Бассетт - Исследование христианской святости - Том второй

Второй том фундаментального трехтомного труда «Исследование христианской святости» занимает особое место среди работ по истории христианского учения об освящении. Если первый том серии посвящен библейским основаниям святости, а третий — систематической богословской формулировке учения, то задача Пола М. Бассетта и Уильяма М. Грейтхауза состоит в том, чтобы проследить судьбу идеи христианского совершенства в истории Церкви: от апостольской эпохи и ранних отцов через средневековое богословие, Реформацию и пиетизм к Джону Весли, классическому методизму и американскому Движению святости. Русское издание вышло в Санкт-Петербурге в 2008 году в издательстве «Вера и святость» совместно с обществом «Библия для всех»; оригинальное английское издание Exploring Christian Holiness, Volume 2: The Historical Development появилось в 1985 году. Русский том насчитывает более трехсот страниц и сохраняет двухчастную структуру оригинала: первую историческую панораму, от древней Церкви до раннего протестантизма, пишет Бассетт, тогда как историю от Весли до американского Движения святости излагает Грейтхауз. Уже это построение обнаруживает богословскую программу книги: перед нами не нейтральная энциклопедия взглядов на нравственное совершенство и не история христианской духовности вообще, а попытка найти историческую генеалогию того понимания освящения, которое получило наиболее последовательное выражение в веслианской традиции.

Исторический контекст создания труда чрезвычайно важен для его правильного понимания. Авторы принадлежат к Церкви Назарянина и пишут внутри широкой веслианской традиции святости, для которой вопрос о полном освящении является не периферийным догматическим сюжетом, а одним из определяющих элементов конфессионального самосознания. Однако книга возникла в период, когда внутри самого Движения святости уже невозможно было удовлетвориться повторением формул XIX века. Издательское предисловие прямо признает, что «учение о святости нельзя считать окончательно сформировавшимся», поскольку различные объяснения освящения породили не только множество интерпретаций, но и серьезные разногласия между теми, кто считает себя наследниками Весли. Поэтому серия сознательно разделяет задачу на библейское, историческое и догматическое исследования, причем авторы томов не обязаны искусственно приводить друг друга к полному согласию. Издатели характеризуют их как «глубокие исследовательские работы в трех областях, составляющих основу богословия святости, — Писания, истории и учения». Это принципиально важная оговорка. Бассетт и Грейтхауз принадлежат традиции, истинность которой они в основном предполагают, но стремятся показать, что эта традиция не появилась внезапно в методистских собраниях XVIII века и не является простым американским религиозным изобретением XIX столетия. Их главный историко-богословский вопрос можно сформулировать следующим образом: существовала ли в Церкви на протяжении веков устойчивая вера в возможность такого действия Божьей благодати, которое приводит человека к зрелой, целостной любви к Богу и освобождает его от господства греха, и если существовала, то каким языком эта вера выражалась в различных исторических обстоятельствах?

Именно поэтому первая глава, посвященная важности исторического исследования, значительно содержательнее обычного методологического введения. Бассетт фактически задает здесь герменевтику всей книги. История для него не является высшим источником откровения и не занимает место Писания, однако христианин никогда не читает Писание в историческом вакууме. Церковь уже две тысячи лет молится, спорит, толкует библейские тексты, создает догматические формулы, переживает духовные пробуждения и сталкивается с последствиями ошибочных формулировок. Поэтому традиция должна восприниматься одновременно серьезно и критически. Особенно существенно проведенное автором различие между христианским совершенством и более поздней технической формулой «полного освящения». Если искать у Иринея, Григория Нисского или Августина точные выражения методистского богословия XVIII–XIX веков, результат исследования будет предрешен заранее и история окажется лишь коллекцией удобных цитат. Бассетт пытается двигаться осторожнее: он исследует функциональные аналоги позднейшего учения — идеи полноты любви, очищения сердца, совершенного посвящения, обожения, свободы от господства страстей и восстановления образа Божьего. Его метод можно охарактеризовать как поиск непрерывности не столько терминологии, сколько богословского вопроса. В то же время уже здесь возникает напряжение, которое будет сопровождать всю книгу: насколько далеко можно расширять понятие христианского совершенства, прежде чем столь различные концепции, как восточное обожение, августиновская благодать, лютеровская simul iustus et peccator и веслианское совершенное состояние любви, начнут восприниматься как этапы одной доктрины скорее благодаря исследовательской схеме, чем благодаря их собственному внутреннему содержанию?

