Байерли - Настигнут верой

Книга Дона Байерли «Настигнут верой» принадлежит к хорошо узнаваемому жанру евангельской апологетики второй половины двадцатого века, в котором рациональное обоснование христианства соединено с личным свидетельством обращения. Её автор, доктор биологических наук, по собственному признанию проведший двадцать три года за партой и около тридцати лет по другую сторону учительского стола в качестве профессора и декана, начинал как убеждённый скептик, насмехавшийся над верующими однокурсниками, а пришёл к вере в годы работы над докторской диссертацией. С середины семидесятых годов он излагал усвоенные им доводы на домашних встречах программы «В поисках веры», из которой позднее выросла миссия FaithSearch International, и книга, по сути, представляет собой литературную обработку этого многолетнего семинара. Английский оригинал «Surprised by Faith» вышел в начале девяностых, к моменту второго издания 2003 года разошёлся, по словам автора, тиражом в триста тысяч экземпляров, а в 2005 году появился русский перевод Олега Воскресенского, выполненный со второго издания. Само заглавие сознательно перекликается с автобиографией К. С. Льюиса «Настигнут радостью», которую Байерли цитирует на полях, и этим заявлена жанровая родословная: перед нами история интеллектуала, которого вера застигла врасплох, почти против его воли.

Главная задача, которую ставит перед собой автор, сформулирована в предисловии с подкупающей прямотой: он пишет для тех, кого заботят вопросы истины и смысла, но кто считает христианство интеллектуально неприемлемым, и одновременно для верующих, отчаявшихся объяснить основания своей веры человеку непосвящённому. Богословский вызов, на который отвечает книга, есть, таким образом, характерный для позднего модерна разрыв между «знанием» и «верой», при котором первое отождествляется с научной объективностью, а второе низводится до частного мнения, эмоции или психологического костыля. Метод Байерли выдержан в русле так называемой эвиденциалистской апологетики, восходящей к американским авторам вроде Джоша Макдауэлла и Джона Уорвика Монтгомери, на которых он неоднократно ссылается: христианство представляется как историческое утверждение, доступное проверке теми же средствами, которыми историк проверяет любое известие древности, а читателю отводится роль присяжного, которому предъявляются улики. Своеобразие книги в том, что этот юридико-исторический каркас последовательно переплетён с автобиографической линией, причём автор честно оговаривает, что различает в тексте два пласта: тот опыт и те трудности, через которые он прошёл первоначально, и позднейшее углубление знаний, пришедшее в результате дальнейших исследований. Переводчик в своём предисловии добавляет ещё одно измерение, характерное именно для русского издания: он видит в истории американского биолога судьбу многих своих соотечественников, вскормленных на материалистической идеологии, и адресует книгу постсоветскому читателю, которому, пройдя этот первый путь к Богу, ещё предстоит избрать собственную церковную традицию.

Первая глава, озаглавленная «Почему я здесь?», открывается исповедью насмешника. Байерли описывает три карикатуры на веру, которыми он жил в студенческие годы: веру как антиинтеллектуальное убеждение вопреки доказательствам, веру как эмоциональный самообман и веру как опору для слабых. Эти карикатуры, однако, не давали ответа на вопросы, мучившие его самого, вопросы о смерти, о вине и о бессмысленности жизни, и здесь автор вводит центральную для всей книги наглядную модель. Конечный мир изображается в виде треугольника, в котором последовательно появляются земля, трава, коровы и человек; каждый следующий уровень сообщает смысл предыдущему, но сам человек, если треугольник есть всё, что существует, не может указать иной цели своего бытия, кроме того, чтобы вскапывать землю и доить коров. Перекличка с «Исповедью» Толстого, чей вопрос о смысле, не уничтожаемом смертью, становится лейтмотивом главы, и с разговором автора со школьным приятелем, живущим ради работы, которая нужна ради денег, которые нужны ради жизни, превращают эту схему в живую экзистенциальную драму: без чего-то, превосходящего треугольник, все мы оказываемся «космическими сиротами». Возражение скептика автор формулирует через знаменитую притчу Энтони Флю о невидимом садовнике: чем бог, не уловимый никакими средствами, отличается от бога воображаемого? Ответ Байерли прост и составляет стержень всей последующей аргументации: если Бог есть, Его существование могло бы быть удостоверено лишь тем, что Он вошёл бы внутрь треугольника и стал видимым, слышимым и осязаемым. Опираясь на Фрэнсиса Шеффера, автор выводит два необходимых свойства такого Бога, вечность и личностность, и проводит через них беглую классификацию религий: восточные учения признают бесконечное Божество, но безличное, античные и северные мифологии знают личных богов, но конечных и порочных, и лишь иудаизм, христианство и ислам исповедуют Бога одновременно вечного и личного. При этом иудаизм и ислам говорят о словесном откровении через пророков, тогда как христианство одно дерзает утверждать, что Сам Бог физически явился в мир в Человеке Иисусе. Именно здесь звучит одна из самых точных формулировок книги: «Только Бог, являющийся «кем-то», а не «чем-то», способен войти в наш треугольник явно, ощутимо и умопостигаемо». Глава завершается изложением трёх условий исследования: необходимы достоверные исторические свидетельства первого века, должен быть избран адекватный метод, которым для неповторимых исторических событий служит не естественнонаучный эксперимент, а юридическая оценка показаний, и, наконец, требуется честный скепсис, иллюстрируемый анекдотом о человеке, уверенном, что он умер, и воскликнувшем при виде собственной крови, что и у мёртвых, оказывается, бывает кровотечение.

