Barrett - The acts of the apostles - Volume I - 1-14

Книга К. К. Барретта «A Critical and Exegetical Commentary on the Acts of the Apostles», первый том двухтомного комментария, охватывающий предварительное введение и Деян. 1–14, вышла в T&T Clark в 1994 году и принадлежит к знаменитой серии International Critical Commentary. Уже само положение труда в этой серии многое говорит о его замысле: перед нами не пастырский комментарий, не популярное толкование и не богословская монография о Святом Духе, миссии или ранней Церкви, а фундаментальное исследование текста, в котором филология, текстология, история, археология, литературный анализ и богословие должны совместно работать на выяснение смысла новозаветного повествования. Именно такую многостороннюю экзегезу провозглашают редакторы серии, подчеркивая при этом, что авторов ICC не связывает единая богословская или критическая школа. Сам Барретт, почетный профессор богословия Даремского университета, определяет Деяния как необходимый источник для того, кто приходит к новозаветному богословию через новозаветную историю, и прямо связывает их изучение с Павловыми посланиями и четвертым Евангелием. Это чрезвычайно важно для понимания всего тома: Барретта интересует не просто то, что Лука рассказывает, но постоянный вопрос о том, как рассказ Луки соотносится с другими доступными свидетельствами о первоначальном христианстве.

Исторический контекст комментария — зрелая библеистика второй половины XX века, уже прошедшая через интенсивное развитие текстуальной критики, истории форм, истории традиций и редакционной критики. Однако Барретт не позволяет ни одному из этих методов превратиться в универсальный ключ. Его исследовательская установка примечательно осторожна. Он сознательно отказывается поместить в начало тома обычное введение с готовыми решениями вопросов об авторе, дате, месте написания, источниках, адресатах, исторической достоверности и богословии Деяний, поскольку считает, что подобные выводы должны возникнуть после детальной экзегезы, а не предшествовать ей. В характерной для себя формулировке он пишет: «Априорных суждений о различных формах текста следует избегать; каждый значимый вариант надлежит рассматривать по существу». Эта фраза выражает не только его текстологический принцип, но почти всю герменевтику комментария. Барретт предпочитает идти от конкретного свидетельства к общему заключению, причем заключение нередко остается вероятностным. Поэтому его скептицизм не следует понимать как автоматическое недоверие к Луке: Барретт одинаково подозрителен и к безусловной гармонизации, и к слишком уверенным критическим реконструкциям.

Это особенно ясно в первой части предварительного введения, посвященной тексту Деяний. Для Барретта восстановление текста этой книги представляет собой едва ли не наиболее сложную текстологическую проблему всего Нового Завета. Причина состоит прежде всего в существовании так называемого западного текста, представленного прежде всего Кодексом Безы и рядом древнелатинских, сирийских и патристических свидетелей. Его многочисленные добавления, переформулировки и расширения нельзя просто объявить поздней порчей текста, но нельзя и безоговорочно считать первоначальным вариантом Луки. Барретт подробно рассматривает папирусы, унциальные кодексы, минускулы, древние переводы и цитаты отцов Церкви, задавая принципиальный вопрос: был ли «западный текст» результатом определенной редакции, или это обозначение целого процесса свободного расширения, парафразирования и оживления повествования, происходившего в различных местах? Тем самым читателя с первых страниц приучают видеть даже привычный печатный текст Деяний не как автоматически данную величину, а как результат сложнейшей истории передачи.

Следующий раздел, «Деяния и их автор», столь же показателен. Барретт тщательно собирает древнецерковные свидетельства, согласно которым третье Евангелие и Деяния принадлежат одному автору — Луке, спутнику Павла, а повествовательное «мы» в поздних главах Деяний свидетельствует о личном участии автора в описанных путешествиях. К концу II века эта традиция уже выражена вполне ясно в Мураториевом каноне, а впоследствии утверждается у Евсевия и Иеронима. Но Барретт не превращает древнюю традицию в доказанный факт: он фиксирует ее вес, одновременно оставляя окончательную проверку внутренними данными до второго тома. Уже здесь заметна характерная дистанция между историческим преданием о Луке как постоянном спутнике Павла и тем образом автора, который постепенно возникает из самого текста. Барретт способен уважительно принимать древнее свидетельство и одновременно заметить, например, что представление Иеронима, будто автор Деяний лично видел все описываемое им, явно превосходит то, что можно доказать даже на основании «мы-повествований».

