Басле - Апостол Павел

Книга Марии-Франсуазы Басле «Апостол Павел», вышедшая в русском переводе Д. Гадар в ростовском издательстве «Феникс» в 1999 году, представляет собой не столько традиционное жизнеописание великого апостола, сколько масштабную попытку восстановить его историческую личность внутри многоязычного, многоконфессионального и социально чрезвычайно сложного мира Восточной Римской империи. Уже в предисловии автор сознательно обозначает границу своего замысла: книга «не замышлялась как богословский труд». Ее задача состоит не в систематическом изложении учения Павла о Церкви, спасении, христианской жизни, рабстве или положении женщины, и не в расширенном пересказе Деяний апостолов. Басле хочет сопоставить автобиографические свидетельства самого Павла, древние христианские предания и позднейшие биографические рассказы с историческими обстоятельствами, археологическими и социальными данными и на основании этого приблизиться к человеку, скрывающемуся за каноническим образом апостола. Характерна ее собственная формулировка метода: она намерена сопоставлять «автобиографический материал, духовные писания и биографические романы с историей», пытаясь реконструировать жизнь Павла и при этом оставляя неразрешимые тайны там, где источники не позволяют уверенного заключения. Именно эта методологическая установка определяет как выдающиеся достоинства книги, так и ее наиболее спорные моменты.

Основная проблема, которую решает Басле, возникает из самого характера источников. О Павле известно одновременно необычайно много и удивительно мало. Мы располагаем его письмами, книгой Деяний, ранними христианскими воспоминаниями и позднейшими легендами, однако ни один из этих источников не является нейтральной биографией. Сам Павел говорит о себе преимущественно тогда, когда вынужден защищать свое апостольство, объяснять поступки или полемизировать с противниками. Деяния же рассказывают не столько историю отдельного человека, сколько историю продвижения Евангелия от Иерусалима к Риму и поэтому подчиняют образ Павла собственной богословской и литературной композиции. Басле постоянно напоминает об этом различии перспектив. Для нее биографическая реконструкция возможна лишь тогда, когда послания и Деяния читаются не как две механически совмещаемые хроники, а как тексты разных жанров и назначения. По существу, вся книга представляет собой продолжительный спор с привычным изображением Павла как одинокого религиозного гения, который после мгновенного обращения получает готовое богословие, отправляется завоевывать языческий мир и почти единолично создает христианство за пределами Палестины. Содержание книги выстроено соответственно этому замыслу: от происхождения и образования Савла через дело Стефана, Дамаск и сложное вхождение в христианскую среду к миссионерской деятельности, конфликтам, судебным процессам, последним годам и, наконец, формированию посмертной легенды.

Первая глава, «Знатный род», задает характерный для всей книги способ рассуждения. Басле начинает не с богословия Павла, а с вопроса, кем он был в системе древнего общества: иудеем диаспоры, уроженцем Тарса, фарисеем, ремесленником, человеком семейных и торговых связей и, согласно Деяниям, римским гражданином. Автор подробно рассматривает социальный смысл римского гражданства на Востоке, пытаясь показать, что сообщение Деяний не является невероятной поздней идеализацией. Она реконструирует семью Савла как сравнительно состоятельный, хотя и не принадлежащий к высшей аристократии, род диаспоры, тесно связанный с текстильным производством и торговыми путями между Малой Азией, Сирией, Грецией и Римом. Здесь особенно заметен любимый прием Басле: из отдельных имен, географических совпадений, профессиональных контактов и социальных обычаев она складывает вероятную картину семейной среды. Павел оказывается не человеком без корней, а членом разветвленной сети родственников и знакомых, в которой гостеприимство, торговое сотрудничество и семейная солидарность облегчали путешествия. Одновременно автор подчеркивает его глубокую фарисейскую идентичность и принадлежность к колену Вениамина. В конце главы снимается популярная романтическая схема человека, будто бы «разрывавшегося между двумя мирами»: для самого Павла его иудейское, эллинистическое и римское измерения могли составлять не внутреннее противоречие, а сложное, но вполне органическое единство.

