Сборник «Богословские размышления о социальных сетях», вышедший в 2026 году в издательстве Routledge под названием Theological Discourses on Social Media и в том же году изданный по-русски Богословским клубом «Эсхатос», появился в момент, когда разговор о цифровых технологиях окончательно перестал быть уделом футурологов и специалистов по маркетингу. За полтора десятилетия до него Николас Карр в «Пустышке» связал рост экранного времени с ослаблением способности к длительному сосредоточению, Шерри Тёркл в книге «Одиноки вместе» описала «ничью землю» человека, подключённого к виртуальному миру и отключённого от реального, Джин Твенге собрала данные о поколении, выросшем со смартфоном в руке, а Джонатан Хайдт в «Тревожном поколении» заговорил о «духовной деградации» — словами, которых социальная наука обычно избегает. Однако в церковной среде, как замечают редакторы Кристофер Б. Барнетт, Кларк Дж. Эллистон и Тревор Б. Уильямс, по-прежнему господствует спокойное убеждение, хорошо выраженное епископом Робертом Барроном: Павел пользовался пергаментом, чернилами и римскими дорогами, а мы пользуемся тем, что даёт нам культура сегодня. Эту установку редакторы разбирают на два допущения: что инструмент онтологически нейтрален и всё решает его содержание и что между технологиями существует своего рода тождество, так что Facebook по сути не отличается от пергамента. Обоим допущениям противопоставлены две основные предпосылки книги. Первую редакторы формулируют без обиняков: «технологический инструментализм — представление, будто все формы технологии сводятся к ценностно нейтральным средствам для человеческих целей, — слишком размыт и слишком примитивен, чтобы справиться с проблемами, которые ставят социальные сети». Вторая предпосылка — что «социальные сети» не монолит: у каждой платформы своя модель, своя структура и свой телос, и потому они формируют нас по-разному. Отсюда и метод, общий для всех одиннадцати глав: сначала описать устройство и назначение конкретной платформы, затем исследовать, что из этого следует для богословия. Замысел обрамлён ссылкой на хайдеггеровскую «Отрешённость» (1955): если не оценивать медиа критически, человек скатится к технофатализму, к «бегству от мышления», тогда как осмысляющее мышление требует лишь задержаться на том, что лежит рядом, — на том, что касается каждого из нас здесь и сейчас.
Первую часть, озаглавленную просто «Социальные сети», открывает глава Майкла Бёрдетта о Facebook и экономике внимания. Отправная точка — признание Хайдта, открытого атеиста, что кризис психического здоровья, порождённый жизнью вокруг смартфона, приходится описывать в духовных категориях. Бёрдетт делает следующий шаг: в сердцевине этой деградации лежит внимание, которое платформы извлекают из пользователя и продают рекламодателям. Опираясь на Карра и Тёркл, он показывает, как мы «перескакиваем» со страницы на страницу, как лента новостей, бесконечная прокрутка (введённая в 2011 году), уведомления и группы складываются в архитектуру удержания, призванную сломить силу воли. Отдельно автор разбирает проект метавселенной, в котором, по словам Шивы Вайдьянатана, виртуальная реальность оказывается «ящиком Скиннера в предельном виде». Диагноз Бёрдетт формулирует так: «То, как мы проживаем свои дни в сети, — это то, кем мы становимся». Вывод из него — «религиозная и духовная деградация требует религиозного и духовного ответа». Ответ этот — контрпрактики созерцательной традиции: пост, lectio divina, безмолвие и уединение. Автор подчёркивает, что уединение не противостоит общине, а возвращает к ней: он приводит слова Мертона о том, что именно в глубоком уединении обретается кротость, позволяющая по-настоящему любить братьев, и кьеркегоровское «толпа — это неистина». Бёрдетт отказывается от «жёсткого технологического детерминизма» и допускает разве что мягкий. Интернет, по его мнению, не порочен по существу, и виртуальное пространство может быть преображено. Пример такого преображения он видит в иезуитском молитвенном подкасте Pray-As-You-Go, где колокол, музыка, двукратное чтение Писания и славословие превращают цифровой поток в священное мгновение, разделённое с молящимися по всему миру.