Вторая глава, «Истинна ли Библия?», посвящена первому из этих условий и является самой насыщенной фактическим материалом частью книги. Автор начинает с удобной для неспециалиста аналогии с «Записками о Галльской войне» Цезаря, на примере которых объясняет, как текст древнего сочинения передаётся через цепочку рукописных копий, и затем последовательно задаёт три классических вопроса текстологии: сколько сохранилось рукописей, насколько они близки ко времени написания и насколько точно происходило копирование. По каждому из этих параметров Новый Завет сопоставляется с Гомером, Платоном, Ливием, Тацитом и Цезарем, и сопоставление неизменно оказывается в его пользу: тысячи греческих рукописей против единиц и десятков, интервал в десятилетия против многих столетий, ничтожная доля смысловых разночтений против существенно большей у «Илиады» и «Махабхараты». Отдельно автор указывает на десятки тысяч цитат из Нового Завета у раннехристианских писателей, по которым текст можно было бы восстановить почти целиком, и здесь же звучит его характерное покаянное признание: обнаружив, что никогда не подвергал сомнению надёжность других древних текстов, но заранее знал о ненадёжности новозаветных, он заключает: «Настоящим злоумышленником, оказывается, было моё собственное невежество». Далее Байерли переходит от целостности текста к его исторической достоверности, разбирая внешние свидетельства археологии: надпись Понтия Пилата из Кесарии, оссуарий первосвященника Каиафы, остатки дома Петра и синагоги в Капернауме, Вифезду и Силоамскую купальню, останки распятого человека с гвоздём в пяточной кости, надписи с титулом «политарх» из Фессалоник, подтвердившие словоупотребление Луки, а также сенсационный в момент написания оссуарий с надписью «Иаков, сын Иосифов, брат Иисусов». Отдельный раздел посвящён внутренним свидетельствам: авторы Нового Завета претендуют на то, чтобы быть очевидцами или передавать слова очевидцев, апостольская проповедь прозвучала в Иерусалиме перед враждебной аудиторией, способной её опровергнуть, а сформироваться легенде за столь короткий срок, при жизни свидетелей, было бы невозможно, что автор подкрепляет авторитетом оксфордского историка А. Н. Шервин-Уайта и остроумным мысленным экспериментом с вымышленной биографией президента Кеннеди, ходящего по воде. Вывод главы сформулирован максимально сильно: Библия признаётся наиболее надёжным историческим документом древности, и отвергающий её свидетельство должен был бы ради последовательности отвергнуть и всю античную литературу.

Третья глава, «На самом ли деле Христос — Бог?», построена как «экскурсия» по евангельскому материалу, подобная полевым выездам, которые автор, преподаватель экологии, устраивал для своих студентов: читателю предлагается слушать Иисуса ушами современников и смотреть на Его дела их глазами. Сначала разбираются притязания Христа: мессианское чтение в назаретской синагоге, вопрос о Сыне Давидовом, Которого Давид называет Господом, изречение «прежде нежели был Авраам, Я есмь», слова «Я и Отец — одно», где автор с опорой на средний род греческого числительного и на реакцию слушателей, взявшихся за камни, доказывает, что речь идёт о единстве сущности, а не лица и не только воли, а также притязания на небесное происхождение, на власть даровать вечную жизнь и на всю власть на небе и на земле. Затем следуют дела: исцеление расслабленного, в котором Христос делает видимым невидимое прощение грехов, воскрешение сына наинской вдовы, укрощение бури, изгнание бесов, принятие поклонения, подобающего одному Богу, заявление о безгрешности и об искупительной ценности собственной жизни. Здесь естественнонаучное образование автора даёт себя знать в лаконичной и богословски точной реплике: «Будучи учёным, я знаком с законами природы, но во Иисусе Христе мы встречаемся с самим Законодателем». Убедительно проведено и различение между Христом и ветхозаветными пророками-чудотворцами: пророки неизменно предваряли свои деяния словами «так сказал Господь», тогда как Иисус говорит от первого лица и о Себе. Логическая кульминация главы воспроизводит знаменитую трилемму Льюиса: Иисус, называвший Себя Богом, был либо сознательным обманщиком, либо искренне заблуждавшимся безумцем, либо Тем, за Кого Себя выдавал; версию мифа автор отводит ссылкой на раннюю датировку источников, версию лжи опровергает нравственным обликом Иисуса и Его готовностью умереть, версию безумия отвергает со ссылкой на психиатра Квентина Хайдера. Решающим доводом служит воскресение, которое Байерли считает несравненным свидетельством Божества Христа, и разбирает его через три классических аргумента: пустую гробницу, которую не оспаривали даже иудейские власти, многочисленные явления Воскресшего, включая явление более чем пятистам братьям, большая часть которых, по слову Павла, была ещё жива, и преображение испуганных учеников в бесстрашных свидетелей, готовых умереть за то, что они видели, поскольку, как формулирует цитируемый автором Гэри Хабермас, из лгунов не получается мучеников.

