Балыбердин Александр - Вирус фарисейства

Книга священника Александра Балыбердина «Вирус фарисейства», изданная в 2023 году, представляет собой сравнительно небольшой по объему, но внутренне цельный цикл духовно-публицистических размышлений, возникших в течение нескольких недель 2022 года. Почти все составляющие книгу тексты имеют точную датировку — от 6 февраля до 24 апреля 2022 года, — благодаря чему читатель имеет дело не просто с тематически подобранными очерками, а с своеобразным великопостным дневником. Его композиция следует движению православного богослужебного календаря: от подготовительной Недели о мытаре и фарисее через воскресенья Великого поста, Крестопоклонную неделю, память Иоанна Лествичника и Марии Египетской, Вход Господень в Иерусалим и далее к Пасхе. Однако литургический календарь оказывается для автора не целью сам по себе, а герменевтической рамкой, позволяющей осмыслить чрезвычайно напряженную общественную реальность начала 2022 года. Поэтому перед нами одновременно книга о посте, покаянии и духовной жизни и книга о том, что происходит с религией, когда она вступает в опасный союз с идеологией, национальным самодовольством, политической пропагандой и убежденностью человека или целого общества в собственной безусловной правоте.

Понять внутренний нерв этого произведения невозможно без авторского предисловия «Простая истина», которое фактически является интеллектуальной и духовной автобиографией Балыбердина. Автор сознательно начинает не с отвлеченного определения фарисейства, а с собственной биографии. Он родился в год пятидесятилетия Октябрьской революции, был пионером и комсомольцем, участвовал в советской общественной жизни, работал учителем, пережил распад СССР, служил в региональной администрации, защитил диссертацию по истории хрущевских гонений на Церковь, преподавал, а в 2000 году был рукоположен во священника, позднее служил секретарем епархии, настоятелем и членом Межсоборного присутствия Русской Православной Церкви. Эта биографическая рамка крайне существенна: критикуя идеологию, бюрократию, культ власти и церковное самодовольство, Балыбердин говорит не как внешний наблюдатель, а как человек, прошедший через различные советские, государственные и церковные институции. Его принципиальный вывод сформулирован предельно ясно: «государство — не Бог». В контексте книги это означает не политический лозунг, а богословское утверждение о пределе всякой земной власти. Ни государство, ни нация, ни партия, ни идеология, ни даже собственная церковная среда не имеют права занять место абсолютного нравственного критерия.

Отсюда возникает главная категория книги — «вирус фарисейства». Балыбердин употребляет слово «фарисейство» значительно шире его первоначального исторического значения. Для него это уже не обозначение одной из религиозных групп иудаизма эпохи Второго храма, а универсальная духовно-психологическая болезнь, сущность которой состоит в самооправдании, превозношении над другим человеком и неспособности к покаянию. Фарисей у Балыбердина — человек монолога. Он говорит, но не слушает; судит, но не допускает суда над собой; требует покаяния от других, но не предполагает его необходимости для себя. От индивидуальной духовной патологии автор быстро переходит к общественной: та же болезнь способна заразить коллектив, государство, политическое движение и народ. Именно поэтому метафора вируса удачна: фарисейство передается через слова, страхи, лозунги, пропаганду, групповую идентичность и постоянное повторение идеи о нравственном превосходстве «наших» над «ними». Одновременно эта метафора позволяет автору избежать слишком простого разделения человечества на фарисеев и праведников: заражены в той или иной степени все, а значит, вопрос заключается не в разоблачении чужих фарисеев, а в распознании болезни внутри себя.

Первое собственно тематическое эссе, давшее название всей книге, строится вокруг притчи о мытаре и фарисее из Лк. 18:10–14. Балыбердин проводит смысловую линию от начала великопостного пути к Страстной седмице: фарисей, считающий себя лучше мытаря, для автора уже несет в себе тот духовный импульс, который в конечном счете может привести человека к требованию расправы над другим. Именно здесь появляется один из самых спорных, но центральных тезисов всей книги: «фарисейство всегда заканчивается насилием». Автор видит между презрением и насилием не случайную, а внутреннюю связь. Прежде чем ударить человека, его необходимо нравственно понизить, превратить в представителя худшей категории людей, убедить себя, что он не заслуживает того отношения, которое мы требуем для себя. В современной поляризованной среде роль мытаря могут занять западник, либерал, консерватор, сторонник «русского мира», человек другой национальности, конфессии или политических убеждений. Меняется объект презрения, но духовная структура остается неизменной: «я не таков, как прочие люди».

