Барбер - Послание к Евреям

Книга Г. Г. Барбера «Послание к Евреям» представляет собой не академический комментарий в строгом смысле этого слова, а последовательный цикл из тринадцати проповедей, каждая из которых посвящена одной главе Послания к Евреям и формулирует ее содержание в виде жизненно важного вопроса. Уже оглавление показывает замысел автора: первая глава отвечает на вопрос «Кто такой Иисус?», вторая — «Кто такой человек?», третья — «Есть ли другой путь?», четвертая — «Зачем я на этой земле?», далее следуют вопросы об уникальности Христа, уверенности христианина, достаточности Христа, Его нынешнем служении, возможности что-либо добавить к Его жертве, воплощении, природе веры, испытаниях и, наконец, о том, как должен жить христианин. Тем самым Барбер превращает сложное богословие Послания к Евреям в серию экзистенциальных вопросов. Это одновременно определяет и главное достоинство книги, и ее основной методологический предел. Перед нами не попытка реконструировать первоначальную композицию Послания, провести лексический анализ греческого текста или вступить в дискуссию с современной библеистикой, а сознательно проповедническое чтение, цель которого состоит в том, чтобы каждую главу древнего текста поставить непосредственно перед современным слушателем и заставить его принять решение перед лицом Иисуса Христа.

Исторический контекст Послания к Евреям Барбер понимает прежде всего как ситуацию верующих, испытывающих давление и соблазн отступления. Он прямо характеризует адресатов как «гонимую раннеапостольскую Церковь», члены которой были лишены привычных социальных преимуществ и потому могли испытывать желание вернуться к прежней жизни ради временного облегчения. Главную цель Послания он видит в напоминании этим людям об их несравненно больших богатствах во Христе. В более широком библеистическом контексте такое прочтение в основном соответствует несомненному пастырскому характеру Послания: его адресаты действительно пережили страдания, лишение имущества и общественное давление и теперь нуждались в призыве к стойкости. Однако конкретная реконструкция их социального положения остается предметом научной дискуссии, как и точная дата, место написания и авторство книги. Барбер не занимается этими вопросами систематически и однажды даже говорит об «апостоле Павле» как о говорящем в четвертой главе, тем самым отражая традиционное церковное представление об авторстве, которое сегодня большинством исследователей не принимается как доказанное. Для понимания самой книги Барбера это существенно: он пишет не как исследователь истории формирования новозаветного канона, а как евангельский проповедник, для которого богодухновенность, безошибочность Писания, исключительность Христа и необходимость личного обращения представляют собой исходные предпосылки, а не вопросы для обсуждения.

Не менее важен современный контекст самих проповедей. Автор неоднократно говорит о телевизионном служении, противопоставляет христианское исповедание господствующему религиозному плюрализму и обращается к обществу, которое он воспринимает как постхристианское. В первой главе он подчеркивает, что его служение выступает «в защиту истинного Библейского христианства» и исповедует безошибочность и авторитет Священного Писания. Позднее он говорит о «пост-христианской эре», в которой люди прекрасно ориентируются в компьютерах и общественных вопросах, но мало знают о Боге. Упоминания канадского контекста также показывают, что перед нами проповеди, рожденные не в академической аудитории, а в пространстве евангелизационного медиаслужения. Отсюда их энергичный тон, постоянные прямые обращения «Вы», риторические вопросы, повторения, выделения заглавными буквами, короткие иллюстрации и практически неизменное движение к призыву уверовать, покаяться, довериться Христу или вновь утвердиться в вере.

Первая глава задает христологическое основание всего цикла. Барбер берет величественное вступление Евр. 1 и превращает его в ответ на вопрос, который считает главным вопросом человеческого существования: «Кто такой Иисус?» Его интересует не исторический Иисус в смысле современной историко-критической реконструкции, а онтологическая и спасительная идентичность Христа. Христос есть Тот, через Кого Бог говорит, через Кого сотворен мир, Кто является сиянием славы Отца, поддерживает все словом силы, совершил очищение грехов, превосходит ангелов и восседает на вечном престоле. Эта высокая христология у Барбера немедленно приобретает полемический смысл: если Иисус действительно Господь, Его нельзя поставить рядом с многочисленными религиозными учителями как одного из нескольких возможных посредников. Яркая формула автора — «ИИСУС остается ГОСПОДОМ, даже если весь мир восстает против Него» — хорошо выражает не только содержание первой проповеди, но и общий тон всего сборника. Здесь вера представлена как признание объективной истины, не зависящей от общественного консенсуса.

