Бауэр - История Средневекового мира

Книга Сьюзен Уайс Бауэр «История Средневекового мира. От Константина до первых Крестовых походов», вышедшая по-английски в 2010 году и изданная по-русски в 2015 году в переводе В. Гончарова, составляет второй том её многотомной всемирной истории, которая открылась «Историей Древнего мира» и продолжилась томом об эпохе Возрождения. Автор принадлежит к необычному для академической среды типу историка-популяризатора: американская писательница и преподаватель, получившая богословское образование в Вестминстерской богословской семинарии и известная прежде всего как один из идеологов классического христианского домашнего образования, она поставила перед собой задачу, от которой профессиональная историография последних десятилетий почти отказалась, а именно рассказать историю всего обитаемого мира единым повествованием, не дробя её на национальные и региональные истории. Интеллектуальный контекст замысла понятен: после десятилетий узкой специализации и недоверия к «большим нарративам» у широкого читателя возник голод по связному рассказу, в котором Никейский собор, падение Лояна и обращение корейского царя к буддизму оказывались бы событиями одного мира и одного времени. Бауэр отвечает на этот запрос, и отвечает так, что её книга неизбежно становится интересной для богословского клуба, ведь сквозной вопрос, который она задаёт тысячелетию от Мульвийского моста до основания ордена тамплиеров, по своей сути есть вопрос о союзе веры и власти: что удерживает вместе огромные политические образования, кровь, меч, династическая традиция или религия, и что происходит с самой религией, когда она становится скрепой государства.

Метод автора можно определить как сравнительную синхронию, соединённую с нарративом. Восемьдесят пять глав книги чередуют Рим и Персию, Китай и Индию, Корею и Японию, Аравию, франков, Британию и даже Мезоамерику, а каждая глава завершается сравнительной хронологией, которая должна напомнить читателю, что происходило в то же время в других концах ойкумены. Повествование опирается на длинные выдержки из хронистов и документов, от Лактанция, Евсевия и Аммиана Марцеллина до Феофана, ат-Табари, Пселла, Анны Комнины и Гильома Тирского, а аналитические выводы, как правило, сжаты в несколько афористичных фраз в конце главы. Религия в этой оптике рассматривается последовательно функционально, как источник легитимности и средство сплочения разноплемённых подданных; вопрос об истинности вероучения намеренно выведен за скобки, что для светской истории вполне законно, но, как будет показано ниже, имеет и свою цену. Русское издание обладает важной особенностью, которую стоит отметить сразу: научный редактор сопроводил текст множеством примечаний, нередко прямо полемизирующих с автором и исправляющих её ошибки, так что внимательный читатель получает книгу с двумя голосами, авторским и редакторским, и этот диалог сам по себе становится частью её ценности.

Первая часть, озаглавленная «Единство», открывается рассказом о битве у Мульвийского моста, союзе Константина с Лицинием, Миланском эдикте и Никейском соборе. Центральный тезис главы сформулирован отчётливо: Константин не был обращённым в строгом смысле слова, он продолжал чеканить монеты с Непобедимым Солнцем, сохранял титул великого понтифика и принял крещение лишь на смертном одре, но он увидел в христианстве наднациональную веру, способную объединить империю, которая постоянно поглощала чужие родины. Интерес императора к никейскому догмату Бауэр называет сугубо практическим, а его вмешательство в церковную жизнь описывает как сделку, изменившую обе стороны. После цитирования никейского Символа она подводит итог словами, которые можно считать эпиграфом ко всей книге: «Поставив свой знак на христианстве, Константин изменил его». Уже здесь заметна и сила, и уязвимость подхода: автор точно схватывает политическую логику константиновского поворота, но богословская суть арианского спора, вопрос о том, может ли тварное существо спасти человека и примирить его с Богом, остаётся в тени, а очерк ранней христологии сводится к беглому перечню эбионитов, докетов, гностиков и Ария. Вторая глава переносит читателя в Китай эпохи Троецарствия и Цзинь, где ритуал отречения и учение о Небесном мандате выполняют ту же легитимирующую роль, что и христианство для Константина, причём автор нарочито противопоставляет христианство, начавшее служить нуждам императора, буддийским монахам культа Амитабхи, добившимся права не кланяться государю. Третья глава о Гуптах вводит образ империи мудрости, не навязывавшей подданным единой веры, и Бауэр иронически отмечает, что победные надписи Самудрагупты высечены рядом с покаянными словами Ашоки о войне. Четвёртая глава о Шапуре II показывает, как христианство превращается в политический маркер, отчего в Персии начинаются систематические гонения на христиан, а смерть Константина, готовившего поход на персов с походной церковью и мечтавшего креститься в Иордане, становится концом первого акта. Пятая глава посвящена Юлиану Отступнику, чья языческая реставрация, по точному наблюдению автора, копировала устройство Церкви и стремилась использовать способность христиан к разделению; шестая описывает правление Валентиниана и Валента, цунами 365 года и его противоположные толкования язычниками и христианами, готскую Библию Ульфилы и катастрофу при Адрианополе. Седьмая глава о Корее, где царь Сосурим одновременно принимает буддизм и открывает конфуцианскую школу, служит автору для очередного противопоставления неисключительного буддизма исключительному христианству, а восьмая, «Католическая церковь», рассказывает о том, как Грациан убирает Алтарь Победы и отказывается от понтификата, а эдикт 380 года впервые юридически определяет понятие еретика, после чего собор 381 года утверждает возвышение Константинополя как Нового Рима.

