Баранов - Лети высоко !

Книга протоиерея Сергия Баранова «Лети высоко! Жизнь как молитва» принадлежит к тому типу современной духовной литературы, который трудно без остатка отнести либо к богословскому трактату, либо к сборнику проповедей, либо к жанру пастырских бесед. Перед нами скорее опытное богословие, выросшее из молитвенной практики, пастырского служения, литургической жизни и многолетнего внутреннего размышления автора над православной традицией исихазма. В издании 2022 года книга вышла в московском издательстве «Никея» объемом 240 страниц в серии «Афонская традиция. XXI век»; сама она представляет собой переработанную версию ранее публиковавшегося труда «К Свету». Уже это обстоятельство объясняет своеобразие композиции: книга не строится как последовательное доказательство заранее сформулированного тезиса. Она складывается из духовных эссе, личных воспоминаний, пастырских наблюдений, размышлений над Писанием, афонских впечатлений и ответов на вопросы. Однако за внешней фрагментарностью обнаруживается весьма последовательная внутренняя логика. Ее можно выразить в одной формуле: христианство начинается не с разговора о Боге, даже не с нравственного усовершенствования и не с овладения правильной религиозной техникой, а со встречи человека с живым Христом. Поэтому фраза, поставленная издателем почти как программный эпиграф всей книги, действительно передает ее нерв: «Перестаньте говорить о Христе. Начните говорить со Христом».

Эта установка помещает книгу Баранова в вполне определенный богословский контекст. Автор пытается сделать язык восточнохристианской аскетической традиции понятным человеку XXI века, для которого такие категории, как умное делание, трезвение, хранение сердца, исихия или обожение, нередко ассоциируются исключительно с древним монашеством. Сам Баранов принципиально сопротивляется подобной историзации христианского опыта. Если Христос действительно воскрес и если Дух Святой действительно действует в Церкви, тогда молитвенное богословие отцов не может быть только музейным памятником византийского прошлого. Исихазм для него — не экзотическая духовная специализация и не система психофизических упражнений, а предельно серьезный способ осуществления обычной христианской жизни. Именно здесь проявляется его главный метод аргументации. Он редко доказывает что-либо посредством последовательной цепочки силлогизмов или большого числа патристических ссылок. Гораздо чаще он предлагает читателю образ, ситуацию, личный опыт или парадокс, а затем заставляет увидеть знакомую евангельскую истину под неожиданным углом. Иконописный опыт автора заметен в самом строении мысли: его богословие постоянно стремится изменить «перспективу», заставить смотреть не от человека на Бога, а как бы из Божественной реальности на человека.

Первая часть, «Христос: здесь и сейчас», задает тон всей книге. Небольшой текст «Тишина» начинается почти кинематографически: афонская ночь, келия, распахнутое окно, звезды, повторение Иисусовой молитвы. Но красота пейзажа нужна автору не для эстетизации мистики. Напротив, Баранов настойчиво отказывается от образов, воображаемых картин и эмоциональной экзальтации. Человек произносит имя Христа, которого физически не видит, но к которому обращает внимание как к несомненно присутствующему Лицу. В таком контексте просьба «помилуй меня» получает у Баранова не столько юридический, сколько глубоко личностный смысл: не оставь меня, не дай мне существовать вне Тебя. Ад в этой системе координат оказывается прежде всего бытием без Христа, тогда как молитва есть возвращение к реальности Его присутствия. Уже здесь ясно, почему позднее автор назовет молитву «другой формой бытия»: она не просто одно из действий верующего, наряду с чтением, работой или богослужением, но внутренний способ существования человека перед Богом.

Следующий текст, «Мое прощение — Его смерть», резко усиливает христологическую концентрацию книги. Баранов стремится разрушить привычку воспринимать прощение как дешевую религиозную процедуру: согрешил, исповедал, получил отпущение и пошел дальше. За каждым прощением стоит Голгофа. Автор сознательно прибегает к предельно напряженному языку и говорит о том, что Христос как бы вновь умирает вследствие каждого человеческого греха. Смысл этого образа понятен: сделать Крест не далеким историческим событием, а экзистенциально настоящей реальностью моей собственной вины и моего прощения. Именно так содержание главы передается и в опубликованном описании текста. Для духовной проповеди подобная конкретизация чрезвычайно сильна. Она лишает исповедь автоматизма и заставляет воспринимать благодать как дорогостоящую благодать. Вместе с тем здесь впервые возникает характерная особенность Баранова: ради пастырской выразительности он готов использовать формулировку, которая требует серьезного догматического уточнения. Новозаветное свидетельство Послания к Евреям подчеркивает однократность и достаточность жертвы Христа; следовательно, богословски корректнее было бы говорить не о новом умирании Христа при каждом грехе, а об актуальности единственной Голгофы для каждого нового греха и каждого нового акта прощения.

