Бальфур - Османская империя - Шесть столетий

Книга Джона Патрика Бальфура, более известного под литературным именем лорд Кинросс, «Османская империя. Шесть столетий от возвышения до упадка. XIV–XX вв.» представляет собой один из наиболее ярких образцов большой исторической панорамы, в которой история государства рассказывается одновременно как история династии, цивилизации и геополитической системы. Русское издание 2017 года воспроизводит труд, впервые опубликованный на английском языке под названием The Ottoman Centuries: The Rise and Fall of the Turkish Empire в 1977 году, уже после смерти автора в 1976 году. (Casa Canakkale Tarihialan) Это обстоятельство существенно для оценки книги: перед нами не новейшая академическая история Османской империи, построенная на достижениях социальной, экономической, антропологической и постколониальной историографии последних десятилетий, а классический синтетический труд второй половины XX века, продолжающий традицию «большого исторического повествования». Кинросс стремится увидеть шесть столетий как единый процесс и объяснить не только то, каким образом небольшое пограничное княжество превратилось в одну из крупнейших держав мира, но и почему эта удивительно долговечная государственная конструкция в конце концов прекратила существование. В этом смысле русский подзаголовок «от возвышения до упадка» вполне точно передает композиционную логику книги, хотя, как будет видно далее, именно понятие «упадка» составляет одну из наиболее спорных сторон авторской концепции.

Метод Кинросса можно определить как политико-цивилизационный. Его интересуют войны и дипломатия, султаны и великие визири, двор и армия, отношения Османской державы с Византией, Венецией, Габсбургами, Россией, Францией и Британией, однако за этой традиционной событийной историей постоянно присутствует более глубокий вопрос: почему османам удалось то, чего не удалось большинству других кочевых завоевателей Евразии? Ответ автора постепенно формируется уже в прологе. Турецкие племена появляются в книге не как внезапно возникшая разрушительная сила, а как часть многовекового движения евразийских кочевых обществ. Сельджуки, исламизация тюрков, культура гази, пограничная жизнь Малой Азии, битва при Манцикерте, Румский султанат, монгольское вторжение и распад прежних политических структур создают ту историческую среду, из которой возникает княжество Османа. Особенно важна мысль о способности тюркских обществ переходить от кочевой мобильности к государственному строительству. В отличие от гуннов или монголов, они, согласно Кинроссу, научились не только завоевывать оседлые общества, но и использовать их административные, хозяйственные и интеллектуальные ресурсы. Поэтому Османская империя предстает в книге результатом не простого торжества оружия, а соединения военной культуры пограничья с исключительной институциональной восприимчивостью.

Первая часть, «Рассвет империи», разворачивает эту концепцию на материале первых трех поколений османской династии. Первая глава сознательно начинается не с безусловно установленных фактов, а с легенд об Эртогруле и Османе. Кинросс понимает их легендарность, но использует предания о вещем сне Османа, о дереве, покрывающем мир, о четырех реках и четырех горных хребтах как свидетельство того, как позднейшая династическая память истолковала собственное происхождение. Религиозная легитимация здесь соединяется с имперским призванием: ислам не просто становится верой правящего рода, но превращает традиционный воинский импульс гази в сакрально осмысленную экспансию. Однако автор одновременно подчеркивает прагматизм ранних османов. Осман сотрудничает с греками, принимает в свое окружение бывших противников, не проводит массовой насильственной исламизации и создает пограничное общество, в котором турецкие, греческие, мусульманские и христианские элементы интенсивно взаимодействуют. Именно поэтому характерная для книги фраза «Мы из племени вырастили державу, подчинявшую себе мир» имеет для Кинросса более глубокий смысл, чем простой гимн завоеванию: племя становится государством лишь потому, что приобретает способность включать в себя то, что прежде находилось вне его.

Продолжая первую главу, автор связывает превращение княжества в государство с Орханом. Захват Бурсы, Никеи и Никомедии дает османам не только территорию, но городскую культуру, центры торговли, образования и исламской учености. Особенно важен рассказ о земельном и военном устройстве. Земля остается в конечном счете собственностью государства и предоставляется за службу, благодаря чему султан долгое время способен препятствовать образованию независимой наследственной аристократии. Военная организация становится значительно сложнее: рядом с нерегулярными акынджи появляются сипахи, пехотные формирования и силы, непосредственно зависимые от правителя. В этой связи Кинросс видит истоки одного из главных преимуществ будущей империи — способности превращать личную преданность в устойчивую организацию. Не случайно умирающему Осману приписывается наставление сыну: «Поощрять справедливость и тем самым украшать землю». Для автора справедливость здесь не является чисто духовной добродетелью: она выступает политическим принципом, обеспечивающим лояльность завоеванного населения.