Раздел об источниках и композиции Деян. 1–14 показывает, что Барретт не представляет Луку ни простым хронистом, ни свободным романистом. Он видит за книгой целую сеть преданий: материал, связанный с Филиппом и Самарией; кесарийские воспоминания, связанные с Корнилием; антиохийские предания о возникновении смешанной иудео-языческой общины и ранней миссии; наконец, материал, прямо или косвенно связанный с Павлом. Часть сведений могла передаваться устно, часть — письменно; Барретт считает вполне реальным существование ранних отчетов или корреспонденции между миссионерами и пославшими их общинами, не утверждая, будто какой-либо такой документ можно сегодня реконструировать. Главные практические цели Луки он формулирует достаточно ясно: изобразить жизнь и проповедь первоначальной Церкви так, чтобы они наставляли и вдохновляли современников автора, и показать движение Евангелия из его иудейской колыбели в языческий мир. Отсюда важнейший вывод: в Деян. 1–12 не следует искать слишком совершенной хронологической или композиционной схемы. Лука соединяет ряд ярких картин, причем богословская логика распространения слова для него важнее равномерной хроники.

Именно этой логикой объясняется структура оставшейся части тома. Барретт видит исходный пункт всего рассказа в жизни, смерти и воскресении Иисуса в Иерусалиме, после чего повествование движется через Самарию, Кесарию и Антиохию к организованной миссии за пределами Палестины; персонально этот переход воплощается в фигурах Петра, Стефана, Филиппа и, наконец, Павла. Первая глава Деяний поэтому получает название «Необходимые предварительные шаги»: воскресение вновь утверждается как основание апостольского свидетельства, вознесение завершает земной период явлений Воскресшего, а восстановление числа Двенадцати после отпадения Иуды сохраняет символическую полноту апостольской группы. Особенное значение приобретает Деян. 1:8, где Дух, свидетельство и географическое расширение Церкви соединяются в одной программной фразе. Для Барретта пространственное изображение вознесения, в котором Христос уходит «вверх», нельзя просто удалить из мировоззрения Луки, но оно одновременно является способом выразить гораздо более фундаментальную богословскую истину — возвышение Иисуса к верховной власти по правую руку Бога. Вознесение тем самым знаменует начало небесного царствования Христа, которому в конце соответствует парусия.

Вторая большая часть, Деян. 2–5, изображает становление Иерусалимской церкви. Пятидесятница у Барретта не сводится к эффектному чуду языков. Лука видит в ней исполнение обещания Деян. 1:5 и 1:8, так что «исполнение Духом» и «крещение Духом» в данном повествовательном контексте фактически обозначают одно событие. При этом Барретт сопротивляется попытке построить на Деяниях полностью систематизированную пневматологию. Лука говорит о Духе как о необходимой реальности христианской жизни, но неоднократно описывает новые «исполнения» уже получивших Духа верующих, особенно перед свидетельством и испытанием. Поэтому комментатор замечает: «Было бы ошибкой выводить из Деяний четкую и последовательную доктрину Святого Духа». Для конфессионального читателя эта формулировка может показаться чрезмерно резкой, однако ее смысл не в отрицании богословия Луки, а в отказе превращать повествовательные тексты в искусственно унифицированный догматический трактат.

Пятидесятническая речь Петра затем показывает, как чудо получает христологическое истолкование: пророческое обещание, воскресение, возвышение Иисуса, призыв к покаянию и новое сообщество образуют единую цепь. Особенно ценен анализ Барреттом знаменитого резюме жизни Церкви в Деян. 2:42–47. Учение апостолов, общение, преломление хлеба и молитвы для Луки являются одновременно признаками собрания и признаками общего строя жизни; противопоставлять литургию и повседневность здесь искусственно. Барретт подчеркивает идеализирующий характер описания, но не считает на этом основании его содержание вымышленным. Общность имущества он сопоставляет с различными формами коллективного пользования собственностью в иудаизме эпохи Второго храма, особенно с кумранской средой, но отмечает существенную разницу: Деяния нигде не устанавливают обязательного закона об отказе каждого христианина от частной собственности. Возможной первоначальной мотивацией такого радикального взаимопопечения могла быть напряженная эсхатологическая надежда, хотя сам Лука этой мотивации уже не разделяет и не проговаривает.

