Бартон - История Библии

Джон Бартон в книге «История Библии: где и как появились библейские тексты, зачем они были написаны и какую сыграли роль в мировой истории и культуре» предлагает не столько популярный пересказ содержания Библии, сколько широкую историко-критическую биографию самой Библии как сложного корпуса текстов, прошедшего путь от древних преданий, песен, законов, пророческих речей и писем до канонического, богослужебного, культурного и догматического авторитета. Русское издание вышло в Москве в 2021 году в переводе Владимира Измайлова и представляет оригинальную книгу Бартона «A History of the Bible: The Book and Its Faiths», впервые опубликованную Penguin Books в 2019 году. Уже издательская аннотация точно указывает двойной горизонт книги: Библия рассматривается одновременно как «центральная книга западной культуры» и как священный текст двух религий, причем автор стремится рассказать о «долгой интригующей эволюции корпуса священных текстов», о труде переписчиков, редакторов и толкователей, благодаря которому Библия стала той книгой, которую сегодня читают в печатных и электронных изданиях. Поэтому главная проблема книги не сводится к вопросу «откуда взялась Библия?»; Бартон ставит более острый богословско-герменевтический вопрос: как книга, столь разнородная по происхождению, жанрам, языкам, рукописной истории и богословским акцентам, могла стать нормативным центром иудаизма и христианства, и что происходит, когда позднейшие религиозные системы пытаются представить себя простым и прямым продолжением библейского текста.

Вступление задает весь нерв исследования. Бартон начинает с наблюдения, что Библия продолжает стоять в центре культурного наследия даже в светскую эпоху: для верующих она обладает высочайшим авторитетом в вопросах веры и жизни, а для неверующих остается одним из важнейших литературных памятников Запада. Но уже здесь автор разрушает привычный образ Библии как цельного, неподвижного, почти самодостаточного монолита. Он прямо говорит, что хочет показать, как Библия возникала, передавалась, распространялась и читалась на протяжении веков, чтобы читатель перестал воспринимать ее как «неприкосновенный монолит» и увидел за ней долгий исторический путь. При этом Бартон не хочет свести Библию к обычному древнему памятнику: для него она остается «важным источником религиозных прозрений», но только при условии чтения в изначальном историческом контексте. Его основной метод — историко-критический, литературный и рецептивно-исторический одновременно. Он исследует происхождение текстов, их жанровую природу, процессы канонизации, рукописную передачу, историю толкования и богословское употребление, но все это подчиняет одному центральному тезису: Библию невозможно прямо и без остатка «спроецировать» на религиозные верования и практики ни иудаизма, ни христианства. Отсюда его провокационная формула: Библия — не кредо, не исповедание веры и не догматический справочник, а «столпотворение сведений и фактов», история же Библии есть история взаимного влияния религии и книги, которые не совпадают «один в один».

Первая часть книги посвящена Ветхому Завету, или Еврейской Библии, и здесь Бартон последовательно показывает, что читатель имеет дело не с единым произведением одного времени, а с национальной литературой древнего Израиля, возникавшей в разных политических, языковых и религиозных контекстах. В первой главе он начинает с истории и языка Древнего Израиля. Его реконструкция исходит из того, что письменная форма большинства ветхозаветных книг значительно моложе самих событий, о которых они повествуют: истории патриархов, Исхода и древнейших царей несут в себе память, предание, богословскую интерпретацию и литературную обработку, но не могут быть прочитаны как прямые хроники. Автор не отрицает исторического ядра традиций, однако постоянно различает библейскую историю и современную реконструкцию истории. В этом смысле первая глава выполняет важную методологическую функцию: она учит читателя отделять древний рассказ от современной исторической реконструкции и одновременно не превращать это различение в презрение к тексту. Завершая главу, Бартон формулирует одну из ключевых мыслей всей книги: «Еврейская Библия не составлялась в один день»; это антология книг, а некоторые книги сами являются антологиями. Именно поэтому первое, что поражает при историческом изучении Библии, — ее «разнообразие и сложность».