Во второй главе центр тяжести переносится от христологии к антропологии. Если первая глава отвечает, Кто такой Христос, то вторая спрашивает, кто такой человек. Барбер противопоставляет библейскую антропологию различным редукционистским пониманиям человека: политическому, материалистическому, экономическому, медийному. Для него достоинство человека невозможно сохранить, если устранить Творца. Если существует Создатель, человек есть Его творение; если существует Законодатель, человек является нравственным существом; если есть Спаситель, человек оказывается любимым, искупленным и предназначенным к вечному благословению. Евр. 2 позволяет ему соединить три положения: человек первоначально увенчан славой и честью, грех разрушил эту первоначальную гармонию, но Христос вошел в человеческую плоть и вкусил смерть ради людей. Поэтому человеческое достоинство оказывается у Барбера не автономным свойством человеческой природы, а следствием творения и искупления: человек велик потому, что создан Богом и стал объектом искупительной любви Бога.

Третья глава формулируется как вопрос об исключительности пути спасения. Исходным библейским образом становится превосходство Христа над Моисеем и предупреждение об израильтянах, которые из-за неверия не вошли в покой. Барбер считывает эту аргументацию как прямое отрицание религиозного плюрализма: Христос не один из нескольких путей, а единственный Посланник и Первосвященник исповедания. Особенно удачно он замечает повторяющееся в третьей главе слово «ныне». Трижды звучащее предостережение «ныне, когда услышите глас Его» становится для проповедника указанием на срочность духовного решения. Экзегетическое наблюдение переходит в евангелизационное применение: вчера уже невозможно изменить, завтра человеку не принадлежит, поэтому день ответа Богу — сегодня. Такая логика характерна для Барбера: почти каждый элемент текста он стремится вывести из сферы отвлеченного знания в область личного решения.

Четвертая проповедь посвящена «покою» Божьему. Барбер спрашивает, зачем человек находится на земле и какова цель христианства, и отвечает словами Евр. 4 о сохраняющемся для народа Божия субботстве. Здесь покой одновременно получает настоящее и эсхатологическое измерение. Он есть мир с Богом уже теперь, но также окончательное прекращение борьбы, страдания, опасности и слез в будущем Божьем присутствии. Важным элементом главы становится противопоставление поколения пустыни и верующих настоящего времени: израильтяне имели обещание, но не вошли в покой из-за неверия; христианину поэтому следует услышать предупреждение и не повторить их ошибку. Барбер соединяет этот мотив с дерзновенным приближением к престолу благодати и тем самым сохраняет важнейшую напряженность самого Послания: серьезность предупреждения не уничтожает уверенности, а уверенность не делает предупреждение ненужным.

Пятая глава у Барбера становится проповедью против духовной незрелости и «поверхностного христианства». Он начинает с замечания о неспособности адресатов принимать твердую пищу и превращает его в диагноз современной церкви. Христос есть совершенный Первосвященник, но проблема заключается в том, что многие верующие остаются духовными младенцами и не способны оценить величие Его служения. Именно здесь риторика автора становится особенно резкой. Он обвиняет современное христианство в нежелании говорить о грехе, покаянии, святости и несении креста, в замене благовестия развлечением и откровения человеческим консультированием. Это один из центральных пастырских нервов книги. Барбер убежден, что низкая христология неизбежно ведет к поверхностному ученичеству: если церковь действительно осознает, Кто есть Христос, она не сможет относиться легкомысленно ни к греху, ни к поклонению, ни к святости.