Рассказы Деян. 3–5 Барретт читает как сочетание воспоминаний о чудесах, традиционных форм раннехристианской проповеди и лукианской редакции. Исцеление хромого становится поводом раскрыть богословие «имени Иисуса»: имя не является магической формулой, но означает личность и власть Того, Кому человек доверяется и Кому принадлежит. Крещение во имя Иисуса предполагает именно такое исповедание и самоотдачу, а утверждение Деян. 4:12 о спасении только в этом имени становится христологической кульминацией рассказа. Конфликт с синедрионом одновременно показывает растущую дистанцию между христианским движением и официальными представителями иудаизма: вопрос уже не просто в мужестве Петра и Иоанна, но в том, кому следует повиноваться, когда человеческая религиозная власть противостоит свидетельству о Божьем действии во Христе.

Рассказ об Анании и Сапфире особенно хорошо демонстрирует способность Барретта не сглаживать моральную трудность текста. Он признает суровость эпизода и обсуждает попытки реконструировать его происхождение, однако указывает, что Петр не изображен как непосредственная причина смерти супругов. Их грех состоит не в том, что они сохранили часть денег: Деян. 5:4 показывает, что распоряжение имуществом оставалось свободным. Преступлением становится представление части как целого, то есть сознательная ложь внутри общины. Богословски наиболее существенна для Барретта теснейшая связь Духа и Церкви: ложь, адресованная апостольскому представителю общины, оказывается ложью Святому Духу, поскольку Дух столь радикально обитает в Церкви, что совершенное против нее затрагивает Его Самого. Следующий конфликт с синедрионом усиливает линию предыдущей главы: апостолы вновь проповедуют воскресшего Иисуса, свидетельствуют несмотря на запрет и уже физически страдают за имя Христово; гонение, таким образом, не останавливает свидетельство, а становится его новой формой.

С Деян. 6 начинается один из важнейших переходов книги. Появление жалобы эллинистов на пренебрежение их вдовами и назначение Семерых Барретт рассматривает не просто как рождение диаконата, что было бы слишком легко и анахронично, а как окно в более сложное устройство первоначальной иерусалимской общины. За рассказом он признает историческую память о грекоязычных иудеях-христианах и группе из семи известных руководителей, отличных от Двенадцати. Однако литературное распределение ролей — Двенадцать как еврейская апостольская группа, Семеро как эллинистическая — отчасти, по его мнению, является способом, которым Лука упорядочил полученное предание. Особенно важны три убеждения, определяющие лукианскую редакцию: первоначальная Церковь должна служить образцом, ее единство коренится в апостолах как исторической связи с Иисусом, а внутренние кризисы парадоксально содействуют численному, социальному и географическому расширению благовестия.

Эта логика достигает кульминации в Стефане. Его речь в Деян. 7 — самая длинная речь первой половины книги и потому, по справедливому замечанию Барретта, не может быть второстепенным эпизодом для самого Луки. Комментатор сомневается, что перед нами стенографически сохраненная судебная речь Стефана, тем более что значительная ее часть лишь косвенно отвечает предъявленным обвинениям. Но именно здесь его критический анализ оказывается продуктивным: речь сохраняет огромную историческую ценность как свидетельство того направления иудейско-христианской мысли, которое уже до зрелой Павловой миссии релятивизировало сакральность конкретного места и открывало библейскую историю к универсальному спасению. Бог Израиля действует прежде храма и за его пределами; история Израиля одновременно становится историей постоянного сопротивления Божьим посланникам, кульминацией которого оказывается отвержение Праведника. При этом Барретт специально подчеркивает, что Стефан еще не отбросил закон как таковой: следующий решающий вопрос, особенно вопрос обрезания, остается впереди.

Мученичество Стефана важно и литературно. Барретт показывает многочисленные параллели с повествованием о страстях Иисуса и считает, что Лука сознательно обработал предание о смерти Стефана в свете истории своего Господа. Но он опять избегает крайностей: перед нами не просто свободное сочинение Луки и не механическое соединение двух источников, которые современный критик способен разобрать как части мозаики. Лука работает свободно, но его свобода ограничена уже сформировавшимися традициями, которые он не считает возможным просто устранить, даже если их соединение оставляет повторы или напряжения. В этом отношении комментарий Барретта представляет хороший образец умеренной редакционной критики: традиция и авторская работа не исключают, а предполагают друг друга.