Во второй главе, «Жаждущий знаний», социальная реконструкция переходит в интеллектуальную. Басле стремится объяснить, откуда появились необычайная библейская насыщенность павловских писем, их риторическая энергия, знание городской жизни, юридического языка и способность обращаться к совершенно разным аудиториям. Детство Савла она помещает в систему иудейского семейного образования, где Библия была одновременно книгой для обучения чтению, нравственного воспитания и формирования исторической памяти. Затем к древнееврейскому прибавляются греческий, арамейский и, вероятно, некоторые знания латыни. Тарс позволяет автору показать молодого Павла внутри эллинистической paideia: он знакомится с литературой, риторическими формами, атлетическими образами, состязательностью греческой культуры и общественной жизнью города. Но решающее образование связывается с Иерусалимом и школой Гамалиила. Здесь Савл формируется как толкователь Писания, полемист и знаток Закона. Басле справедливо обращает внимание на то, насколько глубоко позднейшая христианская аргументация Павла укоренена именно в этом довоенном, дохристианском интеллектуальном мире: даже после Дамаска он не начинает мыслить с чистого листа. Его способы доказывать, противопоставлять, цитировать Писание, вести спор и создавать цепочки толкований остаются наследием его прежнего воспитания.

Третья глава, «Деятельный человек», переводит читателя от интеллектуального формирования к первому серьезному историческому конфликту — делу Стефана. Басле помещает молодого Савла в Иерусалим, насыщенный конкурирующими религиозными группами, эсхатологическими ожиданиями, пророческими движениями и политическими страхами. Стефан интерпретируется как представитель эллинистического радикализма, для которого храмовый культ уже не обладает абсолютным значением. Его критика Храма оказывается принципиально неприемлемой для фарисея Савла, воспитанного в благоговении перед Законом и Иерусалимом. При этом Басле значительно ограничивает традиционный образ Савла как официального руководителя всеобщего гонения. Она полагает, что он скорее выступал обвинителем и спорщиком, добивавшимся дисциплинарного наказания противников в синагогальной среде, чем представителем некоей обладавшей международными полномочиями «полиции Синедриона». Особенно интересно ее наблюдение, что Савл преследовал людей, культурно наиболее близких ему самому: таких же эллинизированных иудеев диаспоры. Автор предполагает, что эта внутренняя трагедия могла способствовать кризису, предварявшему Дамаск, хотя осторожно оставляет это в области вероятности. Его «ревность» она понимает не как доказательство формальной принадлежности к партии зелотов, а как религиозное рвение фарисея — качество, которое после обращения не исчезнет, но будет перенаправлено на служение Христу.

Четвертая глава, «Мистический опыт», является богословски наиболее значимой частью книги. Здесь Басле сознательно противопоставляет позднейшую схему «обращения из иудаизма в христианство» тому, как сам Павел описывает Дамаск. Исходным текстом для нее становится Послание к Галатам, где событие предстает прежде всего как откровение Сына Божия и призвание к апостольскому служению среди язычников. Очень важна мысль автора о том, что Савл не пережил отказа от Бога Израиля и полного разрушения прежней системы ценностей. Его опыт представляет собой переосмысление этой верности в свете распятого и воскресшего Мессии. Басле формулирует это почти программно: «“Превращение” Савла было… перенесением верности Закону на праведность во Христе». Для современного богословского читателя это одна из наиболее плодотворных идей книги, поскольку она помогает увидеть непрерывность между фарисеем Савлом и апостолом Павлом и не превращать христианство апостола в отрицание Ветхого Завета.

Одновременно именно здесь особенно видны особенности историко-религиоведческого метода Басле. Она сопоставляет рассказ Деяний о свете, слепоте и Анании с языком эллинистических мистерий, ритуалами перехода от тьмы к свету и типологией посвящения, замечая, что Лука выражает событие в формах, понятных греческому читателю. Сам Павел, напротив, рассказывает о своем опыте гораздо сдержаннее. Позднейшие видения, «третье небо», экстатические переживания и направляющие миссию сновидения Басле также помещает в иудейский апокалиптический и греко-римский религиозный контекст. Она не отрицает реальности веры Павла, но как историк пытается показать культурные формы, в которых переживание было осмыслено и рассказано. В итоге Дамаск перестает выглядеть мгновенным психологическим переворотом и становится началом пожизненного процесса духовного и интеллектуального преобразования.