Во второй главе османское появление в Европе описывается вопреки привычной модели внезапного «нашествия». Кинросс прямо утверждает: «Вторжение турок в Европу не было внезапным». Его объяснение принципиально важно для всей книги. Османы не столько сокрушили сильную Византию, сколько постепенно вошли в пространство, разрушаемое византийскими гражданскими войнами, соперничеством династий и глубочайшей враждой между латинским Западом и православным Востоком. Каталонские наемники уже приглашали турецкие силы в европейские конфликты; затем Иоанн Кантакузин воспользовался войсками Орхана в борьбе за престол и скрепил союз браком дочери Феодоры с османским правителем. Землетрясение, разрушившее укрепления Галлиполи, позволило османам закрепиться на европейском берегу, после чего началось переселение анатолийских мусульман. Для богословского читателя здесь особенно показателен парадокс: геополитическая граница между исламом и христианством оказывается значительно менее определенной, чем предполагает позднейшая конфессиональная память. Христианские правители используют мусульман против других христиан, мусульманские султаны вступают в родство с византийской династией, а конфессиональная вражда между католиками и православными порой оказывается сильнее противостояния между христианами и исламом.

Третья глава посвящена Мураду I, которого Кинросс считает первым великим султаном имперского масштаба. Под его властью османское присутствие во Фракии, Болгарии, Македонии и Сербии превращается в систему. Адрианополь становится столицей, византийский император фактически оказывается вассалом султана, а османские армии используют против христианских противников многочисленные христианские контингенты. Именно здесь подробно рассматривается возникновение янычар и практика набора христианских мальчиков, получившая позднее форму девширме. Автор стремится исторически объяснить эту систему, связывая ее с более древней исламской практикой военного рабства и с созданием слоя служилых людей, обязанных карьерой непосредственно султану. Одновременно он показывает религиозную политику Мурада: массовое принудительное обращение покоренных балканских народов не являлось общей программой, а православные институты сохранялись. Военные успехи в Болгарии, Македонии и Сербии завершаются Косовской битвой и смертью Мурада, но гораздо важнее для Кинросса административный результат его правления — рождение многоэтнической державы, способной управлять большинством населения, не являющимся ни турецким, ни мусульманским.

Четвертая глава переводит повествование к Баязиду I. Здесь темп истории резко ускоряется: усиливается централизация, возрастает давление на остатки Византии, а победа над западноевропейским крестовым войском при Никополе в 1396 году демонстрирует, насколько далеко изменилось соотношение сил. Константинополь оказывается почти обреченным, но именно в момент, когда османское наступление кажется неудержимым, появляется Тимур. Пятая глава превращает рассказ о непрерывном возвышении в первое крупное испытание всей авторской теории. В 1402 году при Анкаре Баязид терпит сокрушительное поражение и попадает в плен; вслед за этим его сыновья ввергают османские территории в междоусобную борьбу. Для государства, державшегося лишь на харизме завоевателей, такая катастрофа могла бы означать исчезновение. Но Мехмед I восстанавливает единство державы. Тем самым первая часть заканчивается доказательством необычной жизнеспособности созданных институтов: государство пережило разгром армии, пленение султана и династическую войну.

Вторая часть, «Новая Византия», раскрывает один из наиболее интересных тезисов всей книги: османы не просто уничтожили Византийскую империю, но в определенном смысле заняли ее историческое место. Шестая глава посвящена Мураду II, войнам с западными и балканскими противниками, Яношем Хуньяди, Варной и новым Косовом, а также передаче престола Мехмеду II. Уже здесь Кинросс показывает темную сторону османской династической стабильности: после восшествия на престол молодой Мехмед устраняет потенциального соперника, своего малолетнего брата. Седьмая глава составляет один из драматических центров книги — подготовку и взятие Константинополя в 1453 году. Строительство Румелихисара, артиллерийская подготовка, осада, последний штурм, смерть византийского императора и превращение Святой Софии в мечеть описываются с характерным для Кинросса сочетанием эпического размаха и внимания к деталям. При этом падение города трактуется не как окончание одной истории и начало совершенно другой, а как переход имперского центра в руки новой династии.