Вторая глава, Энтони К. Шильитано-младшего, переносит разговор в область политической философии. Её обрамляет роман Пола Кингснорта «Александрия», где кибернетическое сознание по имени Уэйланд обещает людям избавление от гнева, алчности и насилия ценой отказа от плоти, а в финале терпит крах: мы спасаемся в теле или не спасаемся вовсе. Шильитано проверяет Twitter определением религии Клиффорда Гирца и обнаруживает, что платформа не даёт ни общих верований, ни общих настроений, ни ответа на угрозы смыслу, которые традиционная религия встречает ритуалом. Из этого он выводит, что Twitter — квазирелигия особого рода, отражающая политический либерализм с его суверенным потребителем и деистическим божеством. Опираясь на Уильяма Кавано и Дэвида Шиндлера, автор доказывает, что мнимая нейтральность либерального порядка скрывает волюнтаристскую антропологию. Локк переносит послегрехопаденческое состояние разъединённых индивидов в состояние изначальное, и либеральное государство становится пародией на Тело Христово. Twitter доводит эту антропологию до крайности, недоступной воображению прежних поколений. Однако бестелесное «я» оказывается химерой: гнев, ревность и похоть на платформе не исчезают, а усиливаются, потому что лицо другого больше не предъявляет к нам притязаний. Глава завершается афоризмом, который мог бы стать эпиграфом ко всему сборнику: алгоритм «даёт нам всё, о чём мы просим, — и именно поэтому Алгоритм наш злейший враг». Демиург этой деистической религии — алгоритм, послушный человеческому интересу и никогда не бросающий ему вызов ради блага, истины и красоты; и если Twitter — это Александрия, то Илон Маск — это Уэйланд.
Третья глава, Майкла П. Мерфи, самая плотная и самая умозрительная в первой части. Её исходная формула — слова Рене Жирара из «Борьбы до конца»: у истории есть смысл, и смысл этот ужасает. Неологизм «тиндеризация», образованный от названия сервиса знакомств, обозначает у Мерфи одновременно культурную привычку и апокалиптический катализатор: социальные сети и генеративный ИИ разогнали миметическое желание до скорости, при которой оно, по выражению автора, вводится «прямо в вену». В сопровождении Маклюэна, Бальтазара, поэзии Денизы Левертов, «капиталистического реализма» Марка Фишера и «общества усталости» Бён-Чхоль Хана Мерфи описывает сомнамбулизм технологической эпохи, превращение человека в «субъекта достижений», эксплуатирующего самого себя, и предсказание Маклюэна 1969 года: чем больше банки данных знают о каждом из нас, тем меньше мы существуем. Выход автор видит не в отказе от мира, а в «добром мимесисе» — подражании Христу, держащему другого на правильном расстоянии, в литургическом воображении и восстановлении трансцендентности через апофатическую молитву, соединённую с катафатическими делами справедливости. Маклюэновское замечание о том, что из Церкви уходят тогда, когда перестают молиться, звучит здесь как самый практичный итог очень теоретической главы.
Вторая часть, «Обмен медиаконтентом», начинается с главы Текоа Робинсон об Instagram. Она открывается этнографическим наблюдением: исследовательница в половине одиннадцатого вечера открывает новое приложение и видит, что лента почти целиком состоит из рекламы, которую никакое сознательное игнорирование не может убрать. Робинсон сопоставляет «исповедуемое богословие» Instagram, обещающего сближать людей с теми, кого они любят, с его «проживаемой духовностью» (понятие Мередит Макгуайр, соединённое с мыслью Карра об интеллектуальной этике, встроенной в технологию). История приложения после покупки его Facebook в 2012 году — реклама с 2013 года, несколько аккаунтов («финстаграмы») с 2016 года, алгоритмическая лента вместо хронологической — показывает последовательный дрейф от конкретного к раздробленному и от общения к коммодификации. Культура инфлюенсеров с её «выверенным любительским стилем», то есть разыгрыванием аутентичности, воспроизводит эту логику в самих пользователях, вплоть до родителей, объективирующих собственных детей ради дохода. Богословский анализ строится на различении идола и иконы, которое Барнетт выводит из Кьеркегора, а Жан-Люк Марион развивает в собственной феноменологии. Идол замыкает взгляд на самом себе и обещает счастье через лайк, подписку или покупку. Икона увлекает взгляд за пределы изображения, к отношению «я» с вечным. Контрпримером служат публикации Шона Пенна о помощи украинским беженцам. Особенно запоминается видео с девочкой в приюте, тянущейся к мыльным пузырям, и вопрос Пенна: «Лопнем ли мы у неё в руке? Или удержим её?» Вывод Робинсон трезв: Instagram способен функционировать как икона, но его проживаемая духовность чаще ведёт к рассеянию «я» и потому подрывает ту самую общность, которую обещает.