Пятая глава, «Непростое вовлечение», логично разрушает еще один распространенный стереотип: после Дамаска Павел не превращается немедленно в великого миссионера. По реконструкции Басле ему необходимы годы размышления, уединения и постепенного вхождения в христианское общество. Автор начинает с загадочного пребывания в Аравии, которое само послание к Галатам упоминает, тогда как Деяния практически обходят молчанием. Далее внимание переносится на первые контакты с Иерусалимом, необходимость признания со стороны более ранних апостолов и фигуру Варнавы, выступившего посредником и гарантом. Возвращение в Тарс Басле не считает непременно изгнанием неудачливого новообращенного; оно могло быть и первым этапом его самостоятельного служения. Затем именно Антиохия становится пространством, где Савл перестает быть преимущественно одиноким полемистом и учится существовать внутри миссионерского сообщества. Для автора этот период имеет фундаментальное значение: апостол формируется не только благодаря откровению, но также благодаря отношениям, признанию, конфликтам и сотрудничеству.

Шестая глава, «Помощник Варнавы», описывает переход от периода ученичества к первой организованной миссии. Басле сознательно сопротивляется ретроспективному желанию поставить Павла во главе предприятия с самого начала. Первоначальным руководителем группы для нее является Варнава, а маршрут через Кипр естественно связан с его происхождением и связями. В самой древней структуре миссии оказывается важной не индивидуальная героика, а команда, распределение функций, наличие помощников, знание местных синагог и способность использовать уже существующие сети. Кипр, затем Писидия, Ликаония и Памфилия образуют первый большой опыт Савла в разнообразных социальных средах. Само приложение с авторской хронологией помещает первое путешествие после антиохийского этапа и связывает его именно с Кипром, Писидией, Ликаонией и Памфилией. Постепенно Павел выходит из тени Варнавы, но Басле не изображает это как заранее предопределенное возвышение: его лидерство складывается исторически.

Седьмая глава, «Миссия без границ», посвящена второму большому расширению горизонта, прежде всего переходу в Македонию и Европу. Здесь в поле зрения входят Филиппы, Фессалоника, Верия, Афины и Коринф. Особенно ценен анализ того, как миссия изменяется благодаря самим обращенным. Македонские христиане уже не являются пассивными слушателями Павла: Епафродит, Сосипатр, Аристарх и другие становятся курьерами, спутниками, хранителями денежных средств и самостоятельными участниками распространения вести. Басле точно замечает, что «начиная с македонийского периода, обращенные сами формируют миссию», а павловская группа постоянно обновляется местными сотрудниками. Афины рассматриваются как своеобразный интеллектуальный мираж: для образованного уроженца Тарса город обладал огромным культурным престижем, однако именно здесь особенно заметны ограничения миссионерства, обращенного к периферийным группам и чужакам. Поэтому конец главы уже подготавливает следующий этап: Павлу необходимо не просто переходить из места в место, а научиться укоренять миссию в самом центре городской жизни.

Восьмая глава, «Разработка миссионерской стратегии», показывает, как из накопленного опыта постепенно возникает не столько сознательно разработанная программа, сколько устойчивый способ деятельности. Коринф становится лабораторией городской миссии. Автор акцентирует ремесленные и домашние связи, сотрудничество с Акилой и Прискиллой, отношения с синагогой и окружающим обществом, значение постоянной группы помощников. В этом контексте проповедь перестает зависеть исключительно от физического присутствия самого апостола. Возникает система, способная существовать через представителей, письма, домашние собрания и передвижение сотрудников. Такая интерпретация хорошо согласуется с итоговым портретом книги: с возрастом Павел все меньше похож на бесконечно странствующего одиночку и все больше — на организатора сети общин. Басле даже подчеркивает, что он со временем «писал более, чем посещал». Именно эта организационная способность, а не количество лично основанных церквей, станет в ее глазах одним из наиболее долговечных достижений Павла.