Следующее эссе, «Против кого дружить будем?», развивает эту мысль применительно к социальным сетям и современной политизированной религиозности. Наблюдая за страницами верующих людей, Балыбердин замечает странное соседство икон, портретов старцев, цитат из Писания и агрессивной риторики в отношении политических противников. Для него это не периферийная проблема церковной коммуникации, а симптом более глубокого смешения религии и идеологии. Особенно выразительна его формула: «если первая основана на монологе — государства, начальника, командира, то вторая невозможна без диалога». В этом месте раскрывается второй фундаментальный мотив книги. Противоположностью фарисейству автор считает не просто смирение в узкоаскетическом смысле, а способность к диалогу. Фарисей не слышит другого именно потому, что заранее уверен в полноте собственной правоты. В результате, замечает Балыбердин, социальная страница превращается в «боевой листок», храм — в казарму, священник — в замполита, а проповедь — в инструкцию. Яркость этих метафор делает данный фрагмент одним из сильнейших во всей книге: автор показывает, как религиозный язык способен сохраниться внешне и одновременно утратить евангельское содержание.

В «Судных днях» публицистическая составляющая книги становится особенно заметной. Автор рассказывает бытовую историю о покупке бытовой химии, скользком тротуаре, равнодушных прохожих и машинах, не желающих уступить дорогу, а затем сопоставляет эту обыкновенную сцену с проповедью известного священника о грядущих лишениях, величии державы и готовности отказаться от привычного уровня жизни ради великих целей. Контраст предельно намерен: высокие разговоры о государственном величии проверяются простейшей нравственной реальностью — замечаем ли мы человека рядом с собой. Именно здесь Балыбердин толкует слово «кризис» как «суд»: не обязательно карающий приговор, но обнаружение истинного состояния вещей. Божий суд происходит там, где разрушается созданный человеком фасад и становится видно, насколько общество действительно способно к взаимной заботе. Для автора величие страны измеряется не только способностью внушать страх, но и достоинством повседневной жизни, отношением водителя к пешеходу, прохожего к упавшему человеку, священника к тем, кого затронули общественные потрясения. Это один из наиболее удачных переходов книги от политического к аскетическому: общество нельзя сделать человечным одной сменой лозунгов, если не изменилось человеческое сердце.

После подготовительных недель книга становится еще теснее связана с великопостным календарем. Эссе «Время для диалога» посвящено Торжеству православия. Однако автор отказывается истолковывать праздник прежде всего как торжество «нашей» конфессии над «чужими». Победа православия должна совершиться внутри самого христианина как победа над живущим в нем фарисеем. Здесь Балыбердин проводит параллель между фарисейством и сектантским сознанием: и то и другое, по его мысли, начинается с проведения линии, отделяющей «нас» от остальных. При этом автор делает важную оговорку: принадлежность к Церкви не означает, что церковная власть всегда права. Молитва «Господи, помилуй» применительно к властям предполагает одновременно верность, трезвость, сострадание и способность критически различать происходящее. Поэтому сомнение и вопрос сами по себе еще не означают выхода из Церкви. Пока человек способен слушать, слышать и вступать в диалог, утверждает Балыбердин, он остается внутри церковного пространства. Для автора Торжество православия, таким образом, неожиданно превращается в торжество не победы над противником, а победы над собственным стремлением объявить противника недостойным разговора.

Во второй воскресный цикл, связанный с памятью Григория Паламы, Балыбердин вводит тему сердца как органа духовного познания. Полемику Паламы и Варлаама он пересказывает весьма упрощенно, противопоставляя рациональное доверие к человеческому интеллекту познанию всем существом. Однако пастырская цель подобного пересказа понятна. Человеку недостаточно обладать информацией и университетским образованием, если его сердце захвачено гордостью, страхом и ненавистью. Поэтому информационная гигиена приобретает почти аскетическое значение. Поститься следует не только в пище, но и в отношении новостей, ток-шоу, стримов, социальных сетей и особенно пропаганды, которая, по мысли автора, воздействует прежде всего на страсти. Пропагандистский механизм он сводит к внушению собственной исключительности: наша группа, класс, нация или страна якобы настолько правы, что само предположение о необходимости покаяния воспринимается как предательство. Ответ Балыбердина подчеркнуто личный: он ограничивает общение с агрессивной информационной средой не потому, что считает себя уже достигшим истины, а потому, что признает собственную уязвимость. Именно эта самокритическая интонация спасает книгу от превращения в еще один памфлет против «неправильных людей».

