Барбер - Откровение

Книга Г. Г. Барбера «Откровение» представляет собой не академический построчный комментарий на Апокалипсис Иоанна, а тщательно выстроенный цикл из десяти проповедей, последовательно проводящих читателя от первой главы Откровения к заключительным картинам нового неба, новой земли и Нового Иерусалима. Уже само жанровое обозначение книги — «Серия проповедей» — принципиально важно для ее правильной оценки: автор не ставит перед собой задачу обсуждать весь спектр экзегетических вариантов, подробно разбирать греческий текст или реконструировать исторический фон семи малоазийских церквей. Его задача пастырская и миссионерская: вернуть Апокалипсис обычному христианину как книгу о Христе, о конечной победе Бога и о надежде Церкви. Структура книги это подтверждает: десять глав ведут от вопроса о пренебрежении Откровением через учение о Церкви, небесном поклонении, Агнце и снятии печатей к скорби, антихристу, суду над человеческими системами, тысячелетнему царству и, наконец, вечному дому искупленных. В богословском отношении перед нами выраженно консервативное евангельское истолкование, принадлежащее к футуристическому и премилленаристскому направлению, причем последовательность событий у Барбера отчетливо напоминает классический диспенсационалистский сценарий: восхищение Церкви предшествует великой скорби, затем появляется антихрист, наступают семь лет кризиса, Христос возвращается во славе, устанавливает тысячелетнее царство, после чего следует окончательный суд и вечное состояние.

Исторический контекст книги приходится восстанавливать преимущественно по самому тексту, поскольку автор не предлагает развернутой автобиографической справки. Тем не менее контекст проступает весьма отчетливо. Барбер говорит из среды североамериканского евангельского протестантизма, неоднократно обращаясь к канадским реалиям, вспоминая Виннипег и Манитобу, реагируя на споры вокруг современных форм богослужения, движения «Появляющаяся церковь», межрелигиозного диалога, глобализма, мировых экономических кризисов и попыток представить Царство Божие как результат социального прогресса. Особенно его тревожит та разновидность христианства, которая, по его мнению, вытеснила из проповеди темы греха, покаяния, Креста, суда и Второго пришествия, заменив их терапевтическим оптимизмом и проектами преобразования нынешнего мира. Поэтому книга является не просто истолкованием Апокалипсиса, но и полемическим выступлением против определенных тенденций современного западного христианства. Автор убежден, что Церковь теряет духовную остроту именно тогда, когда перестает жить эсхатологическим ожиданием. Его главная проблема сформулирована с первых страниц: Откровение либо избегают как непонятную книгу, либо превращают в поле для сенсационных спекуляций. Сам Барбер хочет пройти между этими крайностями, утверждая одновременно понятность книги и необходимость читать ее прежде всего как свидетельство об Иисусе Христе.

Именно здесь находится ключ ко всей аргументации Барбера. Он решительно возражает против чтения Апокалипсиса, при котором антихрист, начертание зверя или Армагеддон становятся центром внимания. «Это ОТКРОВЕНИЕ ИИСУСА ХРИСТА», — подчеркивает он, после чего делает вывод: «Иисус — главное действующее лицо книги». Эта формула не является случайной риторической фразой, а организует всю книгу. Барбер рассматривает суды не как самостоятельную тему божественного гнева, а как этап устранения тех сил, которые препятствуют царствованию Христа; небесное поклонение — как признание достоинства Христа; эсхатологическую войну — как окончательное ниспровержение узурпаторов; новый мир — как пространство непосредственного царствования Бога и Агнца. Поэтому при всей обильной апокалиптической образности книга Барбера по существу христологична. Ее фундаментальная мысль состоит в том, что Христос, некогда униженный, отвергнутый и распятый, будет явлен как тот, кем Он всегда являлся в действительности: Господом истории и законным Царем творения.