Вторая глава представляет собой наиболее насыщенный патристический раздел книги. Бассетт начинает с апостольских отцов, обращая внимание на Игнатия Антиохийского и «Пастыря» Ермы. Уже в этих ранних текстах обнаруживается убеждение, что христианство не может быть сведено к юридическому изменению статуса человека перед Богом. Спасение должно привести к реальному преобразованию жизни, верности, послушанию и любви. Особенно интересен анализ Ермы, где совершенство выступает как реальная норма христианской жизни, хотя одновременно сохраняется серьезное отношение к возможности падения и необходимости покаяния. Далее автор обращается к ранней литургической традиции, показывая, что представление об освящающем действии Бога присутствовало не только в трактатах богословов, но и в молитвенной практике Церкви. Это важный методологический ход: учение Церкви выражается не одним только языком догматических определений, но и тем, чего она просит у Бога в молитве.

При переходе к Иринею, Клименту Александрийскому и Оригену историческая картина становится сложнее. Ириней связывает спасение с восстановлением человека через воплощенного Сына, и поэтому освящение имеет у него антропологическую и христологическую глубину: Бог не просто прощает падшее человечество, но возвращает его к предназначенной полноте жизни. В изложении Климента появляется особенно характерная авторская формула — «полное освящение как важное качество настоящей человечности». Эта фраза чрезвычайно точно выражает одну из центральных интуиций всей книги: святость нельзя понимать как религиозную надстройку над нормальной человеческой жизнью; в своем глубочайшем смысле она есть восстановление того, каким человек должен быть перед Богом. У Оригена идея приобретает космическую и духовно-аскетическую широту, поэтому Бассетт характеризует его подход как «освящение как всеобъемлющий феномен». Человек возрастает в познании Бога, очищении и уподоблении Ему, причем совершенная жизнь понимается не как статичное достижение, а как движение к Богу.

Особое внимание уделено Макарию Египетскому, и здесь веслианский интерес автора особенно очевиден. Макариевская традиция соединяет глубокое сознание внутренней греховности с уверенностью в очищающей работе Святого Духа и с ожиданием действительного преображения сердца уже в настоящей жизни. Именно поэтому Макарий впоследствии оказался столь близок Весли. Исследования влияния патристики на Весли неоднократно отмечали значение этого материала, а изложение Бассетта считается одним из наиболее содержательных анализов линии Макарий — Григорий Нисский — Весли. Однако автор не останавливается на Макарии. Григорий Нисский помогает увидеть парадокс христианского совершенства: совершенство заключается не в прекращении роста, а в бесконечном движении к бесконечному Богу. Подобная концепция чрезвычайно важна для корректировки примитивного представления о полном освящении как о состоянии, после которого духовное развитие оказывается завершенным. Завершает патристическую панораму Августин. С ним западная традиция получает гораздо более напряженное сознание первородного греха, зависимости человека от благодати и ограниченности нравственного совершенства в настоящем веке. Именно августиновский поворот во многом определит позднейшую западную историю вопроса. Он одновременно защищает абсолютный приоритет благодати и делает значительно более затруднительным утверждение о совершенной свободе от греха до прославления.