Именно поэтому восьмая глава, посвященная восстановлению Константинополя, столь важна концептуально. Мехмед не заинтересован в существовании мертвой столицы: он заселяет город, приглашает ремесленников и торговцев, восстанавливает экономическую жизнь, учреждает новую систему конфессионального управления и сохраняет православный патриархат. В девятой главе эта политика сопровождается дальнейшим расширением — подчинением Сербии, Мореи, Трапезунда, Черноморского региона, Боснии и других территорий, борьбой в Эгейском и Средиземноморском пространствах. Десятая глава подводит итог эпохе Мехмеда, рассматривая государственное устройство, двор, законы, административную централизацию и положение немусульман. Кинросс видит в султане не только завоевателя Константинополя, но создателя нового имперского порядка, который сохраняет значительную часть византийского человеческого и институционального наследия, одновременно включая его в исламскую систему власти. В богословском отношении этот тезис требует осторожности, но чрезвычайно плодотворен: история христианства после 1453 года не сводится к истории его исчезновения. Напротив, Православная церковь получает возможность институционального существования внутри мусульманской империи, хотя это существование осуществляется в условиях правового и политического подчинения.

Третья часть, «Зенит империи», ведет повествование к Селиму I и Сулейману Великолепному. Одиннадцатая глава проходит через династический конфликт вокруг Баязида II и Джема и выводит на сцену Селима — жестокого, стремительного и вместе с тем культурно образованного правителя. В двенадцатой главе завоевания Селима в Сирии и Египте резко изменяют саму природу державы. Османская империя теперь уже не только балканско-анатолийское государство на границе христианского мира, но одна из центральных держав исламского Востока, контролирующая важнейшие арабские территории и священные центры. После восшествия Сулеймана в 1520 году следуют Белград и Родос. Тринадцатая глава посвящена венгерской кампании, Мохачу 1526 года и наступлению на Вену в 1529 году. Первая осада Вены становится для Кинросса географическим и логистическим пределом османской экспансии: военная машина остается исключительно сильной, однако расстояния, климат и европейская политическая среда начинают ограничивать ее возможности.

Четырнадцатая глава показывает другую сторону Сулеймана — законодателя и строителя. Наряду с восточными походами, отношениями с Персией и драмой великого визиря Ибрагима-паши автор обращается к административному порядку, законодательству, архитектуре и творчеству Синана. Империя здесь достигает не только территориального, но цивилизационного зенита. В пятнадцатой и шестнадцатой главах особое место занимает союз Османской империи с католической Францией против Габсбургов и морские действия Барбароссы. Этот материал особенно полезен против примитивного представления истории XVI века как прямой войны «христианской Европы» с «мусульманским Востоком»: французская монархия совершенно прагматично использует мощь султана против другой христианской династии, а османский флот получает возможность действовать совместно с французами. Одновременно внутреннюю историю омрачает борьба сыновей Сулеймана, в особенности трагедия Баязида. Семнадцатая глава описывает последние годы султана и его смерть во время похода. Зенит оказывается двусмысленным: именно могущество системы позволяет скрывать зарождающиеся слабости, а династические решения Сулеймана лишают престол наиболее способных наследников.

Четвертая часть закономерно называется «Семена упадка». В восемнадцатой главе Кинросс противопоставляет великого отца Сулеймана его значительно менее деятельному сыну Селиму II. Все большее значение приобретают великие визири, дворцовые группировки и гарем, хотя выдающийся Соколлу Мехмед-паша еще способен поддерживать эффективность системы. В этой же эпохе происходит Лепанто: поражение османского флота оказывается психологически огромным событием, хотя быстрое восстановление кораблей показывает, что говорить о непосредственном крушении державы еще невозможно. В девятнадцатой главе проблема становится глубже: коррупция, изменение земельных отношений, ослабление военной дисциплины, инфляция, обесценивание денег и социальные беспорядки постепенно разрушают механизмы, созданные в эпоху экспансии. Судьба Османа II, пытавшегося реформировать военную систему и убитого янычарами, символизирует превращение бывшего инструмента султанской власти в самостоятельную корпоративную силу.

