, называли вступающих прозелитами даже тогда, когда речь шла о евреях, принимающих веру в Иисуса. Обрезание совершалось в детстве согласно Закону, тогда как крещение могло откладываться до сознательного возраста по примеру Христа. Автор говорит о сложном обряде, включавшем водное омовение, помазание, отречение от тьмы, просвещение и дар Духа; различие этапов позднее могло породить обвинение в учении о нескольких крещениях. Отдельно изучаются купели, бассейны, цистерны и природные источники. Их ступени, глубина и расположение соотносятся с нисхождением в смерть и восхождением к новой жизни. На светильниках и стенах появляются лестницы, огонь, ветви, короны и кресты. Баптизм предстает не частным ритуалом очищения, а драматическим переходом из власти смерти в область света и принадлежности Христу.
Одиннадцатая глава посвящена возвращению согрешившего. Притчи о потерянной овце и утраченной драхме сопоставляются с космологическим языком полноты и недостатка: падение одного нарушает целостность, а спасительное действие Христа восстанавливает ее. Особенно характерно стремление Багатти обнаружить эту идею в числовых и буквенных знаках, где отсутствующий элемент возвращается на свое место и тем самым восстанавливает гармонию. Далее рассматривается помазание больных по Посланию Иакова, соединяющее исцеление, прощение грехов, исповедание и молитву пресвитеров. Раздел о законном очищении прослеживает возможное продолжение ветхозаветных представлений в христианских обрядах, включая благословение женщины после рождения ребенка. Последняя часть посвящена демонам, болезням, заклинательным формулам и амулетам. Багатти показывает переходную религиозную среду, где молитва именем Иисуса, библейский стих, крестный знак, елей и магико-медицинское средство могли сосуществовать в одном предмете или обряде.
Двенадцатая глава завершает движение книги описанием смерти и посмертной надежды. При погребении тело омывали, помазывали и сопровождали молитвами; некоторые группы приписывали елею и воде способность скрывать душу от враждебных небесных сил. В могилу могли помещаться металлические пластинки, фигурки и надписанные амулеты, указывавшие путь через небесные сферы или призывавшие ангелов защитить умершего. Литургические поминовения связываются с представлением о поэтапном пути души и особом значении третьего, седьмого, девятого и сорокового дней. Центральным образом является космическая лестница: душа восходит через небеса, встречая ангелов, стражей и противодействующие силы, пока не достигает Бога. Розетки, звезды, круги, ветви и крестообразные фигуры интерпретируются как элементы этой небесной топографии.
Особый раздел посвящен милленаризму. Ожидание скорого пришествия Христа и восстановления царства, по Багатти, было свойственно ранней Иерусалимской Церкви и получало развитие под влиянием иудейской апокалиптики. Образы необыкновенного плодородия, долголетия, виноградных гроздей, пальм и райских садов переходят в христианские представления о тысячелетнем царстве и будущей земле. Автор прослеживает их в литературе от книг Еноха и Варуха до Папия, Иринея и Апокалипсиса. В завершение рассматриваются сосуды, короны и пальмы. Сосуд обозначает человека, сотворенного из земли, захваченного врагом и возвращенного Христом; красная земля из окрестностей Хеврона связывается с Адамом и обновлением человеческой природы. Корона означает награду исповедника, пальма — победу, а возглас Nica — победоносное владычество Христа. Так погребальная символика оказывается не искусством смерти, а исповеданием воскресения.
Заключение книги предельно кратко и почти исповедально. Багатти признает, что «многие идеи, особенно происходящие из философского языка и космологических представлений, ныне, к счастью, преодолены», однако полагает, что другие способны и теперь содействовать развитию богословской мысли. Его целью было не канонизировать все воззрения иудеохристиан, а заставить археологов серьезно отнестись к материалу, который часто объявлялся странным, маргинальным или незначительным. Главным итогом становится утверждение внутренней связи между кажущимися разрозненными памятниками и доктринальными текстами. Поскольку собственно иудеохристианский материал в значительной степени утрачен, автор сознательно включает свидетельства его влияния на Церковь языческого происхождения: «только так мы можем получить менее несовершенное представление об иудеохристианском движении». Благодаря этому книга завершается не картиной бесследно исчезнувшей секты, а тезисом о глубоком и продолжительном присутствии иудейского христианского наследия в литургии, экзегезе, аскезе, символике и почитании святых мест.