Третья глава переносит исследование в западное Средневековье и рассматривает Григория Великого, Бернарда Клервосского и Фому Аквинского. В изложении Бассетта этот период интересен прежде всего постепенным изменением взаимоотношения между понятиями святости и совершенства. У Григория Великого автор видит тенденцию к их разделению: святость все сильнее оказывается связана с церковно-сакраментальной жизнью, тогда как совершенство приобретает характер особого, более высокого пути. Из этого вырастает средневековое различение между заповедями, обязательными для всех христиан, и «советами совершенства», связываемыми прежде всего с монашеским призванием. Именно здесь возникает один из главных вопросов для протестантского учения о святости: является ли радикальная любовь к Богу нормой для каждого возрожденного человека или особым призванием духовной элиты? Бернард Клервосский возвращает единство освящения и совершенства через богословие любви. Его знаменитая градация любви позволяет Бассетту показать, что средневековая мистика могла понимать совершенство не как накопление религиозных заслуг, а как преображение самой направленности человеческой любви, достигающей такой свободы, при которой Бог любим ради Него Самого. Фома Аквинский переводит подобную интуицию в систематический язык. Совершенство христианской жизни определяется прежде всего совершенством любви, поскольку именно caritas соединяет человека с Богом. Эта часть книги особенно полезна протестантскому читателю: она разрушает карикатурное представление, будто между Августином и Лютером западное христианство знало только механическую систему заслуг. Вместе с тем Бассетт вполне обоснованно показывает и проблему институционализации совершенства, когда евангельский идеал фактически распределяется по различным категориям христиан.

Четвертая глава посвящена Реформации и пиетизму. Именно здесь историческая линия проходит через наиболее серьезный богословский разрыв. Лютер и Кальвин решительно отвергают средневековую систему духовных заслуг и помещают в центр оправдывающее действие Бога во Христе. Бассетт провокационно обозначает лютеровский подход как полное освящение в форме «внеземной святости», а кальвиновский — как «вмененную святость». Эти определения нужно читать осторожно: автор не утверждает, будто реформаторы отрицали необходимость нравственного обновления. Напротив, в главах о Законе и Евангелии, цели христианской жизни и освящении ясно показывается, что и Лютер, и Кальвин ожидали реального плода благодати. Однако принципиальная реформационная тревога связана с тем, чтобы никакое внутреннее состояние человека не заняло место совершенной праведности Христа как единственного основания принятия Богом. Поэтому нравственное обновление верующего остается производным от оправдания и до конца земной жизни несет на себе печать несовершенства.

Для авторов веслианской традиции эта реформационная перестройка двусмысленна. С одной стороны, она очищает учение о святости от синергистического понимания заслуг и возвращает спасению радикально благодатный характер. С другой стороны, возникает опасность настолько тесно связать христианскую святость с вмененной праведностью и продолжающейся греховностью верующего, что новозаветные обетования очищения сердца окажутся практически отнесенными к будущему прославлению. Поэтому последующие разделы о голландском и лютеранском пиетизме имеют для логики книги переходное значение. Дирк Коорнхерт, Виллем Теелинк, Иоганн Арндт и Филипп Якоб Шпенер представляют различные попытки вернуть протестантизму настойчивое внимание к преобразованной жизни. Особенно значимы Арндт и Шпенер, у которых доктринальная ортодоксия вновь соединяется с внутренним благочестием, новой жизнью и практическим ученичеством. Здесь историческая линия уже начинает заметно приближаться к Весли: оправдание верой остается неприкосновенным, однако истинная вера должна осуществляться как реально преображающая сила.

С пятой главы авторство основной части переходит к Уильяму Грейтхаузу, а Джон Весли закономерно становится центром всей исторической конструкции. Грейтхауз не изображает учение Весли как внезапное открытие. Напротив, предшествующие двести страниц должны показать, что Весли наследует огромный и весьма неоднородный массив христианской традиции: восточную идею восстановления образа Божьего, макариевское очищение сердца, западное богословие любви, реформационный приоритет благодати, англиканскую духовность и пиетистское стремление к переживаемой вере. Его вклад состоит в новом соединении этих элементов. Полное освящение помещается внутрь порядка спасения, начинающегося предваряющей благодатью, продолжающегося оправданием и новым рождением и устремленного к совершенству любви. В этом смысле святость у Весли не конкурирует с оправданием: она отвечает на иной вопрос. Оправдание касается вины грешника и его принятия Богом; освящение — власти и внутренней реальности греха в жизни уже оправданного человека.