Гонение после смерти Стефана становится, по лукианской иронии истории, механизмом распространения того самого Евангелия, которое гонители пытались подавить. Деян. 8 переводит повествование в Самарию и далее к эфиопскому евнуху. История Филиппа и Симона волхва особенно интересует Барретта как пример того, каким образом Лука связывает разные традиции в единый рассказ. Позднейшие отцы превратили Симона в родоначальника гностицизма, но Барретт справедливо напоминает, что в самих Деяниях такой генеалогии нет. Для Луки эпизод служит сразу нескольким целям: фиксирует новый этап миссионерского расширения, утверждает единство самарянской миссии с апостольской церковью Иерусалима и раскрывает природу дара Духа. Особенно выразительно Барретт формулирует свой вывод: «Всегда и везде Дух — Господь». Дух не становится собственностью церковного учреждения, не обусловлен автоматически правильностью обряда и тем более не приобретается деньгами. Церковь может полагаться на Его дар, но не распоряжаться им как принадлежащим ей ресурсом.

Обращение Савла в девятой главе образует следующий решающий поворот. Здесь особенно плодотворен постоянный диалог Барретта между Деяниями и собственными письмами Павла. В существенном, считает он, три лукианских рассказа об обращении согласуются с Гал. 1, 1 Кор. 9 и 15 и другими павловскими свидетельствами. Однако психологическую модель обращения измученного внутренним конфликтом человека Барретт решительно отвергает: «Произошедшее с Павлом было не разрешением внутреннего конфликта… но явлением Христа». Встреча с воскресшим Иисусом одновременно разрушает прежнюю основу самооценки Савла, создает новую основу его жизни и открывает его призвание к языческой миссии. Барретт также считает вполне серьезным собственное заявление Павла о том, что Евангелие он получил через откровение, а не был научен ему иерусалимскими апостолами. Поэтому присутствие Анании в лукианской версии не следует автоматически превращать в средство подчинения Павла церковной иерархии.

Именно здесь, однако, становится заметно одно из постоянных исторических напряжений, которое Барретт не скрывает. Лука пропускает аравийский период Гал. 1:17 и, по-видимому, значительно сокращает хронологию между обращением и первым посещением Иерусалима. Он также изображает отношения Павла с первоначальными апостолами более гладкими, чем это следует из самого Павла. Но Барретт не соглашается и с тезисом, будто Лука сознательно лишает Павла самостоятельности, «легитимируя» его через Иерусалим. Исторический Павел действительно стремился к единству с Двенадцатью, хотя достигал его менее бесконфликтно, чем можно заключить из Деяний. Варнава при этом становится чрезвычайно важной фигурой-посредником между иерусалимской и павловской линиями, а краткое резюме Деян. 9:31 завершает этот этап картиной укрепляющейся Церкви в Иудее, Галилее и Самарии.

С Деян. 9:32–11:18 Лука возвращает Петра в центр повествования для богословски необходимого шага — принятия язычников. Чудеса Петра подготавливают рассказ о Корнилии, но смысл всего блока обнаруживается в даровании Духа необрезанным и в последующем оправдании Петра перед иерусалимскими верующими. Барретт особенно остро улавливает радикальность финала: покаяние, ведущее к жизни, дано не Корнилию как исключительному благочестивому человеку, а язычникам как классу. Поэтому вывод комментатора звучит почти программно: «Бог принял язычников именно как язычников». Требование последующего обрезания сделало бы смысл Деян. 11:18 бессвязным. Тем самым проблема Деян. 15 богословски уже поставлена: если Бог Сам засвидетельствовал принятие необрезанных Духом, церковное обсуждение должно будет осмыслить совершившийся Божий факт, а не создать его.

Деян. 11:19–30 вводит Антиохию как новый центр христианской истории. Барретт отмечает, что Лука фактически сохраняет две традиции о начале языческой миссии: кесарийскую, связанную с Петром и Корнилием, и антиохийскую, связанную с рассеянными после смерти Стефана верующими. Исторически невозможно уверенно установить, какая община первой переступила этническую границу, да этого и не требуется. Для Луки существенно, что антиохийская миссия не является самостоятельной религиозной мутацией, оторванной от Иисуса и Иерусалима. Посещение Варнавы удостоверяет преемственность, а затем именно он приводит из Тарса Савла. Барретт считает существование ранней смешанной антиохийской церкви твердым историческим фактом, тогда как четкая схема «евреев» и «эллинистов» в повествовании может быть отчасти результатом лукианского упорядочения. Появление самого названия «христиане» знаменует новую социальную реальность: возникает общность, которую уже невозможно просто классифицировать ни как язычников, ни как одну из привычных иудейских групп.