В «Ищу Иерусалим» центральная тема настоящего времени получает дальнейшее развитие. Автор описывает неудовлетворенность отношением к Святой земле как к пространству религиозного туризма, где экскурсовод постоянно говорит: здесь Христос был, здесь Он прошел, здесь сказал, здесь пострадал. Для Баранова подобное прошедшее время почти невыносимо, потому что вера обращена к Тому, Кто есть. Подлинный Иерусалим обнаруживается не тогда, когда человек археологически восстанавливает евангельские события, а когда в молитве оказывается внутри той же духовной драмы. Поэтому Петр, Иуда, Давид, блудный сын или апостолы перестают быть только персонажами священной истории. Вопрос «не я ли, Господи?» становится герменевтическим принципом. Вместо безопасного осуждения Иуды читатель должен увидеть собственную способность к предательству; вместо уверенности в собственной верности — зависимость от благодати. Здесь заметна важная сотериологическая установка Баранова: духовная зрелость выражается не в возрастающей уверенности человека в себе, а, напротив, в уменьшении доверия к автономному «я» и в возрастающем доверии Христу.

Эта мысль получает почти притчевую форму в главе «Бежать ко Христу». Автор пересказывает монашеский сюжет о двух способах противостояния сильному противнику: один вступает с ним в прямую борьбу и терпит поражение, другой взбирается туда, куда враг не может последовать. В духовной жизни таким «деревом» становится Христос. Баранов предлагает принцип, который проходит через всю книгу: не нужно делать грех центром своей духовной жизни даже под видом борьбы с ним. Ум, часами рассматривающий искушение, уже пленен этим искушением; человек, бесконечно анализирующий собственную испорченность, способен превратить даже покаяние в новую форму эгоцентризма. Поэтому внимание надо переносить со страсти на Христа. Отсюда его недоверие к чрезмерно аналитическому самокопанию и его настойчивость в отношении простоты. Чистота сердца оказывается не только моральной безгрешностью, но внутренней нераздробленностью. После грехопадения ум, сердце и воля человека расходятся; молитва вновь собирает человека вокруг Христа.

Глава «Не хочу быть правым, хочу быть неправым» принадлежит к самым провокационным текстам книги. Баранов различает человеческую «правду», то есть фактическую, формальную или юридическую правоту, и Божественную правду, плодом которой становится восстановленное общение. Адам и Ева после падения в каком-то смысле говорят факты: Адам действительно получил женщину от Бога, Ева действительно была обманута змеем. Но их фактическая правота становится духовной неправдой, потому что используется для самооправдания и разрушения любви. Отсюда рождается молитвенная установка автора: лучше обнаруживать собственную неправду, чем наслаждаться доказательствами собственной правоты. Эта глава особенно полезна в церковном контексте, где борьба за принципиальность иногда маскирует тщеславие, обиду и желание победить ближнего. Однако именно здесь автор подходит опасно близко к противопоставлению истины и любви. Его пастырские примеры, включая совет в определенной ситуации не сообщать супругу о давно совершенной и уже оставленной измене, демонстрируют, что для него сохранение отношений иногда важнее формальной прозрачности. Такой подход можно понять как частное пастырское рассуждение, но его трудно превратить в универсальный принцип без риска этического релятивизма. Христианская любовь не должна становиться оправданием лжи, равно как истина не должна превращаться в оружие самолюбия.