Метод автора при этом прост и чрезвычайно характерен для евангельской проповеди XX века. Барбер читает Откровение синхронно со всей Библией, постоянно привлекая Даниила, Псалмы, Евангелия, Первое послание к Коринфянам, Первое послание к Фессалоникийцам, Второе послание Петра и другие тексты. Апокалиптические символы он стремится истолковывать с помощью других мест Писания и потому утверждает, что «Откровение Иоанна Богослова — книга ясная и простая» и что «все её символы трактуются в других книгах Библии». В этом проявляется сильная каноническая интуиция автора: последняя книга Библии должна читаться в свете всего предшествующего библейского откровения. Однако именно здесь же возникает одно из главных напряжений труда: Барбер иногда принимает собственное истолкование символа за самоочевидное значение символа и потому не всегда отделяет то, что прямо говорит текст, от того, что выводится из определенной эсхатологической системы.

Первая глава, «Самая отвергаемая книга Библии», играет программную роль. Барбер защищает необходимость чтения Апокалипсиса сразу на двух фронтах. С одной стороны, он выступает против тех, кто считает книгу устаревшей, мрачной или принадлежащей лишь к миру древней апокалиптики; с другой — против любителей вычислять даты и строить сенсационные теории. Его аргумент пастырски убедителен: если Бог обещает благословение читающему и соблюдающему написанное в книге, то невозможно предполагать, будто ее содержание принципиально недоступно Церкви. Еще важнее то, что Барбер здесь же устанавливает эсхатологическую перспективу всей книги: царства людей непременно уступят место Царству Бога, а Тот, Кто «был распят в бессилии», будет царствовать «в могуществе». Апокалипсис оказывается для него прежде всего лекарством против исторического пессимизма и одновременно против секулярного оптимизма. История не движется к спасению благодаря внутренним ресурсам человечества, но она и не движется бесцельно к катастрофе: ее завершение находится в руках воскресшего Христа.

Во второй главе, «Христос возлюбил Церковь», центр тяжести перемещается к первым трем главам Откровения. Барбер предлагает читателю увидеть Христа таким, каков Он ныне, увидеть Церковь такой, какой ее задумал Христос, и увидеть конкретную церковь глазами Самого Господа. Это один из наиболее духовно сильных разделов книги. Особенно выразительно автор противопоставляет сентиментальный образ «удобного» Иисуса библейскому образу прославленного Господа, перед которым Иоанн падает как мертвый. Иисус для Барбера — не приятель и не религиозный помощник человека, но «Святый», достойный поклонения ангелов и всей твари. Отсюда он выводит критику фамильярного богослужения и призыв заново обрести чувство Божьего величия. Даже там, где риторика автора кажется чрезмерно резкой, богословская интуиция заслуживает серьезного внимания: христология неизбежно формирует литургию. Если воскресший Христос действительно есть Господь славы, богослужение не может быть построено так, словно собрание верующих является прежде всего пространством самовыражения человека.

Эта же глава переводит христологию в экклезиологию. Семь светильников для Барбера становятся образом предназначения Церкви быть носителем света, а семь звезд — образом пастырей, находящихся в руке Христа. Далее послания семи церквам превращаются в универсальную диагностику церковной жизни: Ефес говорит о правильном учении без первой любви, Смирна — о верности в страдании, Пергам — о компромиссе с миром, Сардис — о внешней репутации без внутренней жизни, Филадельфия — о верности, а Лаодикия — о самодовольном благополучии при духовной нищете. Один из постоянных приемов Барбера заключается в том, что он не позволяет читателю оставить пророчество в будущем: вопрос «Что произойдет?» неизменно превращается у него в вопрос «Что это говорит обо мне и моей церкви сейчас?». Благодаря этому книга сохраняет проповедническую силу даже для читателя, не разделяющего всех ее эсхатологических построений.