Крестопоклонная неделя получает продолжение в эссе «Икона любви». Для Балыбердина крест является критерием подлинности всякой христианской риторики. Его невозможно безнаказанно превратить в знак превосходства над другим человеком, поскольку крест свидетельствует не о господстве Христа над противниками, а о Его самоотдаче ради них. Отсюда резкая критика исторического использования христианской символики для оправдания завоеваний, насилия и войны. Если крест перестает быть знаком любви, утверждает автор, он становится знаком нелюбви. Здесь раскрывается глубоко христологическая линия книги: победа Христа выглядит поражением с точки зрения «мира сего». Поэтому ученик Христа также должен быть готов потерять престиж, влияние и общественное признание, если цена их сохранения — отказ от любви. У Балыбердина крест становится своего рода отрицательной политической теологией: христианство не гарантирует национального успеха, социального комфорта или геополитического триумфа. Оно требует верности Христу даже тогда, когда эта верность делает человека проигравшим в глазах господствующей системы ценностей.

Следующее эссе, «Не от мiра сего», посвящено Иоанну Лествичнику и монашеству. Монашество интересно Балыбердину не как специальное призвание меньшинства, а как радикальное свидетельство о возможности другой жизни. «Мир сей» изображается пространством конкуренции, карьеризма, манипуляции, стремления приписать себе чужие заслуги и использовать другого ради собственной выгоды. Автор сознательно собирает привычные пословицы и бытовые выражения, в которых жизнь описывается как борьба, где победа оправдывает средства. Монах становится «иным» прежде всего потому, что отказывается считать подобную логику неизбежной. При этом Балыбердин не зовет всех в монастырь. Семья, Церковь, дружеское сообщество и круг единомышленников могут становиться островками иной реальности, где уже здесь человек пытается жить по «законам Царства Небесного». Такой взгляд позволяет автору избежать противопоставления аскезы и общественной жизни: аскетическая традиция становится критическим зеркалом, в котором мирянин проверяет нормы, кажущиеся окружающему обществу самоочевидными.

В «Лекарстве от фарисейства», посвященном Марии Египетской, основное внимание закономерно переносится на покаяние. История Марии становится для автора доказательством того, что глубина совершенных грехов не делает человека безнадежным, пока он способен услышать обращенный к нему голос и изменить направление жизни. Настоящим антиподом святости оказывается поэтому не столько нравственная слабость, сколько закрытость для обращения. Грешник может покаяться; фарисей не видит, в чем ему каяться. Отсюда одна из наиболее лаконичных формул книги: «фарисейство лечится покаянием, крестом, диалогом». Особенно выразителен образ креста, из которого исчезает горизонталь и который после этого превращается в кол, предназначенный для другого человека. Образ нарочито жесткий, но богословски функция его понятна: вертикальная религиозность, обращенная к Богу и не соединенная с горизонтальной любовью к человеку, перестает быть христианской, даже если сохраняет религиозную лексику и символику.

В Вербное воскресенье, в эссе «Путь в Царство Небесное», автор возвращается к исходному тезису о связи фарисейства и насилия и расширяет его от межличностных отношений до глобальных катастроф. Травля, психологическое давление, домашнее насилие, репрессии, диктатура, рабство, геноцид и война рассматриваются как различные проявления одной базовой духовной установки — права возвысить себя над другим и лишить его той нравственной ценности, которую человек приписывает себе. Такая универсализация одновременно составляет силу и слабость рассуждения Балыбердина. С одной стороны, она позволяет увидеть духовное родство между бытовым презрением и большими историческими преступлениями: массовое насилие действительно не возникает из ничего, ему предшествует язык дегуманизации. С другой стороны, столь различные явления нельзя удовлетворительно объяснить единственной причиной, и метафора фарисейства временами начинает выполнять функцию универсального объяснения, которое нуждалось бы в более строгом социальном, психологическом и историческом анализе. Тем не менее внутри жанра великопостной проповеди автор достигает поставленной цели: читатель не может спрятаться от темы войны и насилия за безопасной мыслью о древних фарисеях, поскольку Голгофа превращается в нравственную матрицу человеческой истории.