Финальный текст первой части, «Возвращайтесь!», расширяет поле разговора от индивидуальной аскезы к культурной и религиозной ситуации современного человека. Баранов размышляет о людях, которые ищут духовную глубину в буддийской медитации и иных восточных практиках, потому что в христианской среде им часто было предложено лишь внешнее благочестие. Его ответ состоит не столько в полемике, сколько в призыве заново открыть собственную мистическую традицию. Христианство тоже знает тишину, внимание, сосредоточение и преодоление раздробленности, но решающим отличием является личностный характер цели: христианин не растворяется в безличном абсолюте, а встречает Христа. Здесь появляется важная для Баранова иконографическая метафора обратной перспективы. Человек привык смотреть вовне, тогда как молитва поворачивает перспективу внутрь сердца, где открывается присутствие Бога. Кульминацией становится восточнохристианская идея обожения, которую автор выражает предельно смело: «Бог становится человеком, чтобы сделать человека Богом». Конечно, речь идет не об онтологическом превращении человека в Бога по сущности, а о причастности Божественной жизни по благодати. Именно отсюда происходит и название финальной части книги — homo divinus, «человек обоженный».

Вторая часть, «Молитва — другая форма бытия», углубляет то, что первая часть выразила преимущественно образами. В «Вне времени» Баранов обращается к рассказу о молитвенном опыте преподобного Паисия Святогорца и Нетварном Свете. Для автора важно показать, что в молитве меняется не просто психологическое состояние, а сама система координат человеческого существования. Поэтому он предостерегает от механистического понимания Иисусовой молитвы, когда внимание сосредоточивается на скорости произнесения слов, количестве повторений или технических приемах. Слова необходимы, но являются дверью, а не конечным содержанием. Молитва стремится к такому присутствию перед Богом, при котором обычные категории времени и последовательности перестают быть главными. Не случайно книга столь настойчиво возвращается к наречиям «сейчас», «здесь», «сегодня»: вечность для Баранова не только будущее состояние после смерти, но качество Божественной жизни, в которое человек начинает входить уже теперь.

«О вере в Бога и в себя» развивает парадоксальную антропологию автора. Современная культура часто предлагает человеку обрести уверенность в себе, поверить в собственные возможности и научиться внутренне опираться на себя. Баранов сознательно идет в противоположную сторону. Опыт духовной жизни постепенно убеждает человека в ненадежности собственного «я»: намерения смешаны, самооценка колеблется, даже хорошие поступки заражаются тщеславием, а благочестие способно превратиться в средство самоутверждения. Это не должно привести к отчаянию, потому что разрушение веры в автономность человека освобождает пространство для веры во Христа. В этом отношении мысль Баранова близка к классической христианской критике самоспасения: вопрос не в том, сможет ли человек путем достаточно напряженной работы сделать себя святым, а в том, позволит ли он Христу стать центром своей личности. Тем не менее некоторые формулировки автора о человеческом «ничто» нуждаются в библейском уравновешивании учением о сотворенности человека по образу Божию. Смирение — это отказ от автономной самодостаточности, но не отрицание ценности человеческой личности.

Небольшая глава «Что главное в Иисусовой молитве» формулирует, пожалуй, самый сильный тезис книги. Можно спорить, какое слово молитвы важнее — «помилуй», «грешного», «Христе», — но Баранов отвечает: «самое главное в Иисусовой молитве — это “Иисусе”». В этой формуле заключена вся его сотериология. Покаяние само по себе может стать болезненным самонаблюдением, милосердие — самоутверждением доброго человека, совесть — искаженным механизмом, любовь — эмоциональной зависимостью, если Христос не является источником и мерой всего этого. Поэтому автор последовательно сопротивляется морализму. Спасает не сумма христианских добродетелей, а Христос, и уже соединение с Ним делает покаяние истинным, любовь чистой, а исполнение заповедей свободным. В «Пытаться умом найти Христа» эта мысль переводится непосредственно в молитвенную практику. Вместо бесконечного производства просьб и внутренних монологов человек должен искать Самого Христа; по мере встречи слов может становиться меньше, потому что присутствие другого Лица важнее сообщения Ему информации.

Третья часть, названная вопросом «Почему, Господи?», резко выводит книгу из пространства сравнительно спокойного молитвенного созерцания в область предельного человеческого страдания. Центральный текст рождается из страшной ситуации — смерти маленького ребенка, убитого преступником. Положительный отзыв, опубликованный в православной печати, особо выделял именно эту часть как попытку ответить на практически невыносимый вопрос родителей. Баранов мудро избегает элементарной схемы «это произошло потому, что Богу зачем-то было нужно». Его направление мысли иное: зло связано с поврежденностью свободного человеческого мира. Бог не является автором убийства; человеческая свобода способна воплощать чудовищное зло. Но автор идет дальше и отказывается построить удобную стену между «нормальными людьми» и преступником. Поврежденная природа одна и та же; зло, доведенное в одном человеке до ужасающего результата, в другом присутствует в менее заметных формах. Это не уничтожает ответственности, но разрушает фарисейскую иллюзию собственной онтологической чистоты.