Пятая глава, написанная самим Кристофером Барнеттом, исследователем Кьеркегора, — один из богословских центров книги. История Snapchat, задуманного Эваном Шпигелем как противоядие от отполированной и скучной цифровой самопрезентации Facebook, прочитана как воплощение постмодернистской метафизики становления в противовес бытию. Барнетт остроумно сопоставляет её с ранним постмодернистским богословием Грэма Уорда. Обратная сторона этой текучести — «снэпчат-дисморфия»: люди приходят к пластическим хирургам, чтобы привести реальное лицо в соответствие с собственным отфильтрованным изображением, а пандемийный бум эстетической хирургии лишь обнажил масштаб явления. Ответ Барнетт ищет в учении о творении из ничего. Он прослеживает его от 2 Макк. 7:28 и Рим. 4:17 через Фому Аквинского к эссе Роуэна Уильямса «О тварном бытии», где creatio ex nihilo означает, что тварность — дар, а не изъян, и что конечность не надо преодолевать. Вторая опора — «Болезнь к смерти» Кьеркегора: «я» либо составляет себя само, либо составлено другим, и отчаяние есть попытка держаться на собственных силах. Отсюда центральная формула главы: «Человек в отчаянии не потому, что делает недостаточно; он в отчаянии потому, что делает слишком много». Исцеление — не в непрестанной деятельности по переделке себя, а в покое, когда «я» прозрачно укоренено в силе, которая его составила. Важно, что Барнетт честно ставит вопросы, остающиеся открытыми: что, если страдающий дисморфией не христианин, и где провести черту между хирургией для пострадавшего от ожога и хирургией по образцу фильтра?
Шестая глава, Джеймса Ф. Каккамо о TikTok, открывается редким для богослова признанием: к моменту, когда читатель откроет главу, она, возможно, уже устареет. Описав механику ленты «Для вас» и политическую историю американских попыток запретить платформу (закон, подписанный в апреле 2024 года), Каккамо вводит центральное понятие католического социального учения — «целостное развитие человека» — и измеряет им TikTok. Оценка здесь заметно взвешеннее, чем в предыдущих главах. Платформа признаётся реальным пространством творческого самовыражения, и автор, опираясь на ранеровское понятие реального символа, напоминает, что становление личности совершается через символические действия во времени. Одновременно Каккамо показывает, как алгоритм приводит отдельного пользователя в соответствие с внешними интересами. Практическая часть распределяет ответственность между четырьмя субъектами — пользователями, семьями, платформами и государством. Особенно резок автор по отношению к законодателям, которые вместо опирающейся на данные дискуссии играли на страхах, называя TikTok «цифровым фентанилом». Завершает главу апостольское послание Иоанна Павла II «Быстрое развитие» (2005) с его тремя «основополагающими выборами» и призывом «не бойтесь», а также слова Франциска о том, чтобы смело становиться гражданами цифрового мира.
Седьмая глава, Джаны М. Беннетт о YouTube, замыкает вторую часть и, пожалуй, ближе всех подходит к пастырской практике. YouTube, самая повсеместная и межпоколенческая из платформ, рассматривается не как склад видео, а как площадка, формирующая повседневные привычки. Беннетт разбирает образовательные каналы вроде Got Questions, онлайн-богослужения и призывы к пожертвованиям, а также шоу Word on Fire, где ведущие с самоиронией обсуждают вред социальных сетей — в социальной сети. Из этого материала она выводит три вопроса: не берёт ли мир верх над жизнью по образу Христа, может ли формирование быть делом одиночки и как быть с неравенством доступа. Ответ опирается на библейское и раннехристианское понимание формирования (заповеди о субботе и краже, «Дидахе») и на сформулированные Эндрю Уоллсом «принцип паломника» и «принцип укоренения». Главный вывод — YouTube следует мыслить скорее как культуру, чем как инструмент, а это требует постоянного, ежедневного и прежде всего общинного различения. Беннетт напоминает и о том, о чём склонны забывать критики: для многих людей с инвалидностью онлайн-богослужение стало подлинной точкой соприкосновения с Церковью.