Девятая глава, «Одинокий человек», резко меняет тон повествования. Внешнее расширение миссии сопровождается внутренними кризисами. Возвращение в Антиохию не приносит спокойствия: ставятся под вопрос апостольская власть Павла, его отношение к Закону и сам статус необрезанных язычников. Центральным эпизодом становится конфликт с Кифой-Петром по вопросу совместной трапезы. Басле показывает, насколько глубоко здесь пересекались богословие, культура и повседневная практика. Петр и Варнава под давлением консервативных иудео-христиан начинают отделяться за столом; Павел публично возражает Петру и позднее включает содержание этой речи в Послание к Галатам. Одиночество Павла в названии главы поэтому не означает физической изоляции. Скорее речь идет о положении человека, чья программа включения язычников слишком радикальна для одних и недостаточно понятна другим. Именно в конфликтах автор видит один из источников его богословской зрелости: необходимость постоянно объяснять и защищать свое Евангелие вынуждает Павла формулировать то, что в менее конфликтной среде могло бы остаться невысказанным.

Десятая глава, «Время надежд и замыслов», открывается Ефесским рубежом и показывает апостола в момент необычайного расширения планов. Ефес становится новой стратегической базой; вокруг Павла формируется более сложная сеть сотрудников, между различными церквами движутся письма, представители и материальная помощь. После прежних разрывов наступает период относительного примирения, и горизонт миссии начинает распространяться уже далеко на запад — к Риму и Испании. При этом ближайшим практическим замыслом остается сбор помощи бедным Иерусалима. Для Басле этот сбор имеет значение намного большее, чем финансовая операция: Павел воспринимает его как внешнее свидетельство единства Церкви, связывающее Галатию, Македонию, Ахайю и Азию с Иерусалимом. Здесь особенно хорошо видно, как историк Басле способна привести читателя к экклезиологически важному выводу не через отвлеченную догматику, а через анализ денег, дорог, курьеров и обязательств. Единство для Павла оказывается не только идеей, но и материально осуществляемой взаимной ответственностью церквей.

Одиннадцатая глава, «Великие испытания», разрушает эту атмосферу уверенности. Ефесский период приносит нужду, физические страдания, угрозу смерти и, вероятно, заключение, но еще болезненнее для Павла становится кризис его авторитета внутри созданных или связанных с ним общин. Басле отмечает, что сопротивление происходило не только от язычников и иудеев: разделения проникают в саму христианскую среду, где появляются конкурирующие миссионеры и иные интерпретации апостольской власти. Одновременно римская городская администрация могла видеть в деятельности проповедника угрозу общественному порядку, поскольку христианская проповедь затрагивала интересы ремесленных и культовых объединений. Тем самым Басле вновь возвращает события Деяний из сферы почти исключительно религиозного противостояния в плотную ткань городской экономики, права и общественного порядка. В богословском отношении особенно существенно, что немощь апостола предстает не периферийной деталью биографии, а средой формирования его учения об апостольстве, силе Божией и служении через слабость.

Двенадцатая глава, «Из Иерусалима в Рим: Павел и его судьи», принадлежит к наиболее тщательно документированным разделам книги. Басле считает этот период лучше всего засвидетельствованным, потому что Деяния здесь дают почти дневниковую последовательность и сохраняют следы путевого журнала. Но и здесь она не отказывается от критического метода. Свидетели могли надежно помнить арест в Храме, этапы разбирательства, путешествие и кораблекрушение, но не могли дословно знать закрытые совещания или юридические речи Павла; античная историография свободно перерабатывала такие речи ради литературной и назидательной цели. Поэтому автор последовательно реконструирует не «стенограмму» Деяний, а юридическую ситуацию: конфликт в Иерусалиме, заседание Синедриона, перевод в Кесарию, дело при Феликсе и Фесте, обращение к императорской юрисдикции, морской путь и прибытие в Рим. Особенно выразителен эпизод Синедриона, где Павел апеллирует к своему фарисейству и вере в воскресение, тем самым обнажая внутренний раскол между фарисеями и саддукеями. В Риме Павел вновь оказывается не только заключенным, но организатором круга общения и наставления.