Третья глава, «На что похож Рай?», посвящена Откровению 4. Барбер создает картину небесного престола, двадцати четырех старцев, радуги, стеклянного моря, живых существ и семи светильников. Его толкование двадцати четырех старцев как представителей ветхозаветных и новозаветных святых соответствует одной из распространенных евангельских интерпретаций. Белые одежды он связывает с вмененной праведностью Христа, венцы — с царственным достоинством искупленных, радугу — с верностью Бога завету, море — с совершенным покоем. В этой главе ярко проявляется способность Барбера превращать символический текст в пастырское утешение. Рай у него — не абстрактная область посмертного существования, а пространство поклонения, победы, мира и непосредственной близости к Богу. Характерная фраза автора — «Мы с Вами были задуманы для вечности. Мы — не просто земные жители» — показывает, насколько глубоко его эсхатология связана с антропологией: человеческая неудовлетворенность настоящим миром объясняется тем, что конечная цель человека превосходит настоящее творение в его падшем состоянии.

Четвертая глава, «Узрите же, святые, зрелище славное», является богословским центром книги, потому что посвящена пятой главе Откровения и достоинству Агнца. Барбер строит сильное противопоставление между Вифлеемом и небесным престолом. В Вифлееме Сын Божий пришел незамеченным; на Голгофе Его увенчали терном; в Откровении 5 вся вселенная признает Его достоинство. Исключительно важна мысль автора о том, что право Христа царствовать связано с Его искупительной смертью. «Его притязания на трон основываются на Его ИСКУПИТЕЛЬНОЙ ЖЕРТВЕ НА КРЕСТЕ!» — пишет Барбер. Здесь эсхатология укоренена не просто во всемогуществе Бога, но в крестной христологии. Царствующий в Апокалипсисе — именно закланный Агнец. Победа достигается не вопреки кресту, а через крест; достоинство Царя заключается в том, что Он искупил людей Своей кровью. Финальное возвращение Христа Барбер поэтому называет «коронацией», тогда как Его первое пришествие было лишь прелюдией. Это один из наиболее удачных богословских акцентов всей книги.

Пятая глава, «Снятие печатей», открывает тему суда. Автор исходит из драматургии Откровения: если Агнец законно принимает власть над миром, узурпирующие эту власть структуры должны быть устранены. Так объясняются печати, трубы и чаши. Суд становится обратной стороной установления праведного царства. Барбер проводит широкую библейскую дугу от Бытия к Откровению: первая книга Библии показывает превращение совершенного мира в падший, последняя — очищение падшего мира и возвращение праведности. Его антропология при этом весьма трезва: история человечества, несмотря на технологический и культурный прогресс, остается историей насилия, высокомерия и неспособности человека окончательно исцелить собственную природу. Именно на этом фоне автор разворачивает футуристическую схему семилетней скорби и подчеркивает евангелизационную срочность настоящего времени. Бог долго терпит, но терпение не должно быть превращено в аргумент против будущего суда. Глава заканчивается не каталогом бедствий, а призывом искать Господа, пока дверь спасения открыта.

Шестая глава, «Ночь грядёт, а за нею день», фактически суммирует первую половину книги и развернуто представляет фигуру антихриста. Здесь наиболее ясно проступает диспенсационалистская схема Барбера. Он объединяет Даниила, Матфея 24, 2 Фессалоникийцам и Откровение в единую последовательность: мировой кризис, появление харизматического лидера, мирное соглашение с Израилем на семь лет, нарушение этого соглашения после трех с половиной лет, период беспрецедентной скорби, затем возвращение Христа, уничтожение антихриста, связывание сатаны и царствование святых. Пастырская цель Барбера, однако, остается прежней: антихрист не должен затмить Христа. Даже в наиболее апокалиптической части книги он повторяет, что послание Откровения есть не человеконенавистническая угроза, а «блаженная надежда», потому что после бури наступит Божье утро.