Самый убедительный аспект этой теодицеи заключается в христологии. Бог отвечает человеческому страданию не объяснительной схемой, а Крестом. Он входит в мир, в котором убивают невинных, и Сам становится Невинным Убитым. Поэтому окончательный ответ Баранова на «почему?» является не философским, а личностным: христианин не получает такой теории зла, после которой смерть ребенка становится понятной или приемлемой; он получает распятого Бога, который находится внутри человеческой трагедии. Однако именно эта глава требует от читателя наибольшей богословской осторожности. Подчеркивая универсальную поврежденность человеческой природы, нельзя стереть реальную нравственную асимметрию между жертвой и преступником. Родители погибшего ребенка нуждаются не только в напоминании об общей греховности человечества, но также в библейском обещании суда, восстановления справедливости и воскресения. Смирение перед тайной не должно превращаться в такую универсализацию вины, при которой страдание невинного оказывается слишком быстро включенным в общую схему человеческой поврежденности.

В «Смерти и христианах» тема получает иной ракурс. Баранов пытается вернуть смерти ее духовную трезвость, которую современная культура предпочитает вытеснять. Для человека, соединенного со Христом, смерть остается врагом, но перестает быть абсолютной катастрофой. Страшнее физического умирания — жизнь вне Христа. Память о смерти поэтому не призвана делать верующего мрачным; она освобождает от иллюзии, будто мелкие конфликты, имущественные приобретения, обиды и человеческие оценки обладают вечной значимостью. Здесь Баранов находится внутри очень древней аскетической традиции memoria mortis, но подает ее без монастырской архаики. Умирание становится проверкой направления жизни: если человек уже сейчас учится существовать во Христе, смерть не вводит его в совершенно незнакомую реальность, а доводит до полноты то общение, которое началось раньше.

Четвертая часть — «Сердце — место настоящего ума» — особенно ясно показывает антропологические предпосылки авторской молитвенной концепции. В главах «Встреча», «Письмо с Афона», «И не будь неверующим, но верующим» и «Где же мой Бог?» Баранов противопоставляет не столько ум и чувство, сколько два способа познания. Дискурсивный разум анализирует, сопоставляет, строит понятия и доказательства; сердце в библейско-патристическом смысле означает центр человеческой личности, где человек способен непосредственно стоять перед Богом. Поэтому фраза «сердце — место настоящего ума» не должна читаться как призыв отказаться от мышления. Речь идет о более глубоком познании, в котором истина не только понимается, но становится содержанием существования. Пример любви помогает автору объяснить этот тезис: человек может прочесть множество исследований о любви, но знание феномена не тождественно любви к конкретному лицу. Подобным образом Бог не превращается в реальность только посредством правильного определения Его атрибутов.

«Письмо с Афона» обращено словно бы к человеку, еще стоящему на пороге веры. Баранов начинает не с конфессиональной полемики, а с человеческой жажды. Человек хочет пищи, безопасности, знания, дружбы, творчества, любви, признания, но исполнение конечного желания довольно быстро обнаруживает следующее желание. Эта ненасыщаемость становится антропологическим указателем на трансцендентность личности. В «И не будь неверующим, но верующим» и «Где же мой Бог?» автор продолжает разговор о границах доказательства. Подлинная вера не является отказом задавать вопросы, но Бог не может быть помещен в положение лабораторного объекта, существование которого человек нейтрально проверяет извне. Бог узнается во встрече. Сильная сторона этого подхода состоит в напоминании о личностном характере откровения; слабая возникает тогда, когда язык автора приближается к чрезмерному противопоставлению сердца и рационального богословия. Христианская традиция знает не войну между верой и разумом, а преображение разума. Тайна превосходит логику, но не становится поэтому нелогичной.