Вторая часть, «Раздробленность», начинается с конфликтов, в которых Церковь впервые проявляет себя как самостоятельная сила. Бауэр подробно излагает противостояние Амвросия Медиоланского с императрицей Юстиной из-за базилик, спор о прошении Симмаха вернуть Алтарь Победы и, наконец, отлучение Феодосия после устроенной им резни. Анализ этого эпизода принадлежит к лучшим страницам книги. Автор замечает, что императору понадобилось около восьми месяцев, чтобы смириться и принести покаяние, и видит в этом момент, когда Феодосий осознал непредусмотренные последствия собственного эдикта: «Католическая церковь объединяла его империю именно потому, что была превыше государства, превыше верности своему народу, превыше любого человека. Она была превыше императора». Здесь функциональный подход автора неожиданно обнаруживает собственный предел: если Церковь способна скреплять империю лишь потому, что стоит над ней, то её нельзя свести к орудию власти, и сама Бауэр это признаёт. Далее следуют битва на Фригиде, раздел империи между Аркадием и Гонорием, Стилихон и Аларих, а одиннадцатая глава вводит Августина, его обращение и донатистский спор, который автор описывает как столкновение представлений о Церкви как собрании святых и как сети, где есть и добрая, и дурная рыба; здесь же кратко изложено «О граде Божием» как ответ на взятие Рима в 410 году. Двенадцатая глава посвящена христологическому спору и Эфесскому собору, восемнадцатая называется «Правоверность» и рассказывает о Халкидоне, «Томосе» Льва Великого и одновременных попытках Йездигерда II навязать Армении зороастризм, увенчавшихся битвой при Аварайре. Между ними развёртывается история гуннов, которых Бауэр трезво описывает как союз выживающих скотоводов, ставший державой лишь при Аттиле, история Каталаунских полей и встречи папы Льва с Аттилой, в которой автор видит первый случай, когда священник взял на себя работу императора, а также рассказ о Гуптах и эфталитах, о даосском государстве Северной Вэй с первым гонением на буддистов, о Ниалле Девяти Заложников, святом Патрике и приглашении саксов в Британию. Часть завершается главой «Конец римской легенды» о вандальском разгроме Рима, Рицимере и его марионетках и о низложении Ромула Августула Одоакром в 476 году, после которого, по выводу автора, слова «римлянин» и «варвар» стали означать одно и то же.