Седьмая глава, «Мир после восхищения церкви», делает эту схему еще более определенной. Барбер прямо утверждает, что Откровение 5–12 описывает время после восхищения Церкви, тогда как главы 13–19 подробнее раскрывают участников событий великой скорби. Богословским нервом главы становится противопоставление двух путей, которое автор символически связывает с Каином и Авелем. Каин представляет человеческую попытку приблизиться к Богу собственным трудом, Авель — путь искупительной жертвы. Для Барбера история религии в конечном счете сводится к альтернативе самоспасения и благодати. Эта мысль в своей евангельской основе сильна: человеческая проблема действительно глубже отдельных политических или культурных обстоятельств, а Евангелие утверждает невозможность самоспасения. Однако риторическая формула «две религии» настолько широка, что местами стирает важные различия между религиозными традициями и даже между различными формами номинального и исторического христианства. То, что в проповеди действует как резкая духовная антитеза, в академическом богословском анализе требует значительно большей дифференциации.

Восьмая глава, «Приготовьте путь Господу», обращается к Откровению 17–20. Барбер последовательно рассматривает суд над «блудницей», падение Вавилона, две вечери Откровения 19 и воскресение мертвых. Блудницу он интерпретирует как будущую объединенную систему ложной религии, Вавилон — как эксплуататорскую мировую экономическую систему. Особенно характерна социальная сторона его эсхатологии. Автор способен резко критиковать не только коммунизм или социализм, но и капитализм, если экономическая система превращает человеческую личность в товар и обогащает меньшинство ценой страданий большинства. Здесь видно, что Барбер вовсе не проповедует простой политический консерватизм, в котором существующий западный порядок автоматически отождествляется с добром. Перед судом Бога, согласно его мысли, окажутся все человеческие системы, если они основаны на жадности, эксплуатации или идолопоклонстве.

Тема смерти в той же главе приобретает особенно сильное пастырское звучание. Откровение 20 становится для Барбера свидетельством «смерти смерти». Он учит о трех этапах воскресения: сначала воскресают умершие во Христе при восхищении Церкви, затем мученики периода антихриста, а после тысячелетнего царства — остальные умершие для суда у великого белого престола. Какими бы спорными ни были детали этой схемы, утверждаемая автором центральная христианская истина несомненна: смерть не обладает последним словом. Особенно удачна его формула «Смерть — узурпатор Божьего мира… СМЕРТЬ ДОЛЖНА УМЕРЕТЬ!». Здесь эсхатология перестает быть схемой будущих событий и становится ответом на один из самых глубоких человеческих страхов.

Девятая глава, «Рай на земле», начинается неожиданно — с вопроса о природе Писания. Барбер понимает, что буквальность его чтения заключительных глав Откровения зависит от более фундаментальной доктрины Библии. Поэтому он утверждает полную богодухновенность и достоверность Писания и противопоставляет понимание Библии как Божьего Слова представлению о ней как о человеческом религиозном документе. Его формула предельно категорична: «БОГ ПОДРАЗУМЕВАЕТ ТО, ЧТО ОН ГОВОРИТ, И ГОВОРИТ ТО, ЧТО ОН ПОДРАЗУМЕВАЕТ». На этой основе он читает Новый Иерусалим как реальность будущего мира, а не просто как духовную метафору. Стены означают безопасность, основания — прочность, отсутствие храма — непосредственное присутствие Бога. Самая прекрасная богословская мысль этой главы звучит в связи с отсутствием храма: «САМ ГОРОД ЯВЛЯЕТСЯ ХРАМОМ. ГЛАВНАЯ ЗАДАЧА НЕБЕС — ПРОСЛАВЛЕНИЕ БОГА». В этом месте Барбер выходит за рамки популярной картины неба как пространства личного счастья и возвращает эсхатологию к ее подлинно теоцентрическому центру.

Последняя глава, «Ваш вечный дом», завершает книгу Откровением 22 и одновременно подводит итог всему библейскому повествованию. Конфликт завершен, сатана лишен власти, смерть побеждена, проклятие снято, древо жизни возвращено человечеству. Автор воспринимает Откровение 22 как окончательный ответ Бога на трагедию Бытия 3. Особенно значимо, что вечная жизнь у Барбера имеет не только отрицательные характеристики — отсутствие слез, смерти и проклятия, — но и положительный центр: «узрят лице Его». Новый мир велик именно потому, что в нем Бог непосредственно пребывает со Своим народом. В конце книги появляется личная нота: Барбер вспоминает своего деда, проповедовавшего среди первых поселенцев Западной Канады, и собственное обещание продолжать возвещать то же Евангелие. Благодаря этому эсхатология связывается с преемственностью веры поколений: надежда его родителей и предков оказывается той же надеждой, которой живет Церковь сегодня.