Двадцатая глава продолжает историю дворцовой нестабильности, регицидов и слабых султанов, включая драматическое правление Ибрагима, но Кинросс не представляет XVII век сплошным распадом. Двадцать первая глава показывает сохранявшиеся противовесы — улему, административную традицию, талантливых сановников и прежде всего новую роль великих визирей. Вместе с тем меняется международное положение: договоры с Габсбургами свидетельствуют о постепенном переходе от имперского превосходства к дипломатическому равновесию, а европейские державы все глубже проникают в османскую экономическую систему. В двадцать второй главе появление династии великих визирей Кёпрюлю демонстрирует способность государства к восстановлению: укрепляется дисциплина, завершается завоевание Крита, временно возвращается наступательная энергия. Но двадцать третья глава приводит к Кара Мустафе и второй осаде Вены 1683 года. Разгром под стенами города и последующая серия территориальных потерь означают уже не отдельную неудачу, а изменение стратегического баланса. Одновременно из северо-восточной периферии европейской политики все заметнее выдвигается Россия.

Поэтому пятая часть, «Противостояние с Россией», логично начинается в двадцать четвертой главе с Петра Великого. Кинросс проводит любопытную параллель между Петром и Мехмедом II: оба преобразуют полученное государство, стремясь сделать его инструментом большой имперской политики. Для России ключевыми становятся Черное море, Азов и в перспективе Константинополь; для Порты — удержание проливов и северного Причерноморья. Двадцать пятая глава показывает Османскую империю после великих Кёпрюлю в мире Карловицкого и последующих договоров, где дипломатия все чаще заменяет безусловное военное превосходство. Двадцать шестая глава посвящена Ахмеду III и «эпохе тюльпанов». За внешней придворной роскошью Кинросс обнаруживает важный культурный сдвиг: османы начинают внимательнее наблюдать за Европой, не только сражаться с ней, но сознательно заимствовать отдельные формы ее знания и образа жизни.

В двадцать седьмой главе этот процесс становится еще заметнее благодаря Ибрагиму Мютеферрике, печатному делу, географическим и научным знаниям. Отношение к Европе постепенно меняется от уверенности цивилизации-завоевателя к пониманию необходимости учиться у соперника. В двадцать восьмой главе центральной фигурой внешней угрозы становится Екатерина II. Русско-турецкие войны, поражение при Чесме, Кючук-Кайнарджийский мир, потеря Крыма и новая роль России как покровительницы православных подданных султана меняют всю систему отношений между империями. Особенно интересно, что религиозный вопрос здесь приобретает дипломатико-юридическую форму: православие становится не только верой османских подданных, но и инструментом внешнего давления Российской империи. Таким образом, конфессиональная терпимость, служившая османам источником устойчивости, отчасти превращается в уязвимость в эпоху национальных государств и международного вмешательства.

Шестая часть, «Век реформ», посвящена попытке ответить на этот цивилизационный вызов. В двадцать девятой главе Селим III пытается создать войска нового образца и модернизировать государство, однако встречает сопротивление янычар, улемов и привилегированных групп. Наполеоновское вторжение в Египет показывает, насколько изменился международный мир. Тридцатая глава ведет от гибели реформ Селима к Махмуду II и одновременно к Греческой войне за независимость. Национализм входит в повествование как новая сила, которую невозможно адекватно объяснить категориями прежней имперской вассальности. В тридцать первой главе Махмуд II окончательно уничтожает янычарский корпус, создает новую армию и проводит глубокую административную централизацию. Кинросс сравнивает его преобразовательный темперамент с Петром Великим, но сразу показывает пределы модернизации: Мухаммед Али Египетский создает настолько сильное полуавтономное государство, что лишь вмешательство европейских держав спасает султана от поражения.