Тринадцатая глава, «Предания, легенды и история последних лет», является самым рискованным, но в литературном отношении одним из самых увлекательных разделов. Басле честно начинает с признания источниковедческой тьмы: к последнему периоду невозможно с полной уверенностью привязать аутентичные автобиографические свидетельства Павла, а самым устойчивым воспоминанием остается его мученичество в Риме. Отсюда автор движется по зыбкой территории преданий. Возможное путешествие в Испанию она считает правдоподобным, но отмечает отсутствие надежной местной памяти и допускает, что если западная миссия действительно состоялась, она могла не принести заметного результата. Затем, используя Пастырские послания как возможное историческое свидетельство, не снимая вопроса об их авторстве, Басле реконструирует еще одно возвращение на Восток, Крит, Никополь, Ефес и Македонию, новый арест и вторичную отправку в Рим. Именно здесь ее повествование чаще всего проходит по границе между историей и историческим романом: множество отдельных деталей складываются в связную картину, однако сама плотность картины иногда превышает степень надежности исходных данных.

Последняя часть этой главы посвящена тому, как исторический Павел постепенно превращался в Павла церковной памяти. Апостол становится философом, мучеником, учителем, затем вместе с Петром — одним из символических основателей Римской Церкви. Во втором—четвертом веках формируется культ места погребения; позднее фигуры Петра и Павла начинают изображаться как взаимодополняющая пара, символизирующая соединение иудеев и язычников в одной Церкви. Басле замечательно показывает, что поздняя традиция не просто выдумывает детали, но богословски перерабатывает память о реальных ранних конфликтах. К IV веку церковному сознанию необходимо подчеркнуть уже не соперничество апостольских направлений, а их согласие. Финал главы поэтому оказывается неожиданно экклезиологическим: Павел, всю жизнь отстаивавший разнообразие призваний и даров, посмертно становится одним из символов единства, в котором «насаженное одним, должен поливать другой».

Заключение придает всей книге окончательную концептуальную форму. Басле начинает его почти парадоксальной фразой: «Павел, по его же словам, прожил и умер “апостолом”. Но он стал знаковой фигурой миссионера, что не совсем одно и то же». Этим автор окончательно отделяет реального человека I века от позднейшего европейского образа миссионера-завоевателя. Павел, по ее реконструкции, далеко не всегда ехал туда, куда первоначально хотел; иногда движение вперед было следствием изгнания, преследования, заключения или разрушения прежнего плана. Он не стремился лично охватить максимальную территорию, крестил сравнительно мало и пришел в Рим, где христианство существовало до него. Его уникальность заключалась не в том, что он один создал языческую Церковь, а в том, что он умел соединять людей, формировать сети сотрудничества, организовывать сообщества и превращать локальные кризисы в богословское осмысление. «Павел был человек, который формировался всю свою жизнь», — пишет Басле, и эта короткая фраза, пожалуй, лучше всего передает внутреннее единство ее биографии.

Особенно удачен заключительный синтез двух миров, которые книга столь тщательно исследовала. Павел остается человеком Израиля, Писания, фарисейского спора, пророческой и апокалиптической надежды, но одновременно является человеком диаспоры, городов, дорог, торговли, греческого языка и римской административной системы. Басле говорит о редком равновесии между его страстным иудейским наследием и прагматической способностью действовать внутри греко-римского общества. Именно поэтому его универсализм не выглядит в книге внезапным отказом от собственного прошлого. Он вырастает из долгого опыта преодоления границ, не уничтожая различий. Особенно значим финальный тезис о том, что человек, которого в Антиохии, Коринфе и Ефесе могли считать источником разделений, постепенно приходит к видению единой Церкви, существующей поверх апостольских партий и географических границ, причем доктринальное единство этой Церкви Павел начинает мыслить раньше, чем оно становится институциональной реальностью.