Во второй главе Бартон переходит к еврейским повествованиям и показывает, что прозаическая ткань Ветхого Завета не однородна. Он различает стиль саги, второзаконнический стиль и священнический стиль. Стиль саги лаконичен, психологически сдержан, не навязывает читателю готовых моральных выводов; второзаконнический стиль оценивает историю через призму верности закону, централизации богослужения и борьбы с идолопоклонством; священнический стиль тяготеет к повторению, ритуальной структуре, порядку, богослужебной точности. Бартон показывает это на повествованиях о Давиде, царях, странствовании Израиля и рассказах о творении. Его важный вывод состоит в том, что многие тексты составлены из разных пластов, а потому Бытие, Исход, книги Царств и другие повествовательные книги нельзя читать так, будто они возникли как простое авторское произведение. Такой подход особенно значим для богословского читателя: он заставляет видеть не только содержание, но и форму откровенного текста, а также задает вопрос, как богословски понимать Писание, если оно дошло до нас через редакцию, соединение источников и длительное предание. В третьей главе, посвященной закону и мудрости, Бартон рассматривает Притчи, Иова, Екклесиаста, Десять заповедей, древневосточный фон законодательства и постепенную сакрализацию Торы. Его главная мысль здесь состоит в том, что закон и мудрость действительно ближе всего к тому, чего ищут многие религиозные читатели, то есть к руководству для жизни, но и они укоренены в конкретном обществе Древнего Израиля и потому не могут быть механически перенесены в современность без толкования.

Четвертая глава о пророчествах показывает, что пророки в Библии не являются прежде всего предсказателями далекого будущего в популярном смысле. Бартон рассматривает пророков как политико-религиозных вестников, обличителей, поэтов, интерпретаторов кризиса, чьи книги сами прошли путь развития, редактирования и расширения. Особенно важен его анализ Исаии: книга предстает не как простое собрание речей одного автора, а как сложный текст, развивавшийся в разные эпохи. Для христианского читателя это место особенно чувствительно, поскольку традиция часто читала пророческие книги как прямую подготовку к Христу. Бартон не отрицает христианского прочтения как факта истории веры, но показывает, что изначальный смысл пророческих текстов был связан с кризисами Израиля и Иудеи. Пятая глава о поэмах и псалмах завершает первую часть, показывая Библию как пространство молитвы, хвалы, плача, царского богословия, мудрости и литургической памяти. Псалтирь для Бартона особенно важна, потому что она не дает догматической системы, но формирует религиозное воображение. Псалмы могут быть личными молитвами, храмовыми песнями, царскими гимнами, плачами и благодарениями; они не столько сообщают доктрину, сколько учат молиться, страдать, надеяться и видеть Бога в многообразии человеческого опыта.

Вторая часть посвящена Новому Завету, и здесь Бартон применяет ту же историко-литературную чувствительность к христианским текстам. В шестой главе он описывает начала христианства на фоне иудаизма Второго храма, эллинизма, греко-римского мира, Филона, Иосифа Флавия, сект и партий. Его важный тезис состоит в том, что Новый Завет нельзя понять без иудейского контекста, но также нельзя свести его к одной форме иудаизма. Раннее христианство возникает как движение внутри иудейского мира, но быстро развивается в грекоязычном и языческом контексте. Седьмая глава о посланиях сосредоточена прежде всего на Павле. Бартон рассматривает воскресение Христа, сыновство Иисуса, устройство ранних церквей, проблему Павла и Деяний, оправдание верой и вопросы авторства. Особенно полезно, что он не превращает Павла в автора готовой систематической теологии: послания написаны в ответ на конкретные обстоятельства общин, и потому богословские формулы Павла всегда связаны с пастырской, миссионерской и эсхатологической ситуацией. Но именно здесь возникает важный вызов для церковного читателя: если часть посланий, традиционно приписываемых Павлу, может быть поздней или псевдонимной, то вопрос авторства перестает быть чисто академическим и начинает влиять на церковные споры о служении, власти, роли женщин, оправдании и церковном порядке.