Пятая часть, «Заповеди как рецепты счастья», переводит молитвенную мистику в область повседневной этики. Само название принципиально важно. Для Баранова заповеди не являются прежде всего системой запретов, наложенных Богом на человеческую свободу. «Заповеди о любви к врагам, о прощении, смирении — это не заповеди запрещения, это рецепты твоего счастья», — утверждает он. Такое понимание близко евангельской логике блаженств: Бог запрещает не потому, что стремится ограничить полноту человеческой жизни, а потому, что знает устройство сотворенного человека. Ненависть разрушает ненавидящего, непрощение привязывает его к обидчику, гордость изолирует, а смирение возвращает к реальности. Этика поэтому становится не внешним приложением к мистике, а проверкой ее подлинности. Человек, который говорит о высоких молитвенных состояниях, но остается жестким, обидчивым и самоуверенным, у Баранова фактически демонстрирует ложность собственной духовности.

«О рае и противоречиях» подготавливает читателя к характерному для автора языку парадокса. Христианская реальность не подчиняется простой арифметике естественного человека: обрести можно, потеряв; стать первым — став последним; победить — отказавшись от самоутверждения; получить жизнь — отдав ее. В «О ходящих по водам» евангельский Петр становится образом направленности внимания. Пока он видит Христа, невозможное оказывается возможным; когда главной реальностью становится буря, страх диктует ему законы происходящего. Баранов не призывает игнорировать обстоятельства, но показывает духовный механизм: то, чему человек предоставляет центральное место во внимании, постепенно получает власть над его внутренним миром. В этом смысле Иисусова молитва является не магическим средством против тревоги, а постоянным возвращением духовного центра к Христу.

Очень выразительна глава «О турнике, рукопашном бое и духовной мягкости». Из физического опыта Баранов извлекает образ, который затем переносит в аскетику: чрезмерно напряженное тело быстро устает и проигрывает, тогда как гибкость позволяет выдерживать давление. Так рождается его призыв к «мягкости». Речь не идет о бесхарактерности. Мягкость — способность не позволить внешнему удару породить внутри симметричную жесткость. Она противопоставляется паническому духовному усилию, когда человек пытается победить искушение одной силой напряженной воли. В «О снисхождении» тот же принцип приобретает пастырское измерение: способность терпеть слабость другого иногда является более христианской, чем безупречное требование немедленного соответствия идеалу. Это одна из наиболее здоровых линий книги, потому что она показывает, каким образом аскетика может перестать быть культом силы и превратиться в школу любви.

«Раб и Встреча» возвращает разговор к смирению. Баранов использует евангельский мотив блудного сына: человек готов согласиться даже на положение наемника, но отец выходит ему навстречу и возвращает сыновство. Автор не романтизирует человеческое достоинство как автономную данность, но и не оставляет человека в рабстве. Самоуничижение имеет смысл лишь как отказ от претензии на собственные заслуги; конечным словом Бога является не «раб», а «сын». Именно этот переход необходимо учитывать при чтении последующих глав «О несовершенстве» и «О совершенстве». Христианское совершенство не означает безошибочность, психологическую гладкость или способность контролировать все результаты собственной жизни. Более того, болезненная потребность в совершенстве может быть формой гордости: человек возмущается не потому, что любит добро, а потому, что мир отказывается соответствовать его замыслу. Подлинное совершенство состоит в любви и причастности Христу.

«Не теряйте времени!» возвращает мотив смерти, но теперь как призыв не откладывать духовную жизнь. Человек чрезвычайно легко превращает Бога в проект будущего: начну серьезно молиться после выхода на пенсию, после решения семейных проблем, когда закончится тяжелый период, когда появится тишина. Баранов разрушает эту иллюзию. Единственным пространством встречи является настоящее. «Как Бог дает крылья» развивает вынесенный в название книги образ полета: благодать открывает возможность жить выше естественной логики самосохранения, обиды и страха. А глава «Когда начинаешь любить Христа бескорыстно» доводит эту линию до духовной зрелости. Пока Бог нужен исключительно как средство решения проблем, религиозность остается скрыто утилитарной. Бескорыстная любовь начинается там, где Христос дорог Сам по Себе — не только как Податель утешения, здоровья, мира или успешного исхода обстоятельств.