Шестая глава посвящена одному из самых сложных текстов Послания — предупреждению Евр. 6:4–8. Барбер старается одновременно сохранить серьезность угрозы отступничества и пастырски защитить тревожного верующего от отчаяния. Он настаивает, что текст не относится к человеку, который борется, падает, сомневается и затем возвращается; в качестве примеров приводит Авраама, Моисея, Петра и других восстановленных Богом служителей. В его понимании опасность угрожает упорному, самоуверенному отступнику, который сознательно отвергает свет и делает себя неспособным к покаянию. Однако после грозного предупреждения автор намеренно переносит внимание на Евр. 6:9–20 и образ надежды как якоря души. Настоящий верующий, по Барберу, не должен существовать в хронической неопределенности: его основание находится не в собственных чувствах, а в обетовании, завете и завершенном деле Христа.

В седьмой главе тема уверенности развивается посредством образа первосвященства Христа. Центральным становится Евр. 7:25: Христос «может всегда спасать приходящих чрез Него к Богу», потому что жив вечно и ходатайствует за них. Барбер противопоставляет временность левитского священства совершенству Христова служения. Аароновы священники умирали, их жертвоприношения повторялись, Закон не довел ничего до совершенства, тогда как Христос жив вечно, Его священство постоянно, а Его жертва совершенна и неповторима. Практический итог чрезвычайно характерен для евангельского богословия автора: к кресту нельзя прибавить собственную праведность, ритуал, церковную принадлежность или человеческую заслугу. Спасение зависит от достаточности Христа.

Восьмая глава спрашивает: «Что делает Иисус сейчас?» Автор справедливо замечает, что христианское исповедание не заканчивается воскресением и вознесением: вознесшийся Христос продолжает Свое первосвященническое служение. Он является Ходатаем лучшего завета, основанного на лучших обетованиях, и Барбер связывает этот новый завет с внутренним действием Святого Духа, написанием Божьего закона на сердце и преобразованием человеческой жизни. Вершина этой проповеди выражена почти афористически: «ГОЛГОФА ПОКРЫВАЕТ ВСЕ». Этим автор хочет сказать, что нынешнее небесное служение Христа не восполняет недостаток Голгофы, а гарантирует действенность уже совершенного искупления. Именно здесь, однако, возникают и серьезные экзегетические вопросы, к которым следует вернуться в критической оценке.

Девятая глава наиболее последовательно развивает одну из фундаментальных тем самого Послания — превосходство нового порядка над старым. Земная скиния противопоставлена небесному святилищу, кровь животных — крови Христа, ограниченный доступ — дерзновенному приближению к Богу, повторяемые жертвы — единократному приношению Сына. Для Барбера все это означает невозможность возвращения назад. Особенно характерна его формула: «НУЖНА НЕ РЕЛИГИЯ, А ВЕРА В ТОГО, КТО ЯВЛЯЕТСЯ НАЧАЛЬНИКОМ ВЕЧНОЙ ЖИЗНИ». За этой полемической противоположностью «религии» и «веры» стоит традиционный евангельский акцент: человек оправдывается не произведениями собственных рук и не накоплением заслуг, а принимает совершенное искупление Христово. Поэтому возвращение к системе, в которой человеческие достижения снова становятся основанием принятия Богом, для Барбера означает фактическое отрицание достаточности креста.

Десятую главу автор неожиданно, но весьма выразительно читает как рождественский текст. Его внимание сосредоточено на словах Евр. 10:5 «тело уготовал Мне» и на добровольном послушании Сына: «вот, иду… исполнить волю Твою, Боже». Таким образом, Рождество и Голгофа не разделяются: воплощение с самого начала направлено к жертве. Тело Сына приготовлено для того, чтобы Он мог исполнить волю Отца и принести Себя однажды за грех. В этом христологическом соединении Вифлеема и Голгофы есть настоящая богословская сила. Барбер справедливо сопротивляется сентиментализации Рождества: ясли нельзя понять без креста, а воплощение — без искупительной цели. Из единократности жертвы он затем выводит дерзновение приближаться к Богу, твердость исповедания, взаимное побуждение к любви и надежду на окончательное спасение.