Третья часть, «Новые силы», охватывает время от Теодориха до ранних халифов и, пожалуй, наиболее богата церковно-историческим материалом. Глава об остготах содержит выразительный экскурс о Бенедикте Нурсийском, Монте-Кассино и его Уставе, в котором автор видит единственный в тогдашней Италии островок порядка, учения и дисциплины, и называет самого Бенедикта правителем, какого не хватало стране. Далее следуют Персия Кавада и маздакизм, превращение Восточной империи в Византию, Северная Вэй и буддизм Махаяны, Лян У-ди, отдающий себя в монастырь, и Хлодвиг, принимающий крещение после битвы с алеманнами и прославленный Григорием Турским как новый Константин. Глава о Британии сопоставляет германскую выборную королевскую власть с римской идеей государства, переживающей правителя. Затем Бауэр разворачивает один из самых смелых своих сюжетов, связывая извержение вулкана в 535 году, похолодание, голод и Юстинианову чуму с падением режимов от Теотиуакана до Йемена. Глава «Великое и святое величие» рассказывает о противостоянии христианского Аксума и иудейского Химьяра, о наджранских мучениках, о Феодоре и Юстиниане, первый закон кодекса которого посвящён Троице, и автор выводит сакральное самодержавие Юстиниана непосредственно из монотеизма и учения о Логосе. Глава «Мор» особенно ценна для богословского читателя: в ней приведены свидетельства Прокопия, Евагрия и Иоанна Эфесского о чуме 542 года, и автор внимательно показывает, как историки VI века пытались понять действие Бога в бедствии, неподвластном человеческой воле. Следующие главы ведут к Японии, где тэнно понимается как точка встречи божественного и земного, к объединению Китая династией Суй, к южноиндийским царствам Чалукья и Паллавов, к вторжению лангобардов в Италию. Отдельная глава посвящена Григорию Великому, которого Бауэр изображает прежде всего администратором, нанимающим войска на церковные деньги и откупающимся от лангобардов, и миссии Августина Кентерберийского к Этельберту, где особенно выразителен совет папы миссионерам жить вместе с новообращёнными по образцу первой иерусалимской общины. Глава о войне Ираклия с Хосровом II показывает падение Иерусалима в 614 году, захват Святого Креста, глумливое письмо персидского царя о Распятом и превращение войны в священную. Наконец, главы «Пророк», «Племя веры» и «Проблемы империи» излагают возникновение ислама по Ибн Исхаку, хиджру, Бадр, взятие Мекки, первые завоевания и первую фитну. Именно здесь автор проводит, быть может, наиболее значимое для христианского читателя сравнение: в отличие от Мухаммеда, у которого с самого начала был город, последователи Иисуса не владели ни городами, ни государством, и «Христианство стало религией царств только тогда, когда Константин принёс его в Рим через Мульвийский мост, а между Иисусом и Константином лежали несколько столетий веры и практики, теологии и традиций, войн и завоеваний». Это наблюдение заслуживает внимания уже потому, что признаёт за доконстантиновским христианством собственную, неполитическую природу, которую книга в других местах склонна недооценивать.

Четвёртая часть, «Государства и королевства», открывается главой «Закон и язык» об Эдикте Ротари, переходе лангобардов из арианства в католичество, походе Константа II в Италию, первой арабской осаде Константинополя и арабизации администрации при Абд аль-Малике. Глава «Сотворение прошлого» показывает, как японские правители создавали легитимирующую мифологию в «Кодзики» и «Нихон сёки», глава о У Цзэтянь описывает буддийскую легитимацию первой и единственной китайской императрицы, а глава «Путь в Европу» приводит к завоеванию Испании, второй осаде Константинополя и битве при Пуатье, где автор полемически отдаёт лавры не Карлу Мартеллу, а Одо Аквитанскому. Глава «Очищение» посвящена иконоборчеству: Бауэр связывает его с христологией, приводит доводы Иоанна Дамаскина и папы Григория II, однако мотив Льва III сводит главным образом к борьбе с магическим мышлением. Затем следуют Аббасидская революция и основание Багдада, возвышение Каролингов, помазание Пипина, «Константинов дар», который автор прямо называет свежей подделкой, разрушение Ирминсуля и Ронсеваль. Глава «Imperator et Augustus» рассказывает о регентстве Ирины, Втором Никейском соборе, ослеплении Константина VI, жестоком обращении саксов и коронации Карла в Рождество 800 года; здесь же приводится протест Алкуина против насильственных крещений, который Карл принял, отменив смертную казнь за отказ креститься. Последующие главы описывают Гаруна ар-Рашида, гибель Никифора I в болгарской ловушке и хана Крума, названного Феофаном новым Сеннахерибом, корейские и японские регентства, восстание Хуан Чао, распад империи Каролингов, нашествия викингов и появление русов. Глава «Внутренняя и внешняя политика» особенно важна для русскоязычного читателя: в ней изложена миссия Кирилла и Мефодия, создание глаголицы, перевод литургии и Евангелия, судьба учеников, ушедших в Болгарию; правда, смысл миссии автор видит прежде всего в стремлении ослабить франков. Далее идут мутазилизм и михна аль-Мамуна, Альфред Великий и крещение Гутрума, торговля папами императорским титулом и Трупный синод, японские регенты Фудзивара, тетрагамия Льва VI и противостояние с патриархом Николаем Мистиком, речь Романа Лакапина о грехе братоубийственной войны христиан, крещение Роллона, гибель святого Вацлава, южноиндийские Чола, распад Аббасидского халифата, объединение Кореи Ван Гоном, Англия Этельстана и Эдгара и, наконец, глава «Крещение Руси». В ней рассказ об Ольге, Святославе и Владимире подчинён прагматическому толкованию: государству нужна монотеистическая опора, ислам отвергнут из-за запрета на вино, иудаизм из-за обрезания, а массовое крещение в Днепре описано как государственный акт, а не деяние веры. Редактор русского издания в этом месте вступает с автором в открытый спор, указывая, что Русь давно была страной городов, а Ибн Фадлан процитирован тенденциозно.