Шестая часть, «Параллельный мир», показывает одновременно силу и потенциальную уязвимость духовного языка Баранова. В замечательной главе «Про задетое тщеславие, или Кого любит Бог» он рассказывает автобиографический эпизод: услышанное уничижительное замечание болезненно задевает самолюбие, внутренний мир исчезает, молитва становится невозможной. Перелом происходит тогда, когда автор вспоминает простую истину: человеческая оценка не изменила Божию любовь. Именно здесь появляется формула: «из отчаяния можно выйти только смирением». Смирение у Баранова не является удовольствием от собственного унижения. Оно означает освобождение от необходимости непрерывно поддерживать благоприятный образ себя. Если Бог любит человека не потому, что тот сумел создать убедительную версию собственного совершенства, тогда оскорбление больше не обладает абсолютной властью. Многолетний опыт служения автора среди заключенных дополнительно усиливает эту мысль: даже человек с ужасной биографией не перестает быть объектом Божьего поиска.

В главе «Параллельный мир» духовная реальность описывается как измерение, существующее рядом с обыденным сознанием и в обычном состоянии почти не замечаемое. Выражение удачно как метафора, хотя богословски его не следует понимать как учение о двух самостоятельных мирах. Для Баранова «параллельность» обозначает различие режимов восприятия: можно стоять на литургии и находиться умом в бытовых расчетах, а можно среди внешней суеты внутренне пребывать перед Христом. «О любви» вновь возвращает читателя к критерию, которым проверяется вся мистическая жизнь: подлинная встреча с Богом должна производить способность любить конкретного человека. «Сон» завершает часть мотивом пробуждения от иллюзорной самодостаточности повседневности. Все, что казалось окончательным, обнаруживает временность; молитва, напротив, делает реальностью то, что внешнему взгляду представляется невидимым.

Последняя, седьмая часть, «Как стать homo divinus?», построена как ответы на различные вопросы и выполняет важную композиционную функцию. После многочисленных мистических и аскетических размышлений автор возвращается к конкретным затруднениям читателей. Темы молитвы, духовного руководства, искушений, свободы, житейских решений и отношений рассматриваются уже не как элементы стройной системы, а как пастырские случаи. Это соответствует всему методу Баранова: духовная истина не завершена, пока не вошла в ситуацию конкретного человека. В то же время название homo divinus не случайно поставлено именно над практическими ответами. Обожение для автора — не эзотерическая вершина нескольких великих мистиков, а конечное призвание каждого христианина. Человек становится «божественным» не через исчезновение человеческого, а через его соединение с жизнью Христа. Поэтому книга заканчивается не техникой достижения необычных состояний, а возвращением к самому простому вопросу: кто является центром моей реальной повседневной жизни?

Наибольшую ценность книга представляет именно благодаря радикальному христоцентризму. Баранов непрерывно разрушает подмены, которые легко возникают в религиозной среде. Можно заменить Христа правильным поведением, православной культурой, любовью к церковной эстетике, интересом к мистике, борьбой с грехами и даже самой Иисусовой молитвой. Особенно существенна последняя опасность: духовная практика, первоначально призванная обращать человека ко Христу, сама может стать объектом увлечения. Тогда человек исследует свои состояния, оценивает уровень внимания, ищет внутреннее тепло и необычные переживания, но фактически снова оказывается занят собой. С этой точки зрения постоянное повторение Барановым имени Христа не бедность мысли, а сознательная дисциплина богословского внимания. Он хочет, чтобы читатель перестал спрашивать прежде всего «какой я?» и начал спрашивать «где Христос в том, что сейчас со мной происходит?».

Не менее сильна способность автора соединять мистику и обычную жизнь. Исихазм здесь не превращается в романтизированную афонскую экзотику. Разговор о сердце неожиданно переходит в конфликт между супругами, раздражение, оскорбленное самолюбие, страх смерти, отношение к преступнику, физическую тренировку или тревогу. Такая инкарнационность особенно ценна. Она показывает, что проверкой молитвы является не необычность переживаний, а изменение способа отношения к человеку и обстоятельствам. В этом отношении книга может быть полезна пастырям и проповедникам: Баранов умеет находить конкретный образ для сложной духовной идеи, не превращая его немедленно в сухое определение. Сила его лучших страниц заключается именно в соединении простоты формы с серьезностью предмета.