Одиннадцатая глава посвящена вере и является, пожалуй, одной из самых удачных частей книги. Барбер категорически отказывается от понимания веры как интеллектуальной слепоты, психологического самовнушения или магической силы. Его определение, переданное со ссылкой на одного из преподавателей, точно передает собственную позицию автора: «Вера — это доверие Слову ТОГО, Кто уже доказал, что Ему можно доверять». Вера для него есть духовное зрение, позволяющее воспринимать невидимую Божью реальность и поэтому иначе действовать в видимом мире. Особого одобрения заслуживает категорическое отвержение «евангелия процветания». Герои Евр. 11 не все пережили видимую победу: одни побеждали царства и избегали смерти, другие были мучимы, гонимы и убиваемы. Следовательно, величина веры измеряется не количеством полученного здоровья, богатства или успеха, а верностью Богу. Это богословски зрелое и пастырски необходимое утверждение.

Двенадцатая глава продолжает эту линию, отвечая на вопрос об испытаниях. «Книга Евреям — это ПРИЗЫВ ПРОДОЛЖАТЬ ИДТИ», — формулирует Барбер смысл всего послания, связывая его многочисленные увещевания: бояться упустить обещание, стремиться войти в покой, твердо держаться исповедания, приступать с дерзновением, идти к зрелости и поощрять друг друга. Евр. 12:1–3 становится практической кульминацией: окруженные облаком свидетелей, верующие должны свергнуть грех и бремя, с терпением проходить поприще и взирать на Иисуса. Страдание рассматривается не как свидетельство Божьего отсутствия, а как пространство отцовского воспитания, очищения и надежды. Перспектива непоколебимого Царства должна изменить оценку временных бедствий: христианин способен переносить то, что рушится, потому что принадлежит тому, что не может быть поколеблено.

Последняя, тринадцатая глава переводит христологию в этику. Если Христос действительно является совершенным Первосвященником и Посредником вечного завета, возникает неизбежный вопрос: как должен жить человек, исповедующий такого Христа? Барбер выделяет братолюбие, гостеприимство, сострадание, супружескую верность, свободу от сребролюбия, верность духовным наставникам, доктринальную устойчивость, поклонение и добрые дела. Богословским центром он считает Евр. 13:8: Христос неизменен, хотя меняются государства, общественные формы и человеческие вкусы. Это позволяет автору завершить цикл не морализмом, а благодатью. Высокий стандарт христианской жизни достижим не автономным усилием человека, а действием «Бога мира», воскресившего Великого Пастыря овец и способного усовершить верующих для исполнения Своей воли. Последние страницы закономерно возвращают читателя к благодати, которая спасает, сохраняет и приводит к славе.

Именно эта последовательная христоцентричность является главным достоинством книги. Барбер не позволяет читателю превратить Послание к Евреям в коллекцию загадочных рассуждений о Мелхиседеке, древней скинии и жертвоприношениях. Все эти темы постоянно возвращаются к одному центру: кем является Христос, что Он совершил и почему Его достаточно. В результате книга обладает сильным проповедническим единством. Снова и снова автор проводит одну линию: величие личности Христа определяет величие спасения; величие спасения делает отступление трагическим; достаточность жертвы исключает человеческое хвастовство; небесное ходатайство Христа дает уверенность; уверенность рождает стойкость; стойкость выражается в святой жизни. Даже там, где отдельные экзегетические решения вызывают вопросы, общий богословский вектор остается ясно новозаветным и пастырски плодотворным.

Вторым существенным достоинством является сочетание предупреждения и ободрения. Барбер не превращает благодать в дешевое успокоение, но одновременно не хочет погружать чувствительного христианина в отчаяние. Отсюда его постоянное движение между строгими предупреждениями Евр. 3, 6, 10 и 12 и обещаниями покоя, престола благодати, надежного якоря, совершенной жертвы и вечного ходатайства. Особенно полезно, что в одиннадцатой и двенадцатой главах он не отождествляет веру с гарантией благополучия. Вера может проявляться и в избавлении от огня, и в верности внутри огня. Такая перспектива особенно ценна для пастырей и верующих, переживающих болезнь, утрату, давление или длительный период отсутствия видимого ответа на молитву.