Восьмая глава о Евангелиях — одна из самых богословски значимых. Бартон начинает с того, что Павел почти не сообщает подробностей земной жизни Иисуса, и затем переходит к синоптической проблеме, датировкам, источникам, назначению Евангелий, Иоанну и Четвероевангелию. Он рассматривает Марка, Матфея, Луку и Иоанна не как четыре повторения одного рассказа, а как четыре богословски оформленных свидетельства. Особенно важно его обсуждение множественности Евангелий: ранняя Церковь не выбрала одно «официальное» Евангелие, но сохранила четыре, позволив напряжению между ними стать частью канонической формы христианского свидетельства. Это одна из сильнейших сторон книги: Бартон показывает, что канон не устраняет различия, а в каком-то смысле освящает их как пространство богословского размышления. Для евангельского читателя это может быть одновременно трудно и плодотворно: трудно потому, что разрушает привычку гармонизировать все детали; плодотворно потому, что позволяет услышать каждого евангелиста как самостоятельного богословского свидетеля.

Третья часть книги посвящена превращению книг в Священное Писание, христианскому употреблению книг, официальным и неофициальным текстам и рукописной передаче. Уже содержание показывает логику этой части: Бартон переходит от соглашения о Еврейских Писаниях к апокрифам, от восприятия Библии у иудеев и христиан к Иринею, кодексам, новозаветному канону, исключенным книгам и библейским манускриптам. В девятой главе он показывает, что канон Еврейской Библии складывался не через один соборный акт, а через постепенное признание, использование и авторитет. Вопрос апокрифов оказывается особенно важным, потому что границы Ветхого Завета различаются в иудейской, протестантской, католической и православной традициях. В десятой главе Бартон показывает, как христиане приняли Еврейские Писания как свои, но при этом начали читать их через Христа; как свитки и кодексы повлияли на форму христианской книги; как Новый Завет постепенно стал Священным Писанием; и как к концу II века большинство нынешних новозаветных книг уже обладало высоким авторитетом, хотя формальная идея закрытого канона еще не была полностью ясна.

Одиннадцатая глава важна тем, что Бартон полемизирует с популярным мифом, будто церковные власти поздно и произвольно «выбрали» Новый Завет, подавив альтернативные христианства. Он признает существование неканонических текстов, апостольских мужей, гностических евангелий и таких произведений, как «Пастырь» Ерма или «Протоевангелие Иакова», но показывает, что большинство исключенных текстов возникло позднее, чем основные канонические книги, и никогда не обладало таким же широким употреблением. Это делает его аргументацию умеренной: он не защищает наивное представление о каноне как о мгновенно данном списке, но и не принимает сенсационную версию канона как результата чистой церковной политики. Двенадцатая глава о манускриптах завершает эту часть обсуждением рукописной традиции. Бартон сравнивает Новый Завет и Еврейскую Библию, говорит о масоретской передаче, свитках Мертвого моря, вариациях текста, проблеме «изначального» текста и различии между иудейской сравнительно стабильной текстовой традицией и христианским множеством рукописей. Богословски это место чрезвычайно важно: если текст Библии передавался через варианты, ошибки, исправления и редакционные решения, то учение о Писании должно учитывать реальную историю текста, а не воображаемую идеальную рукопись, которой никто не видел.

Четвертая часть переносит внимание от происхождения и канона к смыслу, толкованию и истории рецепции. В тринадцатой главе Бартон задает вопрос о единой библейской теме. Он рассматривает христианские и иудейские прочтения, проблему Ветхого и Нового, правило веры, поиски центрального библейского сюжета. Его вывод осторожен: христиане склонны видеть в Библии единую историю спасения, направленную к Христу, тогда как иудейская традиция читает Писание иначе, преимущественно через Тору, заповедь и раввинистическое истолкование. Четырнадцатая глава сопоставляет раввинов и отцов Церкви. Бартон показывает, что обе традиции изобрели сложные способы читать текст так, чтобы он поддерживал уже сложившуюся веру: раввины через мидраш, галаху, внимание к деталям текста; отцы Церкви через типологию, аллегорию, правило веры, христологическое прочтение Ветхого Завета. Здесь автор не высмеивает древних толкователей, но показывает цену сакрализации текста: чем выше авторитет книги, тем больше усилий требуется, чтобы заставить ее говорить в унисон с религиозной системой.