Третья часть, «Совместное знание и виртуальная реальность», открывается главой Тревора Б. Уильямса о Reddit. Отправная точка — паскалевское «человек ни ангел, ни зверь». Reddit, где анонимные голоса собирают опыт и выставляют его на суд «голосов за» и «голосов против», описан как пространство умов, всё больше покидающих физическую среду и уподобляющихся бестелесным духам. Философской опорой служит Эмманюэль Фалк. Его прочтение спора Фуко и Деррида о картезианском безумце утверждает, что участники спора забыли о весомости тела, о пафосе плоти. Хайдеггеровское понятие саморепрезентации позволяет Уильямсу показать, как цифровое пространство концентрирует проживаемый опыт пользователей и подгоняет его под публичные образы. Пример — сообщество r/Atheism, где опыт отдельных людей переплавлялся в копию образа Хитченса, а враждебная риторика «четырёх всадников» нового атеизма пережила и сами 2000-е, всплыв даже в ответах на сессию «спросите меня о чём угодно» епископа Баррона. Против «цифрового ангелизма» Уильямс выставляет гефсиманское борение Христа, где слова умолкают перед воплощённым страданием, и фалковскую «похвалу грязи» в ответ эразмовой «Похвале глупости». Итог главы глубок: мир без распростёртого тела — на кресте, в брачной близости, на операционном столе — не способен понять сакраментальность христианства.
Девятая глава, Габора Л. Амбруша о Википедии, по жанру ближе к философскому эссе, чем к анализу платформы. Мечта о тотальности, присущая всякой энциклопедии, у Википедии усилена притязанием на совершенно нейтральную точку зрения и на «сумму всех человеческих знаний». Амбруш показывает, что лозунг «всё — кем угодно — для всех» вводит в заблуждение и что энциклопедия неизбежно совершает три отрицания. Она отбирает, какие предметы заслуживают статьи. Она отбирает содержание статей и тем самым набрасывает «плащ-невидимку» на всё, что за пределами её страниц. Наконец, она бессильна перед сферой непознаваемого: секретными переговорами, засекреченными приложениями к договорам и всем, что никогда не станет информацией. Обширный экскурс посвящён Иоахиму Флорскому, чья «энциклопедия Бога», выстроенная на числовых согласиях истории и Троицы, обнаруживает «руководящий интерес» (торжество монашества), ослепляющий автора к значительной части мира. Отсюда вывод: если у каждого автора есть «свои монахи», то пропуски энциклопедии не нейтрализуют друг друга, а складываются в «великую слепоту», и потому Википедия «должна включать и собственное отрицание этой тотальности». Богословски это означает необходимость «негативного богословия Википедии», созвучного апофатической традиции.
Десятая глава, Кларка Дж. Эллистона, посвящена видеоиграм. Автор переворачивает стереотип одинокого геймера: игры стали одним из самых социальных занятий дня. Однако они переносят человека в миры, где сведены к минимуму последствия, упразднено время и открыт безграничный простор для конструирования идентичности. Эллистон делает три взаимосвязанных вывода: игры — деятельность возможности, а не действительности; игровые технологии заинтересованы в посредничестве между игроком и миром; игры отрицают мир, который, хотя он пал, остаётся местом всей человеческой жизни. Знаком этого отрицания служит распространённое стирание тел. Парадоксальным образом игры созвучны утопическому порыву к возвращению в Эдем, но этот порыв к совершенству противится подлинному сообществу, которое всегда остаётся под проклятием греха и под бременем конечности. Противоядием Эллистон называет внимание в смысле Симоны Вейль: деятельную пассивность, отказ от господства и смирение по образцу Христа, Который «не почитал хищением быть равным Богу» (Флп. 2:6). Глава точно схватывает парадокс современности: люди контролируют мир и господствуют над ним, чтобы от него убежать. Подзаголовок, взятый из 1 Кор. 13:12, напоминает, что воскресение тела преображает не только существование, но и взгляд человека на мир.