Финальное эссе «Главная ошибка», датированное 24 апреля 2022 года, богословски является самым значительным во всей книге. Здесь Балыбердин наконец дает наиболее глубокое определение фарисейства. Главная ошибка фарисея заключается в разделении любви к Богу и любви к ближнему. Он способен говорить о Боге и одновременно презирать человека, то есть фактически мыслит две различные «любови»: одну религиозную, обращенную вверх, и другую человеческую, которой при необходимости можно пожертвовать ради «высшей цели». Именно такое разделение, по мысли автора, позволяет мучить людей ради религии, справедливости, прогресса, государства, традиции или любой иной ценности. В ответ на эту трагическую раздвоенность Балыбердин обращается уже не столько к этике, сколько к христологии и воплощению: «Бог стал ближним, чтобы человек смог увидеть в ближнем Бога». Эта формула фактически является ключом ко всей книге. В воплощенном Христе вертикаль любви к Богу и горизонталь любви к человеку становятся нераздельными. Поэтому отношение к ближнему приобретает христологическое измерение, что автор связывает прежде всего с Мф. 25:31–46: сделанное «одному из малых сих» сделано Христу.

Именно эта заключительная богословская перспектива не позволяет свести «Вирус фарисейства» к политической публицистике, хотя политический фон в книге очевиден. Ее центральный вопрос значительно шире: может ли человек исповедовать правильные религиозные убеждения и при этом практически отрицать Бога своим отношением к другим людям? Ответ Балыбердина однозначен. Православность сама по себе не является иммунитетом против фарисейства; напротив, религиозный человек особенно подвержен опасности превратить верность истине в убежденность в собственном нравственном превосходстве. В этом отношении книга продолжает один из важнейших мотивов евангельской полемики: самым опасным состоянием является не осознание греховности, а способность перестать видеть себя нуждающимся в милости. Мытарь духовно ближе к спасению именно потому, что знает о своей нужде; фарисей оказывается закрыт для благодати собственной уверенностью в себе.

Сильнейшей стороной книги поэтому следует признать ее последовательно самокритическую направленность. Балыбердин много говорит о пропаганде, национальном превозношении, чиновниках, церковных деятелях и политически ангажированной религиозности, но неоднократно возвращает обвинение к самому себе и читателю. «Мы все немного фарисеи» — фактически неизменный рефрен всего произведения. Благодаря этому критика остается великопостной, а не партийной. Автору особенно удаются моменты, когда он разрушает привычное стремление применять Евангелие прежде всего к чужим грехам. Торжество православия оказывается судом не над еретиками, а над православным самодовольством; память Паламы — поводом проверить собственное сердце; монашество — критикой мирской логики успеха; Мария Египетская — напоминанием о возможности собственного покаяния; Голгофа — предупреждением о том, куда приводит уверенность религиозного сообщества в своем праве избавиться от неудобного Другого.

Не менее значительным достоинством является соединение аскетики с общественной этикой. Во многих популярных представлениях пост ограничивается пищевыми запретами, молитвенным правилом и индивидуальной борьбой со страстями. Балыбердин показывает, что страсть имеет социальные последствия. Гордость становится презрением, презрение формирует язык вражды, язык вражды делает насилие мыслимым, а затем допустимым. Поэтому информационное воздержание, умение слушать, отказ от унизительной риторики, готовность признать ошибку и увидеть человека за пределами собственного идеологического лагеря становятся у него полноценными формами великопостной аскезы. Для современного читателя именно эта связь духовной дисциплины с поведением в информационном пространстве представляется одной из наиболее практических и актуальных идей книги.

Убедительна и сама композиция произведения. От притчи о мытаре и фарисее читатель постепенно движется к кресту, покаянию, святости, Иерусалиму и Пасхе. Церковный календарь становится своего рода духовной педагогикой. Автор не просто комментирует отдельные воскресенья, но пытается показать их как этапы одной терапии: распознать болезнь, научиться диалогу, очистить сердце, увидеть в кресте любовь, отказаться от законов «мира сего», покаяться и в конечном итоге вновь соединить любовь к Богу с любовью к человеку. Благодаря этому даже довольно разнородные публицистические наблюдения получают композиционное единство. Книга читается скорее как один продолжительный разговор, чем как случайный сборник статей.