Пятая часть, «Крестовые походы», выстраивает итоговую арку книги, и её стержнем становится маятник священной и светской власти. Глава «Священный римский император» начинается победой Оттона I на Лехе и коронацией 962 года, после которой Оттон низлагает Иоанна XII и ставит своего папу. Здесь автор даёт ясное популярное объяснение светской инвеституры, частных церквей и симонии, а итог формулирует почти поэтически: Оттон «более не довольствовался тем, что заслонял церковь щитами своих воинов от всякого зла; он открыл дверь храма, вошёл и занял своё место перед алтарём. Он стал первым священным императором». Та же глава описывает собор в Шарру и зарождение движения Божьего мира, которое Бауэр толкует как отчаянную попытку Церкви сохранить пространство спасения, не принадлежащее государству. Затем следуют Махмуд Газневи с его джихадом в Индии и разграблением Сомнатха, зеркально отражённые шиваитской экспансией Чола; Василий Болгаробойца, ослепление пленных при Клидионе и разрушение храма Гроба Господня халифом аль-Хакимом в 1009 году, которое автор справедливо считает одной из глубинных предпосылок будущих походов; империя Сун, подтверждающая Небесный мандат инсценированными откровениями; Винланд и мезоамериканские культуры. Глава «Схизма» прослеживает от Оттона III и Сильвестра II через Генриха II и Генриха III, низложившего трёх пап на соборе в Сутри, к пленению Льва IX норманнами, взаимным отлучениям Керулария и Гумберта в 1054 году, Мельфийскому договору и декрету об избрании пап кардиналами. Далее идут Кнуд и Эдуард Исповедник, Гастингс, Реконкиста и Сид, Манцикерт, падение Северной Сун и глава «Хождение в Каноссу» о Dictatus papae, отлучении Генриха IV и его стоянии во власянице у ворот замка. Глава «Призыв» показывает, как просьба Алексея Комнина о наёмниках превращается в Клермонскую проповедь Урбана II с обещанием отпущения грехов павшим, и автор подводит итог: «После десятилетий борьбы наследник Петра наконец сумел утвердить свой авторитет не только над миром земным, но и над потусторонним». Глава о Первом крестовом походе подробна и трезва: здесь и разгром народного похода, и осада Антиохии, и скептически поданная история Святого Копья, и резня в Иерусалиме 15 июля 1099 года, и отказ Раймунда Тулузского от короны. Последняя глава, «Последствия», рассказывает о соборе в Тулузе, объявившем осаду Сарагосы крестовым походом, и о рождении тамплиеров, а завершающий абзац замыкает композицию всей книги. Основание военных орденов автор называет завершающим актом драмы, начатой на Мульвийском мосту, и пишет: «Христианство освобождало Константина от чувства вины по поводу завоеваний и одновременно с тем обеспечивало ему рвение, необходимое для новых побед. Семьсот лет спустя военные ордена сослужили точно такую же службу для тех, кто вступил в них». Вслед за этим говорится, что сочетание духовных и политических амбиций определило развитие общества на пять столетий, после чего начался долгий и болезненный разрыв между этими силами.