Рассказ о помощи Иерусалиму во время голода и двенадцатая глава показывают, насколько осторожно следует пользоваться Деяниями для построения строгой хронологии. Барретт считает крупный голод около 47 года исторически вероятным, но признает невозможность восстановить ежегодную последовательность передвижений между Антиохией и Иерусалимом. В Деян. 12 Иаков погибает, Петр чудесным образом освобождается, а Агриппа I, который оказывается способен убить апостола, в конечном счете сам умирает под Божьим судом, тогда как слово продолжает распространяться. Сравнение с хронологией смерти Ирода, вероятнее всего в 44 году, заставляет Барретта прямо заключить: «Рассказ Луки не следует принимать за хронологически упорядоченную последовательность событий». Эта критическая оговорка не уничтожает повествовательный смысл главы; напротив, она помогает различить историческую последовательность и литературно-богословское расположение материала.

В Деян. 13 начинается качественно иной этап. До этого встреча с язычниками часто выглядела почти непредвиденной: Филипп встречает эфиопа, Петр удивляется действию Бога в доме Корнилия. Теперь антиохийская церковь молится и постится, Дух повелевает отделить Варнаву и Савла, община возлагает на них руки и целенаправленно посылает их. Барретт видит здесь начало организованной широкой миссии и одновременно предостерегает от позднейших церковно-правовых проекций: этот эпизод не устанавливает в готовом виде разделение на «духовенство» и «мирян». Служебные формы раннего христианства еще текучи. Миссионеры посланы церковью, но Лука особенно подчеркивает, что подлинным инициатором остается Святой Дух. Вся миссия Деян. 13–14 помещена в антиохийскую рамку: из Антиохии они выходят и в Антиохию возвращаются с отчетом.

Кипрский эпизод с Елимой и Сергием Павлом становится первым выражением новой миссионерской фазы. Барретт обращает внимание на принципиальную для Луки связь церковного послания и непосредственного действия Духа: Варнава и Савл внешне отправлены антиохийской общиной, но в более глубоком смысле «посланы Святым Духом». Одновременно сохраняется принцип проповеди сначала в синагогах. Таким образом, выход к язычникам не означает первоначального отказа от Израиля; для Луки Павлова практика остается вариантом принципа «во-первых, Иудею, потом и Еллину». Далее в Писидийской Антиохии Лука дает Павлу большую синагогальную проповедь, построенную вокруг истории Израиля, Давида, смерти и воскресения Иисуса, прощения и оправдания. Барретт, однако, считает саму литературную форму речи в значительной мере лукианской композицией, хотя предполагает использование раннего проповеднического материала. Особенно значим переход к Ис. 49:6: миссионер становится «светом язычников» только как служитель Христа, Который Сам есть свет; этим Лука сознательно возвращается к программе Деян. 1:8.

Отвержение проповеди частью синагогальной среды и обращение язычников не толкуются Барреттом в грубо антииудейском ключе. Когда Павел и Варнава отрясают прах, Лука, по его чтению, показывает изменение границ народа Божьего: этническое происхождение уже не определяет принадлежность к спасаемой общине. Но это не означает, что все иудеи отвергнуты, поскольку в тех же городах появляются иудейские христиане. Оппозиция не прекращает миссию, а лишь переводит ее дальше. Эта закономерность особенно заметна при переходе к Иконии и Листре: преследование сопровождает распространение слова, но в конце Писидийско-Антиохийского эпизода ученики остаются исполненными радости и Святого Духа.

Листрийский рассказ позволяет увидеть и достоинства, и риск критического метода Барретта. Исцеление хромого приводит к языческой попытке почтить Варнаву и Павла как Зевса и Гермеса, вслед за чем миссионеры призывают людей обратиться от «суетных» богов к Богу живому. Барретт сомневается, что этот краткий аргумент от творения точно воспроизводит обычную миссионерскую проповедь исторического Павла: по его мнению, здесь заметнее лукианская, эллинистическо-иудейская «естественная теология», близкая будущей ареопагской речи. Затем приходит резкий поворот от обожествления к побиению Павла камнями. Комментатор признает трудности последовательности рассказа, но справедливо добавляет, что эти трудности не лишают предание всякой исторической ценности; сам факт побиения получает независимое подтверждение в 2 Кор. 11:25.