Однако именно потому, что книга претендует на изложение Послания к Евреям глава за главой, необходимо достаточно ясно обозначить ее экзегетические слабости. Главная проблема состоит в том, что автор нередко сначала формулирует удобный проповеднический вопрос, а затем подчиняет ему содержание главы. Поэтому его структура весьма запоминаема, но не всегда совпадает со структурой аргумента самого Послания. Например, Евр. 4 оказывается ответом на общий вопрос о «цели христианства», Евр. 5 — рассуждением о том, насколько мы понимаем уникальность Иисуса, а Евр. 10 — преимущественно «рождественской главой». Все эти применения содержат истину, но читателю следует различать смысл текста и плодотворную проповедническую актуализацию текста. Иначе существует опасность принять гомилетическую схему Барбера за собственную литературно-богословскую композицию Послания.

Более серьезна неточность в трактовке Мелхиседека. В пятой главе Барбер связывает отсутствие начала и конца со священством Христа, а в седьмой прямо пишет: «ИИСУС — Мелхиседек». Сам текст Послания выражается осторожнее: Христос является Первосвященником «по чину Мелхиседека» и уподобляется ему, но автор Евреям не утверждает простого личностного тождества Иисуса и царя-священника из Быт. 14. Различие существенно, поскольку аргумент Послания строится на типологии. Мелхиседек функционирует как библейский образ, позволяющий показать священство, не зависящее от левитской родословной. Отождествление типа и его исполнения упрощает сложную типологическую логику Евр. 7.

Еще более проблематично описание нынешнего небесного служения Христа в восьмой главе. Барбер пишет, что Христос «приносит жертвы» в небесном святилище, затем конкретизирует: Он «приносит Свою собственную кровь», и даже говорит, что Его искупительной кровью престол благодати «окропляется сейчас». Такое выражение трудно примирить с центральным акцентом самого Послания на единократности жертвы: Христос вошел во святилище «однажды», однажды принес Себя и, совершив одно приношение за грехи, воссел одесную Бога. Примечательно, что сам Барбер в других главах именно это и подчеркивает. Поэтому более точным было бы говорить не о непрестанном принесении крови, а о непрестанной действенности однажды совершенной жертвы и постоянном ходатайстве воскресшего Первосвященника. Здесь язык книги способен непреднамеренно внушить то самое представление о повторяемости жертвы, против которого автор в других местах энергично выступает.

С этим связан и один историко-конфессиональный недостаток. Критикуя католическую мессу, Барбер утверждает, что католическое понимание предполагает, будто Христос «страдает, проливает кровь и снова умирает каждый раз, когда совершается месса». Такое описание не является точным изложением официального католического учения. Католическое богословие, при всех принципиальных разногласиях с евангельским пониманием Евхаристии, также исповедует историческую единократность крестной смерти и не учит, что Христос физически вновь умирает на каждой мессе; оно говорит о сакраментальном присутствии и неповторимом характере той же жертвы. Критика иной конфессиональной позиции становится убедительнее, когда сначала эта позиция формулируется так, как ее формулируют сами ее сторонники. Для богословского клуба этот эпизод полезен именно как напоминание: конфессиональная убежденность и академическая корректность не должны противопоставляться друг другу.

Подобная осторожность необходима и в десятой главе. Барбер справедливо защищает рождение Христа от Девы как важную христианскую истину, но его аргументация связывает непорочность крови Христа с отсутствием человеческого отца и даже апеллирует к анализу крови как доказательству отцовства. Здесь библейская христология смешивается с сомнительной биологической схемой наследования греха. Православное христианское учение о девственном зачатии не нуждается в гипотезе, будто греховность передается через мужскую кровь, а Евр. 10:5 само по себе не объясняет механизм безгрешности Христа. Безгрешность Сына следует связывать с тайной воплощения, Его личностью и действием Святого Духа, а не с популярной теорией о «неоскверненной крови».