Пятнадцатая глава о Средневековье показывает Библию как книгу, литургический объект, источник глосс, комментариев и богословской системы. Бартон описывает латинскую Библию, монашеское и университетское чтение, четыре смысла Писания, иудейские комментарии, различие Востока и Запада. В Средневековье Библия остается фундаментом веры, но почти никогда не существует как текст, который индивидуальный читатель свободно истолковывает сам по себе: ее читают внутри церковной, литургической и схоластической системы. Шестнадцатая глава о Реформации показывает перелом: Лютер, реформаторы, sola Scriptura, переводы Библии и критика церковного предания открывают новый тип отношения к Писанию. При этом Бартон тонко замечает, что реформаторы не просто «вернулись к Библии»; они унаследовали средневековые способы чтения, но одновременно ввели принцип, согласно которому церковное учение можно критиковать с позиции Писания, а у Лютера даже отдельные библейские книги можно оценивать в свете «сущности Писания». Семнадцатая глава о Просвещении начинается со Спинозы и проходит через Землера, Реймаруса, Штрауса, Ватке, Велльгаузена, Баура, споры о Библии и науке и современную библеистику. Здесь Бартон показывает, что историческая критика не была внешней атакой на Библию, но стала неизбежным следствием тех вопросов, которые сама Реформация и гуманистическое чтение поставили перед текстом. Восемнадцатая глава о переводах завершает исторический путь: от греческих переводов Еврейской Библии, таргумов и латинских версий до переводов Реформации и современных переводческих споров. Бартон убедительно показывает, что перевод никогда не является нейтральной передачей смысла; он уже есть истолкование, а потому история Библии как книги невозможна без истории ее переводов.

Заключение «Библия и вера» возвращает читателя к главному тезису. Бартон признает, что отношение к Библии находится между двумя крайностями: от либерального равнодушия или враждебности до фундаментализма, который считает, что все христианские верования и практики должны руководствоваться исключительно библейскими предписаниями. Сам автор ищет средний путь: Библия незаменима для иудаизма и христианства, но не является окончательным сводом всего, во что нужно верить. Он обсуждает жанры, псевдонимность, соотношение двух Заветов, вдохновение, текстовые варианты, Писание и Предание. Особенно важна его мысль о жанрах: «Псалмы не устанавливают законов», притчи не делают точных предсказаний, евангельские повествования не формулируют доктрин, а послания Павла, написанные по конкретным поводам, не всегда устанавливают правила на все времена. Тем самым критическое чтение для Бартона не разрушает религию, а защищает Библию от неправильного использования. Финальная модель двух пересекающихся кругов — Библии и христианской веры — помогает выразить его позицию: в Библии есть многое, что христианство не применяет напрямую, и в христианской вере есть многое, что в Библии присутствует лишь зачаточно или косвенно. Проблемы начинаются тогда, когда кто-то настаивает, будто круг только один.

Сильнейшая сторона книги — ее масштаб и честность перед сложностью материала. Бартон не пишет апологетическую книгу в привычном евангельском смысле, но и не пишет антирелигиозный трактат. Его цель — научить читателя любить реальную, исторически сложную Библию, а не идеализированный текст, созданный догматическим воображением. Он постоянно удерживает равновесие между критическим исследованием и уважением к религиозному значению Писания. Особенно ценно, что автор показывает Библию не только как древний текст, но и как историю чтения: Библия формировала иудаизм и христианство, но и сами эти религии формировали Библию, определяя ее границы, способы чтения, богослужебное употребление и догматические смыслы. Для пасторов книга полезна тем, что отрезвляет от слишком прямых и поспешных апелляций к «библейской позиции», когда не учитываются жанр, исторический адресат, текстовая история и каноническая форма. Для студентов богословия она полезна как введение в современную библеистику, потому что соединяет Ветхий Завет, Новый Завет, канон, текстологию, герменевтику и историю толкования в одном большом повествовании. Для мирян, ищущих интеллектуально честного отношения к Писанию, книга может стать лекарством против двух противоположных искушений: либо закрыть глаза на трудные вопросы, либо решить, что трудные вопросы уничтожают веру. Для специалистов книга, конечно, не заменяет монографий по отдельным темам, но служит редким примером синтетического изложения, где частные вопросы складываются в общую богословско-культурную картину.