Тридцать вторая глава переносит реформаторский импульс к Абдул-Меджиду и Танзимату. Гюльханейский указ, деятельность Решид-паши, обещания большей юридической безопасности и равенства подданных свидетельствуют о попытке превратить традиционную конфессиональную империю в государство нового типа. Тридцать третья глава посвящена Крымской войне, британскому влиянию и Парижскому миру 1856 года. Парадокс ситуации очевиден: Османская империя сохраняется не потому, что вновь стала сильнейшей державой региона, а потому, что Британия и Франция считают ее существование необходимым для европейского равновесия и сдерживания России. В тридцать четвертой главе реформы продолжаются, но нарастают государственный долг, зависимость от Европы и движение «новых османов» к конституционализму. Мидхат-паша становится выразителем идеи о том, что империю можно спасти не возвращением к прежней модели, а созданием общегражданской политической идентичности. Тридцать пятая глава приводит к Конституции 1876 года и Абдул-Хамиду II. На краткое мгновение кажется, что век реформ достиг естественной кульминации, однако султан вскоре приостанавливает конституционный порядок и возвращается к персональной власти.

Седьмая часть, «Последний султан», построена вокруг противоречивой личности Абдул-Хамида II и последнего кризиса империи. В тридцать шестой главе он предстает подозрительным и авторитарным правителем, управляющим из Йылдызского дворца на фоне русско-турецкой войны, Берлинского конгресса и усиления балканских национализмов. Тридцать седьмая глава рассматривает потерю Туниса, британскую оккупацию Египта и прежде всего армянский вопрос. Здесь Кинросс уже значительно меньше склонен искать оправдания султанской политике и подчеркивает масштабы насилия. Тридцать восьмая глава вводит германский фактор, связи с кайзером, железнодорожные проекты, панисламизм и одновременно парадокс правления Абдул-Хамида: укрепляя школы, бюрократию, связь и государственную инфраструктуру, султан способствует формированию образованного слоя, который в конце концов выступит против его самого. Модернизация производит субъектов политического действия, которых автократия уже не может удержать прежними средствами.

Тридцать девятая глава посвящена младотурецкой революции, восстановлению конституции, контрреволюции 1909 года, низложению Абдул-Хамида и возвышению Комитета «Единение и прогресс». Балканские войны почти полностью уничтожают европейскую территориальную основу старой империи. В сороковой главе повествование ускоряется до трагического финала: Энвер, Талаат и Джемаль, германский союз, вступление в Первую мировую войну, Кавказ, Суэц, Дарданеллы, арабское восстание и крах государства. Кинросс прямо говорит и о политике уничтожения армян, не пытаясь свести массовые депортации и убийства к обычным издержкам войны. Необыкновенно точно атмосферу обреченности выражает приведенная им фраза Джавид-бея о вступлении империи в войну: «Даже если мы победим, это будет нашей погибелью». Османское государство действительно погибает, но заключительные страницы посвящены уже Мустафе Кемалю, войне за независимость, Лозанне, отмене султаната и провозглашению республики 29 октября 1923 года.

Эпилог позволяет окончательно увидеть концепцию Кинросса. Его формула предельно ясна: «Османская империя была одной из величайших мировых империй в истории». Автор рассматривает ее одновременно как турецкое государство, исламское государство и универсальную империю. Последняя характеристика особенно важна. Османская система никогда не могла быть исключительно этнической, поскольку подавляющее большинство ее исторических владений населяли греки, славяне, арабы, армяне, евреи, албанцы, курды и множество других народов. Не могла она быть и обществом религиозной однородности. Кинросс даже формулирует чрезвычайно сильный тезис: «Османская империя, единственная в свое время, признавала все три монотеистические религии». Формулировка слишком абсолютна, но она точно передает авторское стремление разрушить представление о Порте как о государстве, существовавшем исключительно посредством религиозного угнетения. Патриархат, иудейские общины и различные христианские сообщества обладали институциональным пространством, позволявшим им сохранять веру, культ и определенную внутреннюю автономию.

Для богословского читателя здесь находится одна из главных ценностей книги. Кинросс постоянно показывает, что религия в истории империи действует одновременно как вера, идентичность, правовая система и политический институт. Исламская концепция власти формирует султанат, шариат ограничивает и легитимирует правителя, улемы становятся самостоятельным сословием, газийская идея придает экспансии сакральный смысл, а суфийские братства участвуют в освоении новых земель. С другой стороны, православная экклезиальная структура позволяет христианским общинам пережить исчезновение христианской имперской государственности. Великий раскол между Востоком и Западом оказывается не отвлеченным догматическим спором: недоверие православных к латинянам имеет реальные политические последствия, иногда облегчая османам продвижение на Балканах. Но именно здесь богослов должен быть особенно осторожен. Из того, что православные могли предпочесть османского султана насильственной латинизации, еще не следует, что мусульманское владычество следует романтизировать как освобождение Церкви. Сохранение патриархата происходило внутри системы политического подчинения, налогового неравенства и юридических различий между мусульманином и немусульманином.