Заключительная глава, Брента П. Уотерса, обращается к Meta Horizon Worlds и, шире, к Метавселенной. Автор сразу признаёт, что проект коммерчески провалился, но настаивает, что это не имеет значения: предпочтение виртуальной реальности реальной уже наступило, и люди поздней современности живут так, словно находятся в метавселенной. Виртуальное привлекательно потому, что обещает управляемый мир, скроенный по нашим желаниям. Однако, вслед за Хайдеггером, Уотерс показывает, что у технологического постава нет сущности, его сердцевина — зияющая пустота, а обещание абсолютного контроля — нигилистическое предприятие, грандиозное «надувательство», которое мы не способны распознать за недостатком чувства юмора. Подлинная свобода требует места, тела и ближних, которых нельзя стереть щелчком, — той области между сдержанностью и инициативой, которую старшее поколение назвало бы этикетом. Вслед за Альбертом Боргманом Уотерс противопоставляет технологии «фокальные вещи» и «фокальные практики», и прежде всего семейную трапезу с её назначенным часом, беседой, гостеприимством и общей уборкой со стола. На её фоне еда по запросу, на ходу и перед экраном предстаёт симптомом виртуализации самой реальности: «Люди поздней современности не трапезничают — они пасутся». Отсюда практический совет — пользоваться социальными сетями редко и скептически. Так книга, начавшись с внимания, которое похищают платформы, завершается вниманием, которое требуют от нас реальные вещи и реальные люди. Это придаёт сборнику внутреннюю дугу, редко встречающуюся в коллективных трудах.
Круг читателей, которым книга принесёт наибольшую пользу, определяется её жанром: это академический сборник, ориентированный на философско-богословскую рефлексию, а не практическое руководство. Прежде всего он нужен преподавателям и студентам богословских учебных заведений: для курсов систематического богословия, богословской антропологии, христианской этики и богословия культуры здесь собрана почти полная карта ресурсов, от Августина и Кьеркегора до Жирара, Тейлора, Хайдеггера и Боргмана, применённых к конкретному материалу. Не меньше книга даст пастырям и служителям, отвечающим за медиаприсутствие церкви, — именно им адресован главный вызов сборника, потому что именно они чаще всего мыслят соцсети как нейтральный «канал благовестия». Главы Бёрдетта, Беннетт и Каккамо можно непосредственно использовать в работе с молодёжью и в подготовке проповедей о внимании, молитве и трезвении, а главы Барнетта и Робинсон — в душепопечительском разговоре о самовосприятии, теле и образе Божьем. Родители и педагоги христианских школ найдут здесь богословский язык для того, что они видят каждый день, хотя им придётся продираться через плотный философский аппарат. Читателю без гуманитарной подготовки книга будет трудна: главы Мерфи, Уильямса и Амбруша предполагают знакомство с континентальной философией.
Среди сильных сторон труда на первом месте стоит сама его архитектура. Отказ говорить о «социальных сетях вообще» и решение посвятить каждой платформе отдельный анализ её устройства и телоса — методологическое достижение, которое делает книгу заметно убедительнее множества публицистических сочинений на ту же тему. Различие между Instagram, торгующим образом, и Twitter, торгующим мгновенным мнением, между исчезающим Snapchat и накапливающей Википедией, между лентой TikTok и игровым миром — здесь не декоративное, а несущее. Второе достоинство — последовательная критика инструментализма, которая не скатывается ни в технофобию, ни в жёсткий детерминизм: большинство авторов (Бёрдетт, Робинсон, Каккамо, Беннетт) прямо оставляют место для преображения цифрового пространства, а Робинсон даже показывает, как изображение в Instagram может действовать наподобие иконы. Третье — богословская глубина отдельных глав. Соединение снэпчат-дисморфии с учением о creatio ex nihilo и кьеркегоровским анализом отчаяния у Барнетта, чтение Twitter через Гирца и Кавано у Шильитано, фалковская критика «цифрового ангелизма» у Уильямса, боргмановские «фокальные практики» у Уотерса — всё это образцы того, как классическое вероучение может стать инструментом диагностики современной культуры, а не музейным экспонатом. Наконец, книга не уклоняется от вопросов, на которые у неё нет готового ответа, и эта интеллектуальная честность — Каккамо признаёт, что глава может устареть, Барнетт спрашивает, что делать с нехристианином, страдающим дисморфией, Уотерс называет своё предположение граничащим с фантазией — вызывает доверие.