Такая композиция обнаруживает подлинный замысел книги. Перед нами не просто собрание параллельных историй, а повествование о том, как христианство, родившееся вне государства, стало государственной идеологией, как союз креста и власти прошёл путь от константиновского указа через Амвросия и Феодосия, Юстиниана, Карла Великого и Оттона к папе, претендующему на власть над императорами, и как этот путь закончился монахами с мечом. Параллельные сюжеты о Небесном мандате, буддийских царях, джихаде Газневидов и шиваитских храмах-крепостях служат фоном, на котором христианский опыт предстаёт одним из многих вариантов сакрализации власти, но всё же главным героем остаётся именно он. Для христианского читателя это делает книгу своего рода зеркалом, и зеркалом далеко не льстивым.

Определяя круг читателей, которым этот труд принесёт наибольшую пользу, следует прежде всего назвать студентов богословских учебных заведений и преподавателей церковной истории, которым необходим широкий политический и цивилизационный фон для изучения соборов, ересей, миссий и расколов. Учебник церковной истории обычно рассказывает о Халкидоне, иконоборчестве и схизме как о внутрицерковных событиях; Бауэр показывает, какие армии стояли у границ, какие эпидемии опустошали города и какие соседние державы решали те же проблемы легитимности иными средствами. Пасторам и проповедникам книга даст обширную хрестоматию живых эпизодов, от покаяния Феодосия и протеста Алкуина до речи Романа Лакапина о грехе войны между христианами, а также богатый материал для размышления об опасностях сращивания Церкви и государства, особенно близкого евангельской и баптистской традиции, исторически настороженной к константиновскому наследию. Мирянам, ищущим интеллектуальных ответов, книга поможет понять, откуда берутся современные споры о крестовых походах, о папских притязаниях, о соотношении христианства и ислама, а главы о возникновении ислама и о сравнительной судьбе двух религий в их отношении к государству дадут почву для серьёзного разговора. Специалисты по истории Церкви и византинисты найдут здесь сравнительно немного нового: богословские споры изложены поверхностно, а многие детали требуют проверки по профильной литературе. Русскоязычному читателю особенно интересны главы о Кирилле и Мефодии и о крещении Руси, хотя именно в них книга оказывается слабее всего, и выручают её прежде всего редакторские примечания.

Сильные стороны книги очевидны и значительны. Прежде всего это беспрецедентный для популярной литературы синхронный охват: читатель, держащий в уме Никею, Небесный мандат Цзинь и колонны Гуптов одновременно, начинает понимать, что христианизация Рима была одним из нескольких параллельных опытов соединения религии и власти, и это понимание избавляет и от наивного европоцентризма, и от представления, будто сакрализация государства есть исключительно грех христианского Запада. Вторая сильная сторона состоит в обилии первоисточников, вплетённых в повествование: голоса Аммиана, Прокопия, Евагрия, Феофана, ат-Табари, Ибн Исхака, Пселла, Анны Комнины, Гильома Тирского и Ибн аль-Каланиси звучат непосредственно, а аппарат примечаний, расположенный по главам, превращает книгу в путеводитель по переводной литературе для каждой темы. Важно и то, что рассказ о крестовом походе дан не только латинскими, но и византийскими и мусульманскими глазами. Третья сильная сторона заключается в ряде действительно удачных наблюдений: христианство как наднациональная идентичность, отвечавшая нуждам многоплеменной империи; языческая реставрация Юлиана, невольно копировавшая церковное устройство; юридизация понятия ереси в эдикте 380 года; Амвросий и идея Церкви, стоящей над императором; Бенедиктинский устав как островок порядка среди распада; Божий мир как попытка защитить пространство спасения от притязаний королей; противоречия канонических сборников вроде «Декрета» Бурхарда Вормсского, одновременно требовавших почтения к авторитету короля и признания приоритета Церкви; наконец, трезвое разоблачение легенд о «Константиновом даре», Святом Копье и шекспировском Макбете. Нельзя не отметить и литературное мастерство автора: книга читается как роман, и её способность удерживать внимание на протяжении сотен страниц сама по себе является достижением в жанре, где многие терпят неудачу.