Особенно интересна заключительная работа автора с Откровением 22:14. Используемый им текст говорит о соблюдающих заповеди как имеющих право на древо жизни. Барбер категорически отказывается понимать это как спасение делами и обращается к Павлу: оправдание дается верой, делами закона не оправдается никакая плоть. Затем он объясняет упомянутые заповеди как евангельские призывы Христа: уверовать, прийти, принять, призвать. Богословское намерение совершенно ясно и соответствует всей сотериологии книги: спасение основывается исключительно на Христе и Его искупительной крови. Вместе с тем академический комментарий должен был бы здесь обратить внимание и на текстологический вопрос: в рукописной традиции Откровения 22:14 имеется известный вариант между чтением «исполняющие Его заповеди» и чтением «омывающие одежды свои». Барбер этого не обсуждает, поскольку пишет проповедь, а не критическое исследование текста. Но именно подобные места показывают пределы его метода: когда возникает напряжение между переводом и богословской системой, автор чаще решает его путем гармонизации, а не путем историко-текстологического анализа.

Главная аудитория книги поэтому определяется достаточно легко. Наибольшую пользу из нее извлекут пасторы, проповедники, руководители домашних групп и миряне, которым нужен доступный вход в богословие Откровения без сложного аппарата академических комментариев. Особенно полезной книга может оказаться для верующих, у которых Апокалипсис ассоциируется исключительно с печатями, зверями, войнами и загадочными числами: Барбер настойчиво возвращает внимание к Христу, поклонению, искуплению и христианской надежде. Для начинающего студента богословия книга также представляет ценность как яркий образец традиционного консервативного футуристического чтения Апокалипсиса. Однако использовать ее как единственный учебник по книге Откровения было бы неразумно. Студенту необходимы другие комментарии, представляющие историко-грамматический анализ, апокалиптический жанр, интертекстуальность с Ветхим Заветом, а также претеристские, идеалистические, амилленаристские и историко-премилленаристские интерпретации. Именно в диалоге с ними станет видна как сила, так и специфика Барберовой позиции.

Сильнейшей стороной труда остается его последовательная христоцентричность. Многие популярные книги об Откровении действительно превращают Апокалипсис в справочник будущих бедствий, технологий, политических союзов и предполагаемых современных исполнений пророчества. Барбер сопротивляется этому искушению гораздо успешнее, чем может показаться при первом взгляде на его футуристическую схему. Он многократно напоминает, что антихрист — лишь второстепенная фигура, тогда как главным действующим лицом является Христос. Более того, его Христос не просто могущественный небесный Воитель, но закланный Агнец, получающий царство именно как Искупитель. В этом заключается богословская глубина книги: власть Христа не отделена от Его жертвенной любви. Трон и крест принадлежат одной и той же христологии.

Вторым достоинством является органичное соединение эсхатологии и духовной жизни. Барбер не позволяет читателю удовлетвориться построением календаря последних событий. Семь церквей заставляют спросить о состоянии собственной общины; небесное поклонение — о благоговении в богослужении; суд — о покаянии; вечность — о системе земных ценностей; Второе пришествие — о готовности к встрече со Христом. В этом смысле книга значительно более библейская по духу, чем некоторые технически подробные пророческие схемы. Новый Завет почти всегда использует эсхатологию этически: поскольку Господь придет, Церковь должна бодрствовать, святиться, свидетельствовать, терпеть и надеяться. Именно так поступает и Барбер.