Наибольшую пользу труд принесет историкам ранней Церкви, патрологам, библеистам и христианским археологам. Для археолога это своего рода словарь возможных значений букв, монограмм, геометрических фигур, растений, сосудов и погребальных предметов. Для специалиста по патристике книга показывает, что полемика Иринея, Епифания, Иеронима или Иоанна Златоуста отражала не только абстрактные догматические разногласия, но столкновение с реальными общинами, обрядами и материальной культурой. Для библеиста особенно ценна реконструкция древней типологической экзегезы, существенно отличавшейся от современного историко-критического прочтения. Литургисты найдут богатый материал о Пасхе, евхаристии, крещении, помазании больных, очищении, погребении и поминовении. Студентам богословия книга поможет увидеть, что становление догматического языка происходило не в интеллектуальном вакууме, а на пересечении еврейского Писания, апокалиптики, греческой философии, церковной дисциплины и местных обычаев.
Пастырям и образованным мирянам книга может быть полезна как средство преодоления упрощенного представления о христианстве как религии, почти сразу порвавшей со своим еврейским основанием. Она напоминает, что апостолы, первые проповедники, составители новозаветных книг и первоначальные общины мыслили категориями Израиля. Даже такие привычные элементы, как крестное знамение, светильник, вода крещения, помазание елеем, молитва за умерших или образ небесной лестницы, имеют сложную предысторию. Однако неподготовленному читателю труд будет труден: его аргументация предполагает знакомство с патристическими сокращениями, апокрифами, древними языками и археологической терминологией. Поэтому наилучшим образом книга работает в учебном семинаре, где отдельные интерпретации можно сопоставлять с первоисточниками, планами сооружений и изображениями находок.
К сильнейшим сторонам исследования относится прежде всего его синтетический размах. Багатти не ограничивается одной дисциплиной и отказывается рассматривать текст и вещь как изолированные области. Надпись получает смысл через молитву или апокриф, архитектура — через церковную память, а богословская формула — через конкретную практику знамения, погребения или паломничества. Особенно плодотворна последовательность книги: от общин и их географии автор переходит к сектам и организации, затем к Закону и миссии, после чего исследует здания, символы, христологию, посвящение, покаяние и смерть. Эта композиция создает целостную картину религиозной культуры, охватывающей человека от вступления в общину до погребения и ожидания воскресения.
Не менее важна готовность автора вернуть иудеохристианам историческую субъектность. Они у него не являются только объектом осуждения со стороны «великих» отцов и соборов. Багатти пытается понять внутреннюю логику их верности Закону, пасхального календаря, почитания Иакова, аскетизма и символического языка. Он показывает, что не всякое соблюдение еврейских обычаев означало отрицание Христа, а название «назареи» могло обозначать людей, считавших себя полноправными членами единой Церкви. Особенно значим его тезис о продолжении иудеохристианского присутствия после 70 и 135 годов: тем самым исчезает искусственный разрыв между апостольской эпохой и византийским христианством Палестины.
Высокой оценки заслуживает и работа с визуальным материалом. Карты расселения, планы Сиона, Назарета и Капернаума, фотографии оссуариев, надписей, амулетов, сосудов, ламп и крестов позволяют читателю видеть, на чем основана аргументация. Даже там, где интерпретация спорна, Багатти формулирует исследовательский вопрос, который невозможно более игнорировать: почему один и тот же комплекс буквенных, числовых и космологических мотивов появляется в Палестине, Сирии, Малой Азии, Египте и Риме? Его книга создала язык для обсуждения этих параллелей и тем самым оказалась продуктивнее многих более осторожных, но фрагментарных исследований.
Вместе с тем именно масштаб синтеза порождает основные слабости труда. Понятие «иудеохристианство» у Багатти охватывает слишком разнообразные явления: Иерусалимскую апостольскую общину, позднейших назареев, евионитов, гностиков, квартодециман, сирийских аскетов, египетских монахов, почитателей ангелов и носителей отдельных семитских обычаев. Наличие еврейского имени, библейской символики или необычного пасхального календаря иногда становится достаточным основанием для включения лица или памятника в одну широкую традицию. Но сходство не всегда доказывает прямую преемственность. Один и тот же символ мог возникать в иудейской, греко-римской, гностической и общехристианской среде независимо или получать в каждой из них новое значение.