Грейтхауз подробно рассматривает постепенное развитие формулировок Весли и совершенно справедливо уделяет внимание тому, что Весли отрицал не меньше, чем тому, что утверждал. Христианское совершенство не означает абсолютного совершенства Бога, безошибочности суждений, освобождения от физических и интеллектуальных ограничений, невозможности дальнейшего роста или неспособности согрешить. Центром концепции является совершенная любовь — состояние, при котором любовь к Богу и ближнему становится господствующим принципом сердца. Именно благодаря этому уточнению учение Весли оказывается значительно тоньше своих популярных карикатур. Он не утверждает превращения освященного верующего в существо, переставшее нуждаться в благодати. Напротив, чем глубже человек живет любовью Божьей, тем более вся его жизнь зависит от Христа. Весьма важен и раздел об освящающем Духе. Полное освящение не является результатом психологической самодисциплины или религиозного героизма; оно от начала до конца есть действие Святого Духа. Позднейший исследователь истории Движения святости, ссылаясь именно на эту часть труда Бассетта и Грейтхауза, суммирует характерный веслианский акцент как убеждение, что освящение «от начала до конца» является работой освящающего Духа.

Шестая глава исследует судьбу веслианского учения в английском методизме после Весли. Джон Флетчер особенно важен благодаря своему пневматологическому языку. У него христианское совершенство теснее связывается с крещением Святым Духом, и тем самым открывается путь терминологии, которая позднее станет чрезвычайно влиятельной не только в Движении святости, но косвенно и в раннем пятидесятничестве. Адам Кларк также защищает возможность глубокого очищения сердца, но старается удержать учение внутри библейского экзегетического пространства. Ричард Уатсон дает более систематическую схему, различая начальное, полное и постепенное освящение. Уже сама эта триада показывает, насколько неверно было бы сводить классическое методистское богословие к единственному кризисному моменту: освящение начинается с обращения, развивается на протяжении жизни и вместе с тем может включать определяющий момент всецелого посвящения и очищения. Уильям Бёрт Поуп доводит эту схему до зрелой систематической формы, соединяя прогрессивное и совершенное освящение. Грейтхауз тем самым демонстрирует, что после смерти Весли доктрина не застыла, а продолжала переосмысляться, причем уже внутри методизма существовали различные способы описать соотношение процесса и кризиса.

Седьмая глава переносит эту историю в американскую среду. Томас Рэлстон, Рэндольф Фостер, Майнер Рэймонд, Джон Майли и Олин Альфред Кёртис показывают, как методистское учение адаптируется к богословской атмосфере США XIX века, более склонной к систематизации религиозного опыта и к четкому определению последовательных стадий обращения. Особенно показателен анализ Майли: незавершенность духовного возрождения, присутствие греха в верующем, полное освящение и второе действие благодати соединяются в последовательную сотериологическую модель. Именно здесь термин «второе действие благодати» начинает приобретать ту структурную значимость, которая позднее станет отличительным знаком многих церквей Движения святости. Кёртис представляет более позднюю и психологически разработанную форму традиции. Его интерес к «психологии личной святости» свидетельствует об изменившейся интеллектуальной ситуации: вопрос уже заключается не только в том, подтверждается ли доктрина отдельными библейскими текстами, но и в том, как благодать воздействует на человеческую личность, волю, мотивы и самоидентичность.

Восьмая, заключительная глава является в определенном смысле кульминацией и одновременно наиболее проблематичной частью исторического повествования. Грейтхауз описывает Движение святости XIX века как «новое сочетание» различных элементов. На первый план выходит Фиби Палмер и ее знаменитое «богословие жертвенника». Палмер стремилась сделать опыт полного освящения практически доступным каждому христианину, упростив путь к нему до полной отдачи себя Богу, веры в Божье обетование и исповедания полученной благодати. Образ жертвенника основывался на мысли, что жертвенник освящает положенный на него дар: если человек полностью приносит себя Богу, он должен верить Божьему обещанию освятить принесенную жертву. Исторически этот подход оказался исключительно влиятельным, потому что переносил освящение из области редких мистических переживаний в пространство ясного акта веры. Однако именно здесь происходит одно из наиболее спорных изменений веслианского наследия. Исследователи неоднократно обращали внимание на различия между более динамичной концепцией Весли и схемой Палмер, а позднейшая критика ставила вопрос и об экзегетической обоснованности самого образа Христа как «жертвенника».