Третья сильная сторона — ясная сотериология. Через всю книгу проходит убеждение, что человек не спасает себя сам, что религиозные заслуги и нравственные достижения не могут заменить искупительную смерть Христа, что праведность верующего имеет основание во Христе. Эта линия особенно значительна потому, что она соединяет начало и конец книги: Агнец достоин открыть книгу потому, что был заклан, а человек входит в вечный город не благодаря собственной безгрешности, но благодаря спасению, данному во Христе. В эпоху, когда эсхатологическая проповедь иногда становится настолько увлеченной политикой и хронологией, что Евангелие отступает на второй план, Барбер сохраняет правильный приоритет.

Но серьезная рецензия не должна обходить слабые стороны книги. Наиболее существенная из них связана с недостаточным разграничением текста Откровения и конкретной футуристической системы его истолкования. Предвосхищенческое восхищение Церкви, семилетняя скорбь, договор антихриста с Израилем, его нарушение через три с половиной года и трехступенчатая схема воскресения представлены почти как очевидное содержание самого Апокалипсиса. Между тем каждый из этих элементов требует отдельной экзегетической аргументации. Откровение не говорит прямо, что восхищение произошло между третьей и четвертой главами; семилетний период выводится прежде всего из определенного прочтения Даниила 9; вопрос об отношении «седьмин» Даниила к Апокалипсису обсуждается в богословской традиции весьма широко. Даже среди исповедующих полную богодухновенность и авторитет Библии существуют исторический премилленаризм, амилленаризм и другие варианты, не принимающие предложенную Барбером последовательность. Поэтому читателю важно отличать непогрешимость Писания, которую исповедует автор, от непогрешимости конкретной схемы, которую Писание само не обещает ни одному толкователю.

Подобная проблема возникает в символических толкованиях. Двадцать четыре старца действительно могут символизировать полноту народа Божьего, но утверждение, что они несомненно представляют двенадцать колен и двенадцать апостолов, требует доказательства. Стеклянное море может говорить о покое, чистоте или небесной трансцендентности; радуга явно напоминает Бытие и Божью заветную верность, но называние ее непосредственно «заветом благодати» уже несет в себе элементы систематической богословской интерпретации. Еще менее очевидно истолкование семи светильников перед престолом как свидетельства того, что «богословие Святого Духа совершенно». Сам Апокалипсис говорит о «семи духах Божиих», и большинство толкователей рассматривают это как символ полноты Духа, возможно на фоне Исайи 11 или Захарии, но переход от этого символа к формуле о «совершенном богословии Святого Духа» представляет собой скорее гомилетическую ассоциацию, чем экзегетический вывод.

Еще большего внимания требует полемическая риторика книги. Барбер способен писать с пророческой силой, но иногда сила переходит в чрезмерное упрощение. Его рассуждения о «ложных религиях», глобальном религиозном объединении и мировом правительстве временами звучат так, словно конкретные современные культурные процессы уже прямо обозначены в апокалиптических символах. Особенно рискованно превращать «Вавилон» и «блудницу» в почти непосредственные обозначения будущих институций, не обсуждая первоначальное значение этих образов для христиан I века и их очевидные связи с Римом, имперской властью, экономикой и идолопоклонством. Апокалиптические символы обладают способностью обращаться сразу к нескольким уровням истории именно потому, что они богословски глубже любого одного современного соответствия. Когда же интерпретатор слишком быстро называет конкретный современный эквивалент, книга Откровения рискует оказаться привязанной к поколению самого толкователя.

С этим связан и общий недостаток исторического измерения. Семь церквей Барбер успешно использует пастырски, однако сравнительно мало говорит об их реальной социально-политической среде. Аналогично почти не раскрывается значение имперского культа, экономической зависимости от языческих гильдий, римской пропаганды «мира и безопасности», ветхозаветных аллюзий и жанра еврейско-христианской апокалиптики. Между тем именно этот фон сделал бы многие тезисы Барбера еще сильнее. Противостояние Агнца и зверя — не просто календарь конца мира, но радикальное разоблачение всякой земной власти, которая требует того поклонения, которое принадлежит одному Богу. Вавилон — не только будущая коммерческая система, но постоянный библейский образ цивилизации, превращающей богатство, власть и роскошь в идола. Такое расширение перспективы избавило бы книгу от некоторых спорных привязок, не ослабляя ее эсхатологической серьезности.