Вместе с тем взвешенная оценка требует столь же ясно назвать слабости книги, многие из которых особенно чувствительны именно для богословского читателя. Главная из них носит методологический характер и состоит в последовательной редукции богословия к политике. Интерес Константина к Никее объявлен сугубо практическим, учение Льва Великого о двух природах Христа истолковано как отражение двойственной природы императорской власти, Халкидон описан как борьба за венец, пусть и духовный, схизма 1054 года сведена к борьбе за власть, иконоборчество к спору о магическом мышлении, славянская миссия к соперничеству с франками, крещение Руси к государственному расчёту. Функциональный подход законен как одна из оптик историка, но когда он становится единственной, из истории выпадает то, ради чего люди того времени шли на изгнание и смерть. Сотериологические мотивы Афанасия, Кирилла Александрийского и Льва, для которых вопрос о природах Христа был вопросом о возможности спасения, в книге почти не раскрыты, а аналогия между христологическими спорами V века и современной полемикой о креационизме, при всей своей эффектности, анахронична и скорее затемняет, чем проясняет суть дела.

Эта редукция сопровождается и прямыми ошибками в изложении вероучения, которые нельзя не отметить. В главе о Разбойничьем соборе Лев Великий и Диоскор названы оба монофизитами, что противоречит «Томосу» Льва, процитированному несколькими главами позже как исповедание двух природ; в главе о Юстиниане сказано, будто участники Халкидонского собора считали себя монофизитами, а термин, возникший позднее, применяется к александрийской школе уже в 431 году. В изложении никейского спора арианство представлено как создание своего рода пантеона, а при объяснении восточного возражения против Filioque автор утверждает, будто восточное духовенство видело в нём разделение Отца и Сына на отдельные сущности, тогда как классическое возражение, восходящее к Фотию, касается монархии Отца как единого источника Божества и смешения ипостасных свойств. Глава о расколе не упоминает, что взаимные анафемы 1054 года были личными, а не направленными против Церквей, не говорит ни о Лионской и Флорентийской униях, ни о снятии анафем в 1965 году, и не замечает очевидной связи между требованием Генриха II читать Символ веры на римской мессе, о котором сама автор рассказывает, и официальным принятием Filioque в Риме. Патриарх Фотий как фигура в книге отсутствует, а вместе с ним и вся Фотиева схизма, хотя именно она подготовила события 1054 года. Из истории VII века выпали Пятый и Шестой Вселенские соборы, монофелитский спор и Максим Исповедник, хотя Констант II является одним из героев соответствующей главы и без дела папы Мартина его история остаётся неполной. В изложении иконоборчества не упомянут Иерийский собор 754 года и опущено ключевое для Второго Никейского собора различение почитания и служения, снимающее обвинение в идолопоклонстве. Духовная жизнь Церкви, монашеская реформа, литургия, народное благочестие и ереси XI века, без которых трудно понять отклик на Клермонскую проповедь, остаются почти за пределами повествования; Клюни присутствует преимущественно как убежище от светской власти, а целибат при Генрихе II объяснён исключительно имущественными соображениями.