С богословской точки зрения главная конструктивная критика книги состоит в том, что Бартон иногда слишком резко разводит Библию и церковную веру. Его опасение понятно: он хочет защитить текст от насильственного подчинения позднейшим догматическим системам. Но каноническое и богословское чтение не обязательно является насилием над текстом. Христианская вера с самого начала читала Ветхий Завет в свете Христа, и уже сам Новый Завет демонстрирует такой способ чтения. Поэтому вопрос не только в том, каков был «первоначальный» смысл текста, но и в том, как один и тот же Бог ведет историю откровения через текст, событие, канон и церковное исповедание. Бартон убедительно показывает, что догмат о Троице не лежит на поверхности Нового Завета в форме никейского определения, но из этого еще не следует, что он является внешним добавлением к Библии. Можно возразить, что догматическая традиция не просто навязывает тексту чужую схему, а стремится выразить внутреннюю логику апостольского свидетельства о Боге, Христе и Духе. Иными словами, между наивным фундаментализмом и чисто исторической дистанцией есть третий путь — каноническое, церковное, христологическое чтение, которое признает историю текста, но не сводит смысл Писания к реконструируемому первоначальному контексту.

Вторая слабость книги — ее склонность считать историко-критическую реконструкцию наиболее трезвой формой чтения, тогда как сама эта реконструкция тоже имеет предпосылки, границы и историю. Бартон достаточно честен, чтобы признавать споры ученых и влияние темперамента, скептицизма или религиозных установок исследователей, но в общей архитектуре книги критический консенсус часто получает роль почти нейтрального арбитра. Для консервативного богословского читателя это будет проблемой, особенно в вопросах датировки Пятикнижия, Даниила, авторства пастырских посланий, историчности ранних повествований и природы пророчества. В книге не всегда достаточно подробно обсуждается, каким образом верующий читатель может принимать результаты критической науки, не разрушая исповедание Божьего действия в истории. Бартон говорит о провидении, вдохновении без непогрешимости и «достаточности» Писания, но его модель вдохновения остается скорее отрицательной: он убедительно показывает, чем вдохновение не является, но менее убедительно раскрывает, чем оно является положительно. Именно здесь евангельский или православно-кафолический читатель может почувствовать недостаток богословской глубины: исторический анализ силен, но доктрина Писания остается несколько недостроенной.

И все же общий итог должен быть положительным. Книга Бартона важна потому, что она принуждает читателя к зрелости. Она не позволяет говорить о Библии лозунгами, будто всякий сложный вопрос можно решить одной ссылкой на стих, но также не позволяет списать Библию как устаревший религиозный артефакт. Ее центральное достоинство — в призыве к реалистичному благоговению: не приписывать Писанию того, чем оно не является, чтобы не утратить почтения к тому, чем оно действительно является. Финальные слова автора особенно точно выражают этот баланс: нужно не делать из Библии «бумажного диктатора», но и не отказываться от книги, воспитавшей поколения верующих; «свобода толкования» и верность вере должны идти вместе, а Библию следует принимать как документ, невероятно важный для христианской веры, не превращая ее в непогрешимую схему, закрытую для исторической правды. В этом смысле труд Бартона лучше всего читать не как угрозу вере, а как серьезный вызов поверхностной религиозности. Он не дает простого утешения, но дает то, что гораздо ценнее для богословского клуба: интеллектуально честный, исторически насыщенный и богословски провоцирующий повод заново спросить, что значит верить Богу, Который избрал говорить через тексты, имеющие историю, жанр, человеческих авторов, редакторов, переписчиков, переводчиков и толкователей.