Завершение четырнадцатой главы Барретт читает богословски очень серьезно. После страдания миссионеры укрепляют учеников, устанавливают местное руководство и возвращаются в Антиохию, где сообщают не столько о собственных достижениях, сколько о том, «что Бог сотворил с ними» и как Он «отворил дверь веры язычникам». В Деян. 14:22 Барретт обнаруживает характерную для Луки theologia crucis и формулирует ее предельно сжато: «В Царство Божие нет пути иначе как через страдание». Он тут же отличает эту мысль от более глубокой павловской теологии креста, но не отрицает ее подлинности у Луки: страдание принадлежит пути свидетельства, Бог способен избавлять от него, но даже мученическая смерть, как смерть Иакова, не означает поражения. Возвращение миссионеров в Антиохию замыкает композиционную дугу глав 13–14, а выражение «дверь веры язычникам» подготавливает кризис и решение пятнадцатой главы, уже принадлежащей следующему тому комментария.

Тем самым первый том Барретта имеет ясную внутреннюю траекторию, хотя сам автор справедливо сопротивляется попыткам превратить Деян. 1–14 в идеально симметричную литературную схему. Начинается повествование восстановлением апостольского свидетельства в Иерусалиме; Пятидесятница создает общину Духа; проповедь о воскресении вызывает сопротивление; конфликт внутри и давление извне выводят Евангелие за иерусалимские пределы; Стефан богословски релятивизирует храмовую локализацию; Филипп переступает самарянскую и этническую границу; Павел призывается к всемирному служению; Петр свидетельствует о Божьем принятии необрезанных; Антиохия становится устойчивым центром смешанной церкви; наконец, сама эта церковь посылает миссионеров, которые возвращаются с известием, что дверь веры открыта язычникам. Эта линия показывает, почему для Барретта Деяния являются одновременно историческим источником и богословским произведением: богословие здесь не помещено рядом с историей, оно выражается посредством отбора, соединения и интерпретации исторического материала. Общая схема содержания, которую предлагает сам комментатор, именно так ведет от Иерусалима через Самарию и Кесарию к Антиохии и широкой миссии.

Наибольшую пользу этот труд принесет прежде всего серьезному студенту Нового Завета, преподавателю, пастору с богословской подготовкой и исследователю первоначального христианства. Знание греческого языка существенно расширяет пользу книги, поскольку многие страницы посвящены синтаксису, лексике, рукописным вариантам и сопоставлению греческих форм; вместе с тем основные исторические и богословские аргументы Барретта доступны и читателю, который способен следить за научной дискуссией без самостоятельного владения всей филологической техникой. Для пастыря комментарий особенно ценен как защита от двух противоположных опасностей: от слишком быстрых догматических выводов из одного эпизода и от поверхностной реконструкции «первой церкви» как готовой модели всех последующих церковных институтов. Для студента исторического богословия ценность представляет массив свидетельств ранних отцов, древних версий и канонических списков. Для проповедника материал Барретта требует дополнительной переработки: автор редко превращает экзегезу в прямое назидательное применение, но постоянно раскрывает те богословские напряжения, из которых может родиться зрелая проповедь.

Сильнейшая сторона книги состоит в необыкновенной дисциплине аргументации. Барретт почти никогда не скрывает степень уверенности своего заключения. Он умеет сказать «вероятно», «возможно», «мы не знаем», «этого недостаточно», причем подобная осторожность не делает комментарий бесцветным. Напротив, именно потому, что автор не пытается выдать гипотезу за факт, его уверенные заключения приобретают особый вес. Его текстуальная критика не существует отдельно от экзегезы; вариант рукописи рассматривается потому, что он способен изменить богословский или исторический смысл. История традиций не становится самоцелью; она позволяет увидеть, какие воспоминания мог получить Лука и что он с ними сделал. Сравнение с Павловыми письмами используется не для простого обвинения Деяний в недостоверности, а для более тонкого определения своеобразия каждого свидетеля. Особенно ценно, что Барретт способен одновременно сказать: данный эпизод литературно обработан Лукой, его хронология проблематична, речь едва ли стенографична — и затем показать, что текст сохраняет подлинно раннее и исторически значимое свидетельство.