Метод сопоставления текста и памятника временами приобретает круговой характер. Литературное свидетельство используется для расшифровки археологического знака, после чего истолкованный знак объявляется подтверждением существования той среды, которой принадлежал текст. Особенно рискованны объяснения одиночных букв, розеток, кругов, ветвей, крестов и числовых комбинаций. Подобные формы чрезвычайно многозначны, а контекст находки не всегда позволяет определить, имел ли мастер в виду сложную христологическую гематрическую формулу или обычный декоративный мотив. Автор честно признает возможность иных толкований, но нередко предпочитает максимально насыщенное богословское объяснение более простому.
Другой проблемой является хронологическая дистанция между явлениями. Багатти сознательно привлекает поздние памятники, полагая, что они сохраняют развитие ранних мотивов. В принципе это оправданно, однако переход от текста IV–VII веков к интерпретации объекта I–III веков требует более подробного доказательства непрерывности традиции. Подобным образом поздние легенды о Сионе, Назарете или родственниках Господа иногда используются для реконструкции апостольского периода без достаточного разграничения исторического ядра, литургической памяти и агиографического развития. Критическая оценка жанра источника уступает место накоплению взаимно поддерживающих свидетельств.
С богословской точки зрения недостаточно четко проведено различие между еврейской формой христианской веры и собственно доктринальным отклонением. Багатти понимает, что назарей, соблюдающий Закон и исповедующий божественность Христа, не тождествен евиониту, отрицающему предвечное Сыновство. Однако в главах о Христе как «первенце», ангеле и космической силе материалы ортодоксальных отцов, апокрифов и гностиков оказываются расположены слишком близко. Читателю приходится самостоятельно определять, где перед ним допустимый библейский образ, где еще неустоявшийся доникейский язык, а где сознательное отрицание воплощения или единосущия. Более развитая догматическая типология сделала бы этот материал убедительнее.
Двойственно выглядит и отношение автора к иудейскому наследию. Начальный образ двух равночестных Церквей чрезвычайно плодотворен, но в отдельных местах история описывается как постепенное преодоление устаревших еврейских форм более зрелой Церковью язычников. Соборное запрещение квартодециманской Пасхи, субботы, филактерий и ангельских призываний излагается преимущественно как необходимая унификация, хотя одновременно Багатти сожалеет об исчезновении древней традиции. В книге не всегда достаточно различаются законное противодействие ереси, культурная эллинизация и историческое вытеснение еврейских форм христианской идентичности. Именно здесь современный читатель должен продолжить начатую автором работу и критически спросить, какие элементы действительно несовместимы с Евангелием, а какие были утрачены вследствие культурного изменения состава Церкви.
Наконец, труд преимущественно реконструирует идеи, символы и мужские иерархии, но значительно меньше говорит о социальной ткани общин. Почти не видны женщины, семьи, ремесленники, экономическая жизнь, повседневные отношения с соседями и механизмы передачи традиции детям. Даже почитание Марии рассматривается главным образом через надписи и священное место, а не через гендерную и семейную память общины. Раббинская полемика используется как источник сведений о миним, но ее риторические стратегии, редакционные слои и внутренние задачи анализируются ограниченно. Равным образом патристические каталоги ересей часто принимаются как относительно прямое описание групп, хотя они создавались в полемическом жанре и могли типологизировать противников.
Несмотря на эти ограничения, «Церковь от обрезания» остается выдающимся трудом именно потому, что ее гипотезы заставляют переосмыслить саму картину раннего христианства. Багатти показывает Церковь первых веков как многоязычный и многообразный организм, в котором еврейское Писание, семейная память об Иисусе, апокалиптическая надежда, верность Закону, исповедание имени, крещение, евхаристия, святые места и погребальные знаки еще не разделены на самостоятельные академические дисциплины. Его книга требует критического чтения, но не допускает равнодушия. Она ценна не тем, что разрешает все археологические загадки, а тем, что возвращает памятникам богословский голос и напоминает: прежде чем раннее христианство заговорило языком вселенских соборов и имперских базилик, оно молилось, спорило, крестило, хоронило и ожидало Мессию внутри символического мира Израиля. Именно поэтому труд Багатти заслуживает внимательного изучения в богословском клубе — как новаторская реконструкция, как памятник определенного этапа христианской археологии и как приглашение к более глубокому осмыслению неустранимой еврейской основы церковной истории.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!