Вместе с тем академическая рецензия требует отметить существенные ограничения авторского подхода. Первое связано с самим понятием фарисейства. Балыбердин почти полностью превращает исторических фарисеев в универсальный символ лицемерия, гордости и насилия. Для проповеднического жанра подобный прием привычен, однако с точки зрения современной библеистики он нуждается в серьезных оговорках. Фарисейское движение эпохи Второго храма было значительно сложнее, чем получающийся в книге собирательный образ властолюбивого религиозного лицемера. Более того, подобное употребление новозаветной терминологии может невольно сохранять старые христианские карикатуры на иудаизм. Справедливости ради следует подчеркнуть, что Балыбердин почти полностью нейтрализует возможный антииудейский элемент своей постоянной формулой: фарисеи — это не «они», фарисеи — это мы. Тем не менее для богословски подготовленного читателя различие между историческими фарисеями и метафорическим «фарисейством» стоило бы провести гораздо отчетливее.

Второе ограничение связано с чрезмерно прямой причинной связью между фарисейством и насилием. Утверждение, что фарисейство «всегда» приводит к насилию, обладает сильным проповедническим эффектом, однако требует уточнения. В насилии действуют экономические, политические, психологические, институциональные и исторические факторы, которые невозможно свести только к гордости. Особенно заметно это в главе, где в один ряд попадают школьная травля, домашнее насилие, аборты, диктатуры, репрессии, геноцид и мировые войны. За этим перечислением стоит справедливая нравственная интуиция — человек способен причинять зло тогда, когда перестает видеть в другом равного себе носителя достоинства, — но от общей антропологической интуиции до объяснения каждого конкретного вида насилия необходимы дополнительные аргументы.

Третья проблема касается понятия диалога. Для Балыбердина монолог почти всегда подозрителен, а диалог приобретает статус одного из главных признаков духовного здоровья. В эпоху поляризации это сильная и необходимая мысль, но христианское понимание диалога не может означать, что все позиции одинаково истинны или что нравственный конфликт всегда разрешается взаимным выслушиванием. Существуют ситуации, в которых любовь требует не только услышать, но и назвать зло злом, защитить жертву и поставить границу насилию. Именно здесь книге недостает более развитого богословия справедливости. Автор превосходно объясняет, почему христианину нельзя ненавидеть противника, но значительно меньше говорит о том, как любовь к противнику сочетается с обязанностью защищать того, кто подвергается агрессии. Для произведения, написанного в столь драматическом историческом контексте, этот вопрос особенно важен.

Некоторые историко-богословские формулировки также требуют осторожности. Григорий Палама отнесен автором к XIII веку, хотя его жизнь и основная деятельность относятся главным образом к XIV столетию. Еще существеннее то, что сложнейшая исихастская полемика с Варлаамом представлена почти как конфликт между верой сердца и верой во «всесилие науки». В реальной истории спора речь шла о гораздо более тонких вопросах богопознания, природы благодати, божественных энергий и возможности реального участия человека в жизни Бога. Упрощение понятно в популярной великопостной беседе, но читателю не следует принимать его за историко-богословское изложение паламитских споров. В заключительной главе встречается и очевидная ошибочная ссылка на Лк. 8:9–14 вместо Лк. 18:9–14. Подобные детали не разрушают основную аргументацию, но подтверждают, что перед нами прежде всего духовная публицистика, а не академическая монография.

Спорным для неправославного читателя будет и тезис о том, что духовной основой сектантства является фарисейство, причем само сектантство определяется через проведение границы между собой и Церковью. Здесь Балыбердин фактически исходит из уже принятой православной экклезиологической модели, не аргументируя ее. Для православного внутрицерковного слушателя это может быть самоочевидно; для протестанта, католика или исследователя истории христианства потребуется сначала ответить на вопрос, что именно подразумевается под Церковью и на каком основании несогласие с определенной церковной структурой становится проявлением фарисейского самоотделения. Тем более что история христианства знает ситуации, когда протест против злоупотреблений церковной власти мог быть продиктован не гордостью, а совестью. Показательно, что собственная логика Балыбердина частично корректирует его слишком широкое утверждение: он сам подчеркивает, что сомневающийся, вопрошающий и критически оценивающий церковную власть еще не находится вне Церкви.