Не менее значительна богословская трезвость комментария. Барретт постоянно удерживает центр книги в воскресшем и возвышенном Христе, свидетельстве о Нем, действии Святого Духа и движении спасения к народам. Он не позволяет говорить о Духе как о церковной собственности, о миссии как о человеческом проекте, об апостольской власти как о самодовлеющем институте или о расширении Церкви как о чисто социологическом процессе. Даже там, где он считает конкретную форму рассказа продуктом лукианской редакции, он серьезно относится к богословскому намерению автора. С этим связана и еще одна сила труда: Барретт не противопоставляет «исторического Луку» и «Луку-богослова», словно один должен устранить другого. Лука именно как богослов собирает историю, а именно как исторический рассказчик выражает богословие. Поэтому такие темы, как апостольское свидетельство, исполнение Писания, имя Иисуса, Дух, мученичество, единство Церкви и принятие язычников, возникают не в абстрактных экскурсах, а из последовательного толкования повествования.

Однако научная сила комментария одновременно обнаруживает его ограничения. Иногда Барретт слишком охотно переходит от литературной неровности к предположению о разных традициях или редакционных слоях, хотя сам же прекрасно сознает неуловимость подобных источников. Его более осторожные формулировки — например, что Лука располагал «обрывками информации», а не обязательно законченными документами, — представляются убедительнее тех мест, где отдельные предложения или эпизоды с заметной уверенностью объявляются лукианскими вставками. Особенно уязвим критерий сравнения с «историческим Павлом»: когда речь в Листре оказывается «слишком» ориентированной на естественное богопознание или когда церковное устройство в Деян. 14 оценивается через отсутствие термина «пресвитер» в бесспорно павловских посланиях, возникает риск сделать реконструированного Павла мерой того, что Павел мог или не мог сказать и сделать. Сам Барретт обычно достаточно осторожен, чтобы не превращать этот метод в догму, но напряжение остается.

С конфессионально-евангельской точки зрения вопросы вызывает также тенденция описывать некоторые богословские линии Луки как недостаточно последовательные или менее глубокие по сравнению с Павлом. Подобная оценка особенно заметна в рассуждениях о Святом Духе и о «теологии креста» Деян. 14:22. Историко-критически такая постановка вполне понятна, но каноническое богословие могло бы задать иной вопрос: не обязательно ли различие между Лукой и Павлом означает недостаточность одного перед другим, или оно может отражать сознательно различные жанры, задачи и стороны одной апостольской веры? Повествовательная пневматология действительно не выглядит систематическим трактатом, однако отсутствие систематизации еще не означает внутренней непоследовательности. Точно так же лукианское утверждение о вхождении в Царство через скорби можно читать не как менее глубокую версию Павлова богословия креста, а как самостоятельное пастырско-миссионерское выражение того же крестообразного существования Церкви. Здесь читателю полезно вступать с Барреттом в уважительный богословский спор, а не просто принимать все его сравнительные оценки.

Тем не менее именно способность вызвать такой спор и является признаком значительности комментария. Барретт не предлагает читателю готовой безопасной системы, в которой каждая историческая проблема заранее решена и каждый текст немедленно помещен в догматическую схему. Он заставляет вновь услышать Деяния как книгу, возникшую из сложного мира первого христианского поколения, сохранившую разнообразные воспоминания, прошедшую через серьезную авторскую обработку и при этом несущую чрезвычайно последовательное свидетельство о том, что воскресение Иисуса породило движение, которое уже невозможно было удержать в Иерусалиме. Дух направляет его за привычные границы; гонение превращается в миссию; мученик Стефан подготавливает путь Филиппу и Павлу; Иерусалим вынужден признать Божье действие в Самарии и среди язычников; Антиохия превращается из периферийной общины в миссионерский центр; наконец, церковь слышит отчет не о человеческом триумфе Павла и Варнавы, а о том, что сделал Бог и как Он открыл язычникам дверь веры. В этом соединении филологической тщательности, исторической критики и постоянного внимания к богословскому движению текста заключается главное достоинство первого тома Барретта. Это нелегкое чтение и едва ли книга для первого знакомства с Деяниями, но для того, кто хочет не просто получить объяснение отдельных стихов, а войти в саму лабораторию серьезной новозаветной экзегезы, этот комментарий остается трудом исключительной интеллектуальной и богословской ценности.