Рядом с Палмер Грейтхауз рассматривает оберлинский перфекционизм Асы Мэхэна и Чарльза Финнея. Здесь язык совершенства получает более волюнтаристское и нравственно-философское звучание. Особенно у Финнея человеческая воля и нравственная обязанность занимают место, значительно отличающееся от классического веслианского акцента на таинственном предваряющем и освящающем действии благодати. Затем появляются Дэниел Стил и Ортон Уайли, которые пытаются вновь дать Движению святости богословскую глубину и систематическую устойчивость. Уайли особенно важен как представитель зрелой назарянской догматики: в нем историческая линия фактически приходит к той конфессиональной среде, из которой исходят сами авторы книги. Таким образом, повествование завершается не утверждением, что развитие доктрины закончено, а демонстрацией того, какой сложный процесс отбора, соединения и переосмысления сформировал современное веслианское учение.

Сильнейшая сторона труда Бассетта и Грейтхауза состоит именно в этой широте исторической перспективы. Книга заставляет читателя отказаться от двух одинаково поверхностных моделей. Первая утверждает, будто учение о глубоком освящении возникло только у Весли и до XVIII века Церковь практически ничего подобного не знала. Вторая, напротив, пытается найти полностью разработанное веслианское учение у каждого крупного христианского автора начиная с апостольских отцов. Бассетт в лучших разделах избегает обеих крайностей. Он показывает не тождество формулировок, а повторяющееся возвращение Церкви к одним и тем же фундаментальным вопросам: насколько глубоко благодать способна преобразить человека в настоящей жизни; что означает заповедь любить Бога всем сердцем; каким образом оправданный грешник становится святым; остается ли грех неизбежным господином христианина до смерти; является ли совершенная любовь реальной нормой или лишь эсхатологическим идеалом? В этом отношении книга выходит далеко за пределы назарянской аудитории.

Особенно полезен труд пасторам и студентам богословия, принадлежащим к традициям, где тема освящения обычно занимает гораздо меньше места, чем оправдание. Баптистский или реформатский читатель, даже не принимая доктрину полного освящения в ее классической веслианской форме, получит серьезный повод проверить, не стала ли его собственная сотериология практически редуцированной до прощения грехов. Новый Завет несомненно говорит не только об оправдании, но и о смерти для греха, обновлении ума, очищении сердца, плоде Духа, возрастании в святости и преобразовании в образ Христа. Историческая панорама Бассетта и Грейтхауза показывает, насколько постоянно эти темы волновали христианскую традицию. Пастору книга может помочь вернуть учение об освящении в проповедь; студенту — увидеть связь сотериологии с патристикой, историей духовности и пневматологией; исследователю истории протестантизма — понять генеалогию методизма, американского Движения святости и, косвенно, некоторых предпосылок пятидесятнического движения. Для читателя из самой веслианской традиции ценность еще выше: книга не позволяет воспринимать привычную терминологию как непосредственно сошедший с неба набор неизменных формул, а раскрывает ее сложную историю.

Вместе с тем именно конфессиональная перспектива авторов порождает главную методологическую слабость работы. История иногда приобретает телеологический характер: создается впечатление, будто множество весьма различных христианских концепций постепенно движутся к своей наиболее ясной формулировке у Весли и его наследников. Однако Ириней, Григорий Нисский, Августин, Бернард, Фома, Лютер и Кальвин не просто пользовались различным словарем для выражения одной и той же доктрины. Между ними существуют реальные антропологические, сотериологические и экклезиологические различия. Восточное обожение невозможно без остатка перевести в категории «второго действия благодати», а лютеровское одновременное пребывание человека праведником и грешником не является лишь недостаточно развитой ступенью веслианской сотериологии. Иногда используемое авторами понятие «полного освящения» становится настолько широким, что рискует превратиться в общий термин для практически всякого серьезного христианского учения о духовном росте.