Главное достоинство книги поэтому состоит в возвращении апостолу исторической плотности. Павел здесь ходит не по условной карте «библейских мест», а по реальным дорогам Римской империи; встречается не с безликими «язычниками», а с ремесленниками, торговцами, магистратами, рабами, вольноотпущенниками, философами, иудейскими общинами и домашними церквами; зависит от денег, погоды, морских сезонов, родственных связей и гражданского статуса. Для читателя, привыкшего читать Деяния исключительно как духовную хронику, такое восстановление исторического измерения может оказаться чрезвычайно плодотворным. Оно не обязательно уменьшает значение Божьего промысла, но показывает, через какую сложную человеческую и социальную ткань этот промысел осуществлялся. Не менее важно, что Басле снимает искусственное противопоставление «иудея Савла» и «христианина Павла». Ее понимание Дамаска как призвания и христологического переосмысления прежней верности, а не как простой замены одной религии другой, позволяет значительно глубже читать Галатам, Римлянам и Филиппийцам.

Другим сильным качеством является последовательная источниковедческая дисциплина. Автор постоянно спрашивает, кто говорит, когда говорит, почему рассказывает именно эту версию событий и какую литературную форму использует. Она не отвергает Деяния, как исторически ненадежные, но и не пользуется ими наивно. Путевые сведения могут хранить первичные воспоминания, юридические эпизоды — весьма точную информацию о римской процедуре, тогда как речи могли быть литературно переработаны. Аналогичным образом позднейшая легенда не признается ни просто фактом, ни просто выдумкой: Басле исследует, какие ранние воспоминания могли лежать в ее основе и почему последующие поколения нуждались именно в таком образе Павла. Особенно удачно это сделано в отношении превращения спорного и далеко не всеми признанного при жизни апостола в мученика, учителя и символ вселенского единства Церкви.

Для пастыря и проповедника книга ценна прежде всего как средство защиты от слишком легких иллюстраций. После чтения Басле значительно труднее говорить о Павле как о человеке, который однажды «сменил религию», получил готовый план миссии и без колебаний прошел от Дамаска до Рима. Гораздо точнее становится образ служителя, который постепенно понимал свое призвание, переживал неудачи, корректировал методы, зависел от команды, испытывал сопротивление собственных церквей и преобразовывал кризисы в богословие. Для студентов богословия особенно полезны главы о фарисейском образовании, Дамаске, отношениях Павла с Петром и Варнавой, развитии миссионерской сети и римском судебном процессе. Для исследователей раннего христианства привлекательны социальная история, просопография, география, история права и анализ позднейшей памяти. Образованный мирянин также может читать книгу с большой пользой, хотя обилие реконструкций, имен, маршрутов и специальных дискуссий потребует внимательности. В качестве единственного введения в богословие Павла книга, напротив, подходит значительно меньше: автор сама предупредила, что не ставила перед собой такой задачи.

Именно здесь начинается и необходимая конструктивная критика. Историческая сила труда одновременно является его богословским ограничением. Оправдание верой, участие во Христе, крест, воскресение, дар Духа, новая тварь, Церковь как тело Христово и эсхатологическая надежда появляются в книге прежде всего тогда, когда помогают объяснить развитие биографии или конфликта. Они редко рассматриваются как самостоятельная внутренняя система павловского мышления. В результате иногда возникает впечатление, будто богословие представляет собой преимущественно интеллектуальный продукт социальных кризисов: Павлу пришлось спорить, следовательно он сформулировал учение; пришлось защищать язычников — возникло соответствующее понимание Закона; пришлось объединять общины — усилилась экклезиология. В историческом смысле такие связи чрезвычайно полезны, но с богословской точки зрения ими нельзя исчерпать содержание посланий. Сам Павел понимал свое Евангелие не просто как удачную интеллектуальную реакцию на обстоятельства, а как данное Богом откровение о событии Христа. К чести Басле, она этого не отрицает, однако метод книги почти неизбежно отдает причинный приоритет наблюдаемым социальным процессам.