В этом вопросе обнаруживается и одна из существенных слабостей Кинросса. Его стремление исправить односторонне враждебное европейское представление об османах временами переходит в чрезмерно благожелательное истолкование институтов, основанных на принуждении. Особенно это заметно в рассказе о девширме и военном рабстве. Автор совершенно справедливо напоминает, что нельзя механически переносить современные социальные категории в XIV–XV века и что христианская Европа сама была далека от гуманности. Он также верно показывает, что янычарские и административные карьеры действительно могли выводить людей христианского происхождения на вершину государственной системы. Однако успешная карьера части набранных мальчиков не устраняет принципиального факта насилия: ребенка забирали из семьи, изменяли его религиозную принадлежность и включали в чужую систему власти не в результате свободного решения. Исторический контекст объясняет такую практику, но не превращает ее в этически нейтральную. Для христианского богословского чтения особенно важно удерживать это различие между объяснением и оправданием.

То же необходимо сказать об авторском понятии османской «терпимости». Кинросс убедительно разрушает миф о непрерывной насильственной исламизации всех покоренных народов и приводит многочисленные свидетельства сохранения христианских институтов, храмовой жизни, общин и духовенства. Однако терпимость в домодерном имперском смысле не равна современному принципу равноправия. Немусульмане платили особые налоги, имели ограниченный доступ к определенным формам военной и земельной привилегии, подвергались девширме и в условиях войны могли оказаться рабами; сам переход в ислам открывал социальные возможности, закрытые для христианина. Поэтому правильнее говорить не о равенстве религий, а об устойчивой и временами весьма эффективной системе иерархического религиозного плюрализма. Одной из заслуг книги является как раз то, что фактический материал для такой корректировки авторской формулы присутствует на ее собственных страницах.

Исторически спорным является также центральное значение, которое Кинросс придает идеологии гази. В его реконструкции воин пограничья, ведущий священную борьбу с «неверными», становится почти генетическим кодом ранней Османской державы. Такая интерпретация многое объясняет, особенно религиозную самоидентификацию династии и символический язык завоеваний, но сам материал Кинросса постоянно свидетельствует, насколько гибкой была реальная пограничная среда. Османские правители вступают в союзы и браки с христианами, принимают греков на службу, используют византийские административные практики; христиане сражаются в мусульманских армиях, тогда как мусульманские князья воюют друг с другом. В современной историографической перспективе ранний османский успех поэтому убедительнее понимать как результат сочетания религиозной идеологии, военной предприимчивости, родственных и клиентельных связей, политического прагматизма и исключительно выгодного положения на византийской границе. Кинросс временами слишком легко превращает одну составляющую этого комплекса в главное объяснение.

С этим связан более общий недостаток книги — телеологичность повествования. Возникновение Османской империи временами выглядит почти предначертанным: Византия оставляет «вакуум», и исторически наиболее жизнеспособная сила закономерно его заполняет; затем Мехмед создает «Новую Византию», Сулейман достигает неизбежного зенита, а после него начинаются столь же закономерные «семена упадка». Подобная композиция чрезвычайно эффективна литературно, однако сглаживает множество альтернативных возможностей. Особенно проблематична классическая схема османского «упадка». Уже материал самой книги показывает, что XVII и XVIII века были не только временем деградации: империя реформировала управление при Кёпрюлю, изменяла дипломатическую стратегию, осваивала европейское знание, развивала печатное дело, перестраивала армию и неоднократно восстанавливала политическую устойчивость. Поэтому более современное понятие «трансформации» во многих случаях описывает происходившее точнее, чем линейная модель спуска с вершины XVI века.