Вместе с тем у сборника есть заметные слабые места, и о них стоит сказать прямо. Первое — неровность. Рядом с ясными, пастырски полезными главами стоят тексты, где плотность ссылок местами заслоняет предмет. У Мерфи под одной обложкой оказываются Жирар, Маклюэн, Бальтазар, Левертов, Фишер и Хан, а сама «тиндеризация» как явление, связанное именно с сервисом знакомств, описана беглее, чем обещает название. У Амбруша экскурс об Иоахиме Флорском по объёму и тщательности едва ли не превосходит разбор Википедии, и связь между ними остаётся скорее аналогией, чем доказательством. Второе — конфессиональная и философская оптика. Большинство авторов работают в католической или сакраментально-литургической традиции: Евхаристия как мера общения, социальное учение Церкви, lectio divina, Литургия часов, communio-экклезиология де Любака и Шиндлера. Для православного читателя это близко, но евангельскому и баптистскому читателю придётся переводить многие ходы на язык своей традиции. Здесь же видна и недостающая собственно библейская экзегеза: Писание чаще служит эпиграфом или опорной цитатой, чем предметом развёрнутого толкования, а в главе о YouTube пример евангельского канала Got Questions выглядит скорее объектом наблюдения, чем собеседником. Протестантскому читателю было бы полезно увидеть, как библейское учение о слове, свидетельстве, языке и общении (от Иакова 3 до Пастырских посланий) соотносится с анализом платформ, но такой главы в книге нет.
Третье замечание касается эмпирической базы. Авторы во многом опираются на выводы Карра, Тёркл, Твенге и Хайдта как на установленные, хотя в социальной науке они остаются предметом заметной дискуссии, в том числе о причинности связи между соцсетями и подростковой тревожностью. Сборник лишь иногда отмечает эту сложность, и в отдельных главах, особенно у Уотерса и Шильитано, обобщения о «людях поздней современности» или о либерализме как пародии на Церковь звучат шире, чем позволяет предъявленный материал. Политическая злободневность — Трамп, Маск, запрет TikTok — делает книгу живой, но и ускоряет её старение, о чём предупреждает сам Каккамо. Четвёртое замечание особенно важно для русскоязычного читателя: книга целиком американоцентрична. Её платформы, законы, публичные персоны и церковные примеры взяты из англоязычного мира, тогда как пространство, в котором живёт большинство читателей «Эсхатоса», определяют Telegram, ВКонтакте и мессенджеры с совсем иной архитектурой — каналами без обратной связи, закрытыми чатами, особой связью с государством. Методология сборника переносима на этот материал, но сам перенос читателю придётся выполнять самостоятельно. Наконец, при всём обилии диагнозов собственно пастырских и экклезиологических предложений немного: за пределами глав Бёрдетта, Каккамо и Беннетт остаётся неясным, как должна выглядеть жизнь общины, всерьёз принявшей выводы авторов, — например, как совместить совет Уотерса пользоваться соцсетями «редко и скептически» с тем, что для людей с инвалидностью, о которых пишет Беннетт, онлайн-присутствие бывает единственным доступом к собранию. Эсхатологическое измерение темы, которого ждёшь от слова «апокалиптическое» в заглавии главы Мерфи, раскрыто скорее в жираровском, культурологическом смысле, чем в библейско-пророческом.
Эти оговорки, однако, не отменяют главного: перед нами одна из самых содержательных на сегодня попыток богословски осмыслить конкретные цифровые платформы, а не абстрактную «технологию». Книга не даёт рецептов, но выполняет обещанное в предисловии: она не позволяет читателю ни бездумно восторгаться соцсетями, ни бездумно их отвергать, и возвращает его к хайдеггеровскому осмысляющему мышлению — к вниманию к тому, что лежит рядом. Для служителя, преподавателя или просто вдумчивого христианина, который чувствует, что лента в его телефоне формирует его сильнее, чем ему хотелось бы, этот сборник станет и диагнозом, и приглашением к практике внимания, безмолвия, телесного общения и благодарного принятия своей тварности, без которой невозможно ни подлинное сообщество, ни подлинная свобода.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!