Определенная систематическая напряженность заметна и в шестой главе. Барбер одновременно утверждает возможность человека покаяться, затем уйти от Бога и «умереть духовно», говорит о реально существующем отступничестве, но рядом с этим ссылается на мысль, что некоторые отпавшие никогда по-настоящему Бога не знали, а затем очень сильно подчеркивает абсолютную безопасность настоящего верующего. Пастырский замысел понятен и даже достоин уважения: автор хочет предупредить самонадеянного человека и одновременно утешить сокрушенного. Но богословская модель требует большей точности. Что именно пережили люди Евр. 6:4–6? Были ли они возрожденными верующими, потерявшими спасение, членами заветного сообщества без окончательной веры или людьми, действительно соприкоснувшимися с благодатью, но никогда не пребывавшими в спасительном единении со Христом? Барбер не проводит достаточно последовательного различения этих вариантов. Для популярной проповеди это может быть приемлемо, но для академического изучения потребуются дополнительные комментарии.

Наконец, не все культурные суждения автора обладают одинаковой богословской убедительностью. Когда поверхностность церкви связывается с короткими проповедями, кофе, громкой музыкой или определенными музыкальными стилями, риторическая сила начинает опережать доказательность. В тринадцатой главе свобода от страха перед людьми передается современным выражением «свободен от политкорректности», хотя это уже интерпретационное приложение, а не значение стиха. Вполне возможно иметь богословски поверхностное богослужение с органом и длинной проповедью и, наоборот, глубокое христоцентрическое служение в иной культурной форме. Барбер сильнее всего там, где критикует реальное doctrinalное обеднение — исчезновение греха, покаяния, креста, суда и святости; он менее убедителен там, где конкретные культурные формы почти автоматически становятся признаками отступления.

Поэтому аудиторию книги следует определять достаточно точно. Наибольшую пользу она принесет пасторам, проповедникам, руководителям малых групп и зрелым мирянам, которым нужен живой проповеднический обзор основных богословских тем Послания к Евреям. Она особенно полезна как пример того, как сложный новозаветный текст можно соединять с вопросами современного человека: идентичностью Христа, достоинством личности, исключительностью спасения, уверенностью, страхом отступления, страданием и практической святостью. Для нового верующего книга может стать доступным введением в христологическое богатство Евреям. Для студента богословия она ценна как образец консервативной евангельской гомилетики, но только при условии параллельного использования серьезного экзегетического комментария. Для специалиста книга интересна прежде всего как свидетельство определенного типа англоязычного евангельского проповедничества: библейски насыщенного, полемического, миссионерского, подчеркнуто христоцентрического и ориентированного на немедленный духовный отклик слушателя.

Итоговая оценка труда поэтому должна быть высокой в отношении его пастырской цели и более сдержанной в отношении академической точности. Барбер умеет увидеть в Послании к Евреям то, что иногда теряется в техническом комментарии: это не холодная система ветхозаветной типологии, а страстное «слово увещания» к людям, которые устали, испытывают давление и могут перестать держаться Христа. Его сильнейшие страницы напоминают, что величие Евр. 1–13 заключается не просто в превосходстве нового завета над старым, а в превосходстве Самого Сына, Который говорит Божье окончательное слово, стал причастником нашей плоти, вкусил смерть, вошел за завесу, однажды принес совершенную жертву, живет для ходатайства и ведет Свой народ к непоколебимому Царству. Поэтому даже экзегетические недочеты не уничтожают центрального достоинства книги. Она заставляет читателя не столько обсуждать Послание к Евреям, сколько услышать его как обращенное к себе слово. В этом смысле финальная молитва покаяния, которой завершается сборник, вполне соответствует всей его внутренней логике: автор хочет, чтобы изучение Христа закончилось не информацией о Христе, а поклонением Христу. Если читать книгу именно как цикл проповедей, а не как замену научному комментарию, «Послание к Евреям» Барбера можно рекомендовать как сильный, ревностный и во многих местах глубоко назидательный труд, постоянно возвращающий церковь к центральному исповеданию Послания: христианину не нужен иной Первосвященник, иное искупление или иное основание надежды, потому что совершенное дело и неизменная личность Иисуса Христа достаточны для спасения, стойкости и окончательного вхождения в Божий покой.