К достоинствам книги следует отнести и ее борьбу с религиозным морализмом. Автор вовсе не отвергает заповеди; напротив, посвящает им целую часть. Но он последовательно утверждает правильный порядок: Христос не является наградой за успешное нравственное преобразование человека; нравственное преобразование становится плодом соединения со Христом. Здесь книга соприкасается с фундаментальным новозаветным различием между жизнью из благодати и попыткой утвердить себя посредством собственных достижений. Даже если читатель принадлежит к иной христианской традиции и не разделяет всех православно-исихастских предпосылок автора, эту критику самодостаточной религиозности трудно не признать важной. Баранов постоянно возвращает внимание от духовных «результатов» к Лицу Христа.

При всей высокой оценке именно академическое прочтение требует, однако, различать силу духовной интуиции автора и точность ее концептуального выражения. Баранов пишет как пастырь и мистагог, а не как систематический богослов. Его фразы нередко намеренно гиперболичны. Поэтому их нельзя автоматически превращать в догматические формулы. Выше уже отмечалась проблема выражения о новом умирании Христа за новые грехи. Подобное напряжение возникает и там, где автор противопоставляет «ум» сердцу, человеческую правоту — любви, рассудочное богословие — мистическому опыту. Каждый такой контраст имеет понятную духовную цель: сокрушить самоуверенность дискурсивного разума. Но христианская традиция никогда не требовала выбирать между истиной и любовью или между мышлением и духовностью. Апостольский призыв любить Бога всем разумением столь же библейский, как призыв хранить сердце. Хорошее богословие не является конкурентом молитвы; в лучшем случае оно является одним из ее дисциплинированных выражений.

Особого уточнения заслуживает межрелигиозная полемика автора. Намерение Баранова вполне понятно и пастырски оправданно: он обращается к современным людям, которых привлекают медитативные практики Востока, и хочет показать, что христианство обладает собственной глубокой созерцательной традицией. Но его изображения буддизма временами оказываются слишком схематичными. Буддийские школы чрезвычайно разнообразны, и описание их как простого движения к безличному космосу едва ли выдерживает религиоведческий анализ. Сравнение было бы убедительнее, если бы различие проводилось на более точном уровне: между христианским учением о Творце и творении, личностным характером общения с Богом, христологией и благодатным обожением, с одной стороны, и специфическими антропологиями и сотериологиями разных буддийских традиций — с другой. Апологетика становится сильнее, когда справедливо описывает оппонента.

Некоторые пастырские решения автора также лучше читать как плод рассуждения в конкретной ситуации, а не как универсальные нормы. Особенно это относится к рассуждению о правоте, умолчании и сохранении мира. Баранов совершенно справедливо видит, как легко требование правды может становиться маской мести или самолюбия. Но существует и противоположная опасность: язык смирения и мира иногда используется в религиозных сообществах для замалчивания реальной несправедливости, манипуляции или насилия. Жертве нельзя просто предложить отказаться от своей «правды», чтобы не нарушать внешний мир. Библейское понятие мира гораздо глубже отсутствия конфликта; оно включает правду, справедливость и восстановление нарушенных отношений. В этом отношении книга выиграла бы от более ясного различения самоправедности, которую действительно необходимо отвергать, и справедливости, защищать которую иногда является нравственным долгом.

Подобная осторожность нужна и при чтении мистических страниц. Баранов неоднократно предостерегает от фантазии, искусственного возбуждения чувств и попытки форсировать духовные состояния, что следует считать важным признаком трезвости его подхода. Тем не менее современный читатель, не укорененный в церковной жизни и не имеющий опытного духовного руководства, способен увлечься именно описаниями необычного опыта. Христианская аскетическая традиция всегда знала опасность прелести — принятия психологического или даже патологического переживания за откровение свыше. Поэтому книга особенно плодотворна не как автономное руководство по мистической практике, а как приглашение к молитвенной жизни, которое следует читать вместе с Писанием, классическим наследием христианской аскетики и в контексте живой церковной общины.

Круг потенциальных читателей «Лети высоко!» поэтому достаточно широк, но польза для разных групп будет неодинаковой. Человеку, уставшему от формальной религиозности, книга способна заново открыть личностную природу веры. Тому, кто воспринимает молитву главным образом как перечень просьб, она показывает молитву как пребывание перед Богом. Студенту богословия она дает интересный пример современного опытного богословия и одновременно прекрасный материал для упражнения в различении между духовной метафорой и строго догматическим утверждением. Пастырю она полезна многочисленными наблюдениями о тщеславии, обиде, отчаянии, страхе и ложной правоте. Читателю, интересующемуся исихазмом, книга способна снять представление, будто умная молитва принадлежит исключительно древней монашеской культуре. Но именно начинающему читателю не стоит воспринимать ее как единственное или исчерпывающее введение в православную антропологию и мистику: систематического изложения здесь сознательно нет.