Вторая проблема связана с различной степенью надежности реконструкций. Автор умеет быть очень осторожной, особенно когда прямо признает отсутствие источников. Однако затем эта осторожность порой сменяется необыкновенно детализированным повествованием. На основании косвенных данных возникают вероятная профессия отца, устройство семейного предприятия, мотивы путешествий, возможные родственные отношения, весьма точная хронология, предполагаемые причины конфликтов и даже последовательность последних странствий. Наиболее очевиден этот риск в тринадцатой главе: сначала справедливо констатируется отсутствие достоверных автобиографических свидетельств о последних годах, а затем выстраивается достаточно подробный маршрут последнего восточного путешествия, нового ареста и второй отправки в Рим. Большинство таких реконструкций не произвольны — Басле приводит аргументы, — однако читателю необходимо постоянно различать документально засвидетельствованное, вероятное и просто возможное. Литературная убедительность книги иногда заставляет забыть об этой иерархии.

Третье напряжение обнаруживается в сравнительном религиоведении, особенно в главе о мистическом опыте. Аналогии между рассказом Деяний и эллинистическими формами богоявления, посвящения, мистагогии или сновидений действительно помогают понять язык эпохи. Но аналогия литературной формы еще не является объяснением содержания события. Христианское утверждение Павла состоит не просто в том, что он пережил типичный религиозный экстаз, интерпретированный внутри собственной традиции, а в том, что воскресший Иисус Христос действительно явился ему и поручил служение. Басле обычно оставляет этот вопрос открытым, как и должен поступать историк, но богословскому читателю важно не позволить историко-религиозным параллелям незаметно превратиться из описания формы свидетельства в объяснение самой реальности откровения. Здесь особенно полезно читать Басле параллельно с экзегетическими и богословскими исследованиями Павла.

Наконец, в книге существует весьма интересное внутреннее напряжение в оценке исторической роли апостола. С одной стороны, Басле последовательно децентрирует его: Павел не был единственным миссионером язычников, не первым принес христианство во многие области, не основал лично все приписываемые ему церкви и при жизни вовсе не пользовался всеобщим признанием. Она даже пишет, что среди других апостолов он не обязательно был «более великим» или «более активным». С другой стороны, буквально несколькими страницами позже автор признает исключительную силу его личности, способность удерживать вокруг себя группу, долговечность его интеллектуального наследия и уникальную роль в формулировании единства Церкви. Это не обязательно противоречие. Скорее здесь проявляется один из важнейших результатов исследования: историческая значимость Павла определяется не монополией на миссионерство, а качеством того богословского и организационного наследия, которое выросло из его апостольского служения.

Поэтому труд Басле особенно ценен тогда, когда читается не вместо Павловых посланий и не как окончательная биография, а как исторический комментарий к ним. Он заставляет увидеть за Римлянам и Галатам не абстрактного автора богословских трактатов, а бывшего фарисея, знатока Писания, человека диаспоры, гражданина Империи, ремесленника, полемиста, мистика, организатора, заключенного и пастыря проблемных общин. И одновременно он показывает, почему этот человек так трудно помещается в одну готовую схему. Павел Басле остается противоречивым в темпераменте, но удивительно последовательным в призвании; способным к резкой полемике, но движущимся к универсальности; глубоко укорененным в Израиле, но обращенным к народам; чрезвычайно самостоятельным, но зависимым от множества сотрудников; человеком мистического откровения, который большую часть жизни проводит среди самых практических забот о путешествиях, деньгах, судах, письмах и примирении общин. В этом отношении автор достигает своей основной цели. Из-под многовекового слоя иконографии, легенды и конфессиональных интерпретаций проступает не более простой, а, напротив, более сложный Павел — и именно эта сложность делает книгу полезной для серьезного богословского чтения. Ее нельзя принять без оговорок как окончательную реконструкцию, но трудно прочитать внимательно и после этого продолжать воспринимать апостола исключительно через привычный схематический образ великого одинокого миссионера. В историческом отношении Басле убедительно показывает, что Павел принадлежал своей эпохе; в богословском же отношении ее исследование невольно подводит к еще более существенному наблюдению: оставаясь человеком своей эпохи, он сумел выразить Евангелие такими категориями, которые пережили эту эпоху и продолжают формировать церковное сознание. Именно поэтому заключительный образ человека, который не замкнулся ни в учености, ни в религиозном статусе, но «жил своей верой и рисковал своей жизнью», оказывается достойным итогом всего исследования.