Второй вопрос связан с соотношением истории догмата и библейского доказательства. Авторы совершенно справедливо показывают историческую укорененность стремления к христианскому совершенству, но сама по себе древность или повторяемость идеи еще не устанавливает ее библейскую истинность. Для евангельского читателя решающим остается вопрос экзегезы. Можно исторически показать, что Макарий ожидал глубокого очищения сердца, что Бернард говорил о совершенной любви и что Весли систематизировал эти идеи; однако из этого еще не следует автоматически, что Новый Завет учит о едином кризисном опыте полного освящения, последующем за возрождением. Особого доказательства требуют такие понятия, как «второе действие благодати», определенная последовательность кризисов и отождествление крещения Святым Духом с последующим освящением верующего. В этом отношении второй том необходимо читать вместе с первым, посвященным библейским основаниям, а не использовать исторический материал вместо экзегезы.

Третий предмет критики касается позднего Движения святости. Книга хорошо показывает развитие доктрины, но временами могла бы еще настойчивее подчеркнуть, насколько серьезно некоторые популяризаторы XIX века изменили равновесие Весли. У самого Весли совершенная любовь всегда остается жизнью непрерывной зависимости от благодати, допускает дальнейшее возрастание и не исключает человеческой ограниченности. В американской среде это динамическое богословие иногда превращалось в схему четко отделенных духовных состояний: человек сначала спасен, затем в определенный момент полностью освящен и способен указать на данный кризис как на полученное состояние. Такое упрощение давало огромную пастырскую ясность, но одновременно создавало опасность духовной самооценки, формализма свидетельств и искусственного разделения христиан на категории. Не случайно более поздняя веслианская мысль вновь стремилась описывать освящение через отношения любви, формирование личности и жизнь в Духе, а не только через момент перехода из одного состояния в другое.

Однако эти критические замечания не уменьшают фундаментальной ценности книги. Напротив, они показывают, насколько серьезный разговор она способна вызвать. Бассетт и Грейтхауз написали не простой конфессиональный учебник, доказывающий заранее сформулированный тезис путем накопления цитат. Перед читателем проходит почти две тысячи лет размышлений над одной из самых трудных проблем христианской антропологии: чего именно Бог намерен совершить с грешником не только в момент его оправдания и не только после воскресения, но между этими двумя точками? Может ли благодать не только простить человеческое сердце, но и овладеть им? Что значит повеление быть святыми? Следует ли понимать совершенство как безгрешность, зрелость, совершенную любовь, свободу от сознательного греха, чистоту намерения, восстановление образа Божьего или непрестанное движение к Богу? История, представленная в книге, показывает, что Церковь отвечала на эти вопросы различным языком, и именно это разнообразие делает труд особенно ценным.

В конечном счете «Исследование христианской святости. Том 2: Историческое развитие» следует оценивать не как окончательное доказательство веслианской доктрины полного освящения, а как масштабную историко-богословскую защиту гораздо более фундаментального убеждения: освящение принадлежит к самому центру христианского спасения. Христос не просто изменяет юридическое положение грешника, оставляя его внутреннюю жизнь практически нетронутой; спасительная благодать направлена к восстановлению человека, к любви, послушанию, чистоте сердца и уподоблению Христу. С тем, как именно описывать глубину этого преобразования, его временную структуру и возможную завершенность в настоящем веке, различные христианские традиции будут продолжать спорить. Но после внимательного чтения Бассетта и Грейтхауза значительно труднее считать сам вопрос второстепенным. Возможно, именно в этом заключается главный успех книги. Она не столько заставляет принять определенную веслианскую формулу, сколько возвращает богословию вопрос, от которого современное евангельское христианство слишком часто уклоняется: если Евангелие действительно является силой Божьей ко спасению, то насколько святым может и должен стать спасенный человек здесь и теперь? История христианской мысли, собранная авторами в единую панораму, не дает на этот вопрос простого ответа, но убедительно свидетельствует о том, что Церковь во все века не могла перестать его задавать.