Еще один внутренний риск книги заключается в том, что понятие «фарисейства» способно превратиться именно в тот ярлык, против которого автор выступает. Если всякого категоричного, политизированного или неприятного нам человека объявить фарисеем, читатель легко может закончить книгу с новой разновидностью молитвы из Лк. 18: «Боже, благодарю Тебя, что я не таков, как эти фарисеи». Балыбердин явно осознает эту опасность и постоянно возвращает диагноз к самому себе, однако риторическая резкость некоторых фрагментов временами подталкивает к внешнему применению диагноза. Поэтому наиболее плодотворное чтение книги возможно только при соблюдении того правила, которое она сама устанавливает: прежде чем распознавать вирус в другом, необходимо проверить собственное сердце.

Наибольшую пользу «Вирус фарисейства» может принести церковному читателю, живущему в атмосфере политической и информационной поляризации. Особенно полезна она пастырям и проповедникам, поскольку заставляет задуматься о том, где проходит граница между христианской проповедью и идеологической мобилизацией прихожан. Катехизаторы, руководители молодежи и преподаватели смогут использовать многие авторские наблюдения для разговора о социальных сетях, национализме, культуре спора и христианском отношении к политическому противнику. Студентам богословия книга интересна как пример того, каким образом литургический календарь может быть превращен в последовательную программу духовно-нравственного размышления о современной жизни. При этом в качестве источника по истории фарисейства, паламизму или политической теологии ее следует использовать осторожно: ее сила не в научной полноте, а в пастырской постановке вопросов. Мирянам же она может оказаться особенно полезной потому, что говорит о сложных духовных вещах через узнаваемые ситуации — телефон, социальную сеть, магазин, дорожное движение, спор с собеседником, телевизионную проповедь.

В конечном счете значение книги Балыбердина определяется тем, что она ставит болезненный вопрос не о том, насколько правильно христианин исповедует свои убеждения на словах, а о том, что происходит с человеком рядом с ним под воздействием этих убеждений. Если наша «истина» делает нас высокомернее, глухими, беспощадными и неспособными признать собственную вину, то, согласно внутренней логике книги, проблема заключается не только в характере человека, но и в самой форме его религиозности. Если же вера ведет к покаянию, смирению, состраданию, способности слышать и готовности отказаться от собственного превосходства ради ближнего, тогда она начинает приобретать форму Креста. С этой точки зрения наиболее глубоким образом произведения оказывается именно крест с его вертикалью и горизонталью: любовь к Богу не существует отдельно от любви к человеку, а любовь к человеку получает окончательное основание в том, что Бог Сам стал человеком. Поэтому главная богословская мысль «Вируса фарисейства» может быть сформулирована значительно шире темы фарисейства: христианство начинается разрушаться в тот момент, когда человек пытается защищать Бога ценой человека.

Именно здесь книга достигает своей подлинной глубины. Она начинается с общественного беспокойства, социальных сетей, советского прошлого, современной пропаганды и споров о государственном величии, но заканчивается воплощением Бога и тайной ближнего. Балыбердин проходит путь от политической поляризации к христологии и тем самым показывает, что окончательный ответ на проблему ненависти нельзя найти исключительно в политической программе, информационной политике или развитии культуры дискуссии. Необходима перемена самого человека. Великий пост в такой перспективе оказывается не ежегодным религиозным обычаем, а школой освобождения от желания быть лучше другого. Мытарь и фарисей, Палама, Крест, Лествичник, Мария Египетская, Иерусалим и Голгофа превращаются в этапы одного вопроса: согласен ли человек перестать оправдывать себя и позволить Богу изменить свое сердце. Поэтому, несмотря на публицистические упрощения, отдельные исторические неточности и недостаточно разработанные вопросы о справедливости, насилии и границах диалога, «Вирус фарисейства» заслуживает серьезного внимания. Это не систематический трактат и не научное исследование, а тревожная пастырская книга, рожденная в момент исторического надлома и пытающаяся напомнить Церкви о том, что ее величайшая опасность может находиться не вне ее стен. Фарисейство начинается именно тогда, когда верующий настолько уверен, что Бог находится на его стороне, что перестает спрашивать, находится ли он сам на стороне Бога. А проверяется это, согласно самой сильной интуиции Балыбердина, отношением к тому ближнему, которого особенно легко объявить чужим, неправым и недостойным любви.