Для евангельского читателя книга может оказаться особенно интересной в тех местах, где культурная дистанция между православной и протестантской традициями неожиданно уменьшается. Радикальная зависимость от Христа, недоверие к спасительной силе собственной нравственности, понимание молитвы как личного общения, борьба с самооправданием, серьезное отношение к Кресту, необходимость внутренней реальности веры вместо одной внешней религиозности — все это имеет очевидный общехристианский резонанс. Одновременно именно евангельское чтение естественным образом поставит вопросы о соотношении мистического опыта со Словом Божиим, о достаточности единократной жертвы Христа, о нормативности индивидуальных духовных переживаний и о необходимости проверять их ясным библейским откровением. Такой диалог не обесценивает книгу; напротив, он позволяет использовать ее по-настоящему богословски, а не только назидательно.

Литературная форма «Лети высоко!» одновременно является достоинством и ограничением книги. Короткие главы, афористичные формулы, яркие автобиографические сцены и неожиданные аналогии делают текст легко читаемым и запоминающимся. Именно поэтому отдельные мысли Баранова остаются с читателем дольше, чем страницы гораздо более фундаментальных учебников. Но сборное происхождение материала приводит к повторениям; одни и те же темы Христа, сердца, мягкости, недоверия к себе и молитвы возвращаются многократно. В академическом трактате это выглядело бы недостатком структуры, однако здесь повторение играет почти аскетическую функцию: автор не столько сообщает новую информацию, сколько методично возвращает рассеянное внимание читателя к одному центру. Проблема начинается лишь тогда, когда афоризм претендует заменить необходимое разграничение понятий. Тогда литературная сила формулы оказывается больше ее богословской точности.

В конечном счете «Лети высоко! Жизнь как молитва» следует оценивать не как учебник догматики и не как систематическое исследование исихазма, а как современное свидетельство о возможности христоцентричной молитвенной жизни. Главный богословский вопрос книги не «что человек знает о Боге?», а «может ли Бог стать действительной реальностью человеческого существования здесь и сейчас?». Ответ Баранова однозначен: христианство существует только там, где Христос перестает быть предметом разговора и становится Собеседником, где заповедь перестает быть внешним законом и становится формой новой жизни, где молитва перестает быть эпизодом и постепенно превращается в способ бытия. В своей лучшей части книга убедительно показывает, что смирение не уничтожает человека, а освобождает его от тирании собственного образа; покаяние не замыкает его на грехе, а поворачивает к Христу; память о смерти не делает жизнь мрачной, а очищает ее от мелочности; а обожение является не бегством из человеческого, а исполнением первоначального Божьего замысла о человеке.

Именно поэтому название «Лети высоко!» после прочтения перестает восприниматься как красивый духовный лозунг. «Высота» у Баранова парадоксальна: человек поднимается не благодаря культивированию собственной исключительности, а через отказ от самодостаточности; получает крылья не тогда, когда убеждается в собственной силе, а когда перестает делать ее последним основанием жизни. Эта логика глубоко христианская: путь вверх проходит вниз, к смирению; жизнь обретается через умирание; свобода — через зависимость от Христа; величие — через служение. Именно здесь книга оказывается наиболее убедительной. Ее спорные богословские формулировки требуют обсуждения, некоторые межрелигиозные и пастырские обобщения — уточнения, а эмоционально сильные мистические утверждения — проверки Писанием и церковным рассуждением. Но эти ограничения не уничтожают главного достоинства труда. Баранов написал книгу, которая не позволяет читателю долго оставаться внешним наблюдателем духовной жизни. Она постоянно возвращает вопрос к нему самому: можно бесконечно изучать молитву, спорить о мистике, читать отцов, обсуждать Христа и защищать правильное богословие — но встречаю ли я Самого Христа? В этом вопросе заключается и сильнейший вызов книги, и причина, по которой она заслуживает внимательного, вдумчивого и одновременно критического чтения.