Определенной корректировки требует также тезис автора о «простоте» Апокалипсиса. Барбер прав в одном фундаментальном смысле: центральное послание книги действительно ясно. Бог царствует; Агнец победил; силы зла будут осуждены; святые призваны к верности; Христос придет; окончательное будущее принадлежит Богу. Для понимания этого не требуется тайный код. Но из ясности центрального послания не следует простота каждого символа и каждой хронологической детали. Откровение сознательно построено как сложнейшее произведение, насыщенное Данилом, Иезекиилем, Исайей, Захарией, Исходом, Псалмами и другими ветхозаветными текстами. Оно одновременно пророчество, послание семи реальным церквам и апокалипсис. Поэтому зрелое чтение должно соединять уверенность в понятности его главного богословского свидетельства со смирением перед сложностью отдельных образов.

Наконец, чрезмерная уверенность Барбера в непосредственной близости определенных событий местами делает книгу зависимой от исторического момента ее написания. Экономические потрясения, разговоры о мировом правительстве, технологические способы контроля торговли и конкретные политические кризисы легко воспринимаются каждым поколением как окончательные признаки конца. Церковь уже не раз ошибалась, отождествляя собственный кризис с последней фазой истории. Новозаветное ожидание пришествия Христа действительно должно быть живым и постоянным, однако оно отличается от утверждения, будто конкретная газетная ситуация позволяет уверенно расположить себя на последних сантиметрах пророческой шкалы. Сам Барбер мудро оговаривает: «Я не пророк», но некоторые дальнейшие формулировки звучат гораздо увереннее, чем позволяет исторический опыт Церкви.

Несмотря на эти замечания, «Откровение» Г. Г. Барбера заслуживает серьезного внимания именно как проповедническая, а не академическая книга. Ее следует читать не вместо крупных комментариев на Апокалипсис, а рядом с ними. В своей собственной жанровой задаче она обладает несомненной силой. Барбер умеет показать, что последняя книга Библии была дана не для удовлетворения любопытства о будущем, но для верности в настоящем. Он возвращает эсхатологию от сенсаций к поклонению, от страха — к надежде, от антихриста — ко Христу, от политических расчетов — к покаянию, от смерти — к воскресению. Особенно удачным является построение всей книги между двумя образами Христа: сначала Иоанн видит прославленного Господа, посреди светильников исследующего Свою Церковь, затем в центре небесного престола появляется закланный Агнец, а в конце Бог и Агнец становятся вечным светом нового творения. Так эсхатология превращается в христологию, а христология — в основание христианской надежды.

Последние страницы книги поэтому звучат не как окончание сложной пророческой схемы, а как приглашение к вере. Троекратное «Се, гряду скоро» ведет к ответу Церкви: «Ей, гряди, Господи Иисусе». В этом заключении Барбер достигает того, что составляет подлинную цель всякого христианского толкования Апокалипсиса. Правильно прочитанная книга Откровения должна не породить самоуверенного специалиста по пророческим датам, а сформировать верующего, который глубже поклоняется Агнцу, серьезнее относится к святости, мужественнее переносит страдание, меньше доверяет преходящим царствам мира и тверже надеется на исполнение Божьих обетований. В деталях Барбер нередко говорит больше, чем с несомненностью позволяет сказать сам текст, однако в самом центре он слышит Откровение верно: история принадлежит не зверю, не Вавилону, не смерти и не человеческому прогрессу. Последнее слово принадлежит Богу и Агнцу. Именно поэтому его книга, при необходимости критического чтения отдельных футуристических построений, остается содержательным, страстным и пастырски полезным свидетельством о той «твёрдой и непоколебимой надежде», которой завершается как труд Барбера, так и сама последняя книга христианского канона.