Стиль Кинросса одновременно составляет великое достоинство книги и источник определенных ограничений. Он блестяще пишет исторические портреты, умеет передавать драматизм осады, дипломатической интриги и династической трагедии, благодаря чему шесть веков не превращаются в сухую последовательность дат. В книгу включен и значительный визуальный материал: иллюстративный блок с портретами султанов, историческими видами Константинополя, архитектурой и картографическими материалами помогает почувствовать эстетический мир империи, а не только ее политическую структуру. Однако такой способ письма неизбежно делает историю султаноцентричной. Намного лучше видны Осман, Мехмед, Сулейман, Абдул-Хамид, великие визири и европейские дипломаты, чем крестьяне, женщины вне дворца, провинциальные христианские общины, арабы, армяне, евреи или простые городские жители. Даже гарем чаще появляется как политический механизм и источник придворных интриг, чем как пространство социальной истории. Отдельные выражения о «расе», «крови», народном характере и «деградации» институтов также несут на себе очевидный отпечаток историографической культуры середины XX века.

Тем не менее для пасторов, студентов богословия и участников богословского клуба книга может оказаться необычайно полезной именно при правильном способе чтения. Она дает необходимую историческую рамку для понимания положения восточного христианства после падения Константинополя, происхождения сложных отношений между православием и исламской властью, истории патриархата, политических последствий католико-православного раскола, возникновения балканских национальных церквей и тесного переплетения религии с имперской дипломатией. Она заставляет отказаться от слишком простой схемы «ислам против христианства» и видеть реальный исторический мир, где Франция вступает в союз с Сулейманом против Габсбургов, православные могут опасаться католической власти сильнее мусульманской, христианские военные служат султану, а исламская держава одновременно сохраняет христианские институции и юридически подчиняет христианское население. Для специалиста по Османской истории труд Кинросса сегодня скорее классика историографии, чем последнее слово науки; для образованного неспециалиста это все еще чрезвычайно сильное введение; для богослова — богатый материал к размышлению о Церкви в условиях нехристианского государства, о границах религиозной терпимости и о нравственной двусмысленности имперских систем.

Главное достоинство «Османской империи» состоит поэтому не столько в безошибочности отдельных исторических интерпретаций, сколько в способности заставить читателя увидеть Османскую державу как серьезную цивилизацию, а не карикатурного «больного человека Европы», существовавшего шесть столетий по случайности. Кинросс убедительно показывает, что подобное долговечное государство невозможно объяснить одним насилием. За ним стояли эффективная администрация, выдающаяся военная организация, способность ассимилировать таланты покоренных народов, прагматичная религиозная политика, культурная восприимчивость и необычайная способность адаптироваться после катастроф. Вместе с тем эти достоинства никогда не должны заслонять цену имперского порядка — войны, рабство, религиозную и правовую иерархию, династические убийства, насилие над подданными и, в финальный период, массовое уничтожение армян. Именно соединение обоих измерений делает книгу плодотворной для зрелого чтения: Османская империя не была ни исключительно цивилизующей силой, ни исключительно царством деспотизма.

Финальная формула Кинросса — «Турция, исчезнув как империя, уцелела как нация» — подводит итог всему его повествованию. История начинается с превращения племенного союза в государство, затем государства в мировую империю и завершается обратным преобразованием многонациональной империи в национальное государство. В этом смысле книга обладает почти классической драматургией: Осман закладывает основание, Орхан создает структуры, Мурад превращает их в империю, Мехмед наследует Византии, Сулейман доводит систему до вершины, последующие столетия испытывают ее на способность к адаптации, а модернизация XIX века приходит слишком поздно, чтобы примирить имперский универсализм с национализмом нового времени. Но наиболее интересный вывод для богословского читателя лежит глубже этой политической схемы. История Османской империи у Кинросса показывает, насколько опасно отождествлять историю Церкви с историей христианского государства и насколько сложными могут быть формы существования религиозной общины внутри чужой политической системы. Византия погибла, но православие продолжило существовать; исламская империя сохраняла христианские институты, но не превращалась от этого в конфессионально нейтральное государство; религиозная терпимость могла сосуществовать с неравноправием, а политическая вражда христиан между собой могла оказаться сильнее конфессиональной границы с исламом. Именно эта сложность, которую Кинросс передает лучше многих популярных историй, и делает его труд, несмотря на возраст, историографические ограничения и необходимость критических поправок, достойным обстоятельного чтения в богословском клубе.