Не менее заметна неравномерность критики источников, причём она отчётливо зависит от предмета. «Тайной истории» Прокопия о Феодоре и сире Ибн Исхака автор доверяет почти без оговорок, а Симеона Бет-Аршамского читает с подчёркнутым подозрением; ранний ислам изложен с явной симпатией и в рамке, которую, по её собственному признанию в примечании, задала Карен Армстронг, тогда как о христианских сюжетах она нередко пишет с иронией, временами переходящей в снижение тона. Церковные эпизоды, где можно было бы увидеть подлинную веру, часто подаются как лицемерие: мученичество Вацлава объясняется политической природой убийства, речь Романа Лакапина о недопустимости войны христиан против христиан сводится к ироническому замечанию о его союзе с халифами. Противопоставление исключительного христианства неисключительному буддизму игнорирует и обширный буддийский канон, и межшкольную полемику, а утверждение, будто маздакизм в отличие от христианства прямо стремился к социальной справедливости, не учитывает социального учения ранней Церкви, о котором сама автор косвенно свидетельствует, приводя письмо Григория Великого об общей жизни по образцу первых христиан. Глава о крещении Руси написана по устаревшим представлениям о полудикой Руси и опускает эпизод о послах в Святой Софии, который в «Повести временных лет» как раз раскрывает литургический и эстетический, а не только прагматический мотив выбора веры. В главе о Кирилле и Мефодии миссия к русам объявлена неудачей вопреки окружному посланию Фотия, а одобрение славянской литургии папой Адрианом II, смерть Кирилла в Риме и архиепископское служение Мефодия упомянуты недостаточно или вовсе опущены. Итоговый тезис книги о том, что военные ордена сослужили своим членам ту же службу, что христианство Константину, риторически силён, но не доказан развёрнуто, и, главное, он не различает Евангелие и его политическое употребление. Для христианского читателя этот тезис может стать полезным предупреждением, созвучным давней критике константиновского союза, однако он ничего не говорит о той вере, которая жила в Церкви и до Константина, и рядом с ним, и вопреки ему, у Амвросия, Бенедикта, Алкуина и бесчисленных безымянных христиан.

К этому добавляется длинный ряд фактических неточностей, значительную часть которых отмечает редактор русского издания, порой в весьма резких выражениях. Магн Максим изображён приверженцем римской религии, хотя был никейским христианином; святой Патрик представлен обращённым в Галлии, хотя по его «Исповеди» он вырос в семье диакона; Бенедикт будто бы впервые услышал о Христе, хотя у Григория Великого он происходит из христианской семьи; несторианам приписано происхождение Сирийской православной церкви, хотя от них ведёт начало Ассирийская церковь Востока; Дамаск назван столицей Аббасидов вместо Омейядов; сельджукский Малик-шах будто бы обратился в шиитский ислам, хотя сельджуки были оплотом суннизма; так называемая привилегия Льва VIII Оттону цитируется как подлинный документ, хотя большинство историков считает её позднейшей подделкой эпохи борьбы за инвеституру; Клюни датировано 930 годом вместо 910-го, а Симон-волхв, по словам автора, хотел купить дар исцеления, тогда как в Деяниях апостолов он пытается купить власть подавать Святого Духа. Внутренние противоречия также нередки: Русь в одной главе не принимает христианства, в другой уже набирается сил со времени крещения. Источниковая база, по крайней мере для ряда сюжетов, устарела: рядом с солидными обзорами Келли, Пеликана, Чедвика и Острогорского в библиографии стоят викторианские авторы и откровенно популярные книги, а раскол 1054 года опирается по сути на одну монографию. Русское издание добавляет собственных проблем: примечания и библиография оставлены без адаптации, не указаны существующие русские переводы «Повести временных лет», Пселла, Анны Комниной и Феофана, сохранились опечатки и следы небрежной вёрстки, а перевод местами искажает смысл, передавая, например, ecclesia catholica как Римско-католическую церковь в IV веке, тогда как Карл Лысый в тексте превратился в Карла Безземельного.

Итоговая оценка книги поэтому не может быть однозначной. Перед нами масштабный, увлекательный и во многом полезный опыт всемирной истории, который удачно ставит перед читателем главный вопрос средневековой цивилизации, вопрос о союзе веры и власти, и прослеживает его от Мульвийского моста до тамплиеров через все континенты тогдашнего мира. Для богословского клуба эта книга ценна прежде всего как широкий фон и как повод для серьёзного разговора о цене константиновского поворота, о границах власти императоров и пап, о том, чем Евангелие отличается от государственной идеологии, носящей его имя. Однако читать её следует с открытыми глазами: как первую карту местности, а не как надёжный путеводитель по истории Церкви, сверяя церковно-исторические главы с профильной литературой и обязательно читая примечания русского редактора, которые в этом издании составляют необходимый противовес авторскому тексту. Бауэр убедительно показывает, что происходит с верой, когда она становится скрепой государства, но почти ничего не говорит о том, почему эта вера пережила все государства, которые пытались её присвоить; этот вопрос участникам клуба придётся обсуждать уже за пределами её книги.