Четвёртая глава, «Может ли вера быть разумной?», переводит разговор из плоскости исторических свидетельств в плоскость богословия веры и, на наш взгляд, является наиболее интересной для богословского читателя. Отталкиваясь от популярных определений, вроде того, что вера есть убеждение в том, что неправда, и от карикатурных примеров религиозного фанатизма, автор обращается к Писанию и выстраивает так называемый «треугольник веры», три вершины которого суть знание, воля и отклик. Знание предшествует вере, ибо, по слову Павла, вера от слышания, и предмет веры важнее её субъективной интенсивности; эту мысль Байерли иллюстрирует подпиленным стулом и трагической историей медсестры, искренне давшей больному ядовитый газ вместо кислорода, и формулирует принцип, имеющий прямое отношение к межрелигиозной апологетике: «Истинность моей веры целиком зависит от истинности объекта, на который я её возлагаю». Знание само по себе ещё не вера, и пример канатоходца Блондина, которому толпа верила, но на спину к которому не решился сесть никто, кроме его менеджера, вводит второй компонент, волевое решение; третьим компонентом становится действие, засвидетельствованное притчей о двух сыновьях и словами Иакова о вере без дел. Отсюда два авторских определения веры: образное, как преданности Богу «от головы до пят», где голова соответствует знанию, сердце воле, а ноги отклику, и описательное, согласно которому вера есть «процесс принятия решения, основанного на Слове Божием, исключающий по отношению к Нему всякое участие чувств». Библейской иллюстрацией служит жертвоприношение Исаака, которое автор истолковывает типологически, связывая гору Мориа с храмовой горой и агнца, усмотренного Богом для Авраама, с Агнцем Божиим. Однако вторая половина главы существенно корректирует первую. Автор признаётся, что даже знание всех трёх компонентов не привело бы его к вере, ибо христианство представлялось ему сводом правил, исполнить который он не надеялся. Подлинная вера оказывается новыми отношениями с живым Христом, в которых Дух Святой поселяется в верующем как печать и залог наследия, новым рождением, о котором Христос говорил Никодиму, и даром благодати, а не наградой за усилия. В центр треугольника помещается Дух, без убеждающей силы Которого человек не способен даже воспринять свидетельства, и автор поддерживает эту мысль словами Дж. Грешема Мейчена о том, что возрождение не превращает человека в христианина вопреки доказательствам, а снимает пелену с его глаз. Завершается глава учением об уверенности в спасении, противопоставленным той неопределённости, в которой автор был воспитан, и рассуждением о субъективном свидетельстве, проверяемом вопросом об объективной реальности, стоящей за опытом, и о множестве людей, переживших подобное.

Пятая глава, «Где я?», носит диагностический характер и предлагает читателю определить собственную позицию по отношению к Христу. Рассказ о соседе, взорвавшемся при вопросе о вере, потому что религиозный сосед когда-то искалечил его собаку, служит прологом к различению трёх видов неверия, которые автор разъясняет на мысленном примере изолированного амазонского племени: неверия неведения, когда человек просто ничего не слышал о Христе, сомнения, когда сведения получены, но решение не принято, и решительного неверия, когда отказ стал сознательным выбором. Наиболее распространённой формой в современном обществе Байерли считает неверие неведения, порождённое карикатурами на веру, и в качестве примера его преодоления рассказывает историю миссионеров среди индейцев аука, вдовы которых ответили на убийство мужей любовью. К собственному прошлому автор прилагает эту схему с замечательной трезвостью: «Оглядываясь назад из перспективы сегодняшнего дня, мне кажется, что мой тогдашний скептицизм был, на самом деле, вполне намеренным решением о неверии, лишь маскирующимся под сомнение в вере». Вторая часть главы различает подлинную веру и её подделку, «веру по контракту», при которой человек готов поверить, если Бог обеспечит ему здоровье, успех и благополучие. Примерами контрактной веры служат требование Фомы вложить персты в раны и неверие десяти соглядатаев, примерами подлинной, безусловной преданности становятся Иисус Навин и Халев, капернаумский сотник и Ной, строивший ковчег сто двадцать лет вдали от моря. В изложении истории Ноя проявляется свойственный автору мягкий юмор, а цитата из «Писем Баламута» Льюиса о человеке, который продолжает повиноваться Богу, не ощущая Его присутствия, придаёт рассуждению неожиданную глубину. Глава заканчивается драматической паузой: автор вспоминает момент, когда у него не осталось разумных доводов против веры, но что-то по-прежнему удерживало его от последнего шага.

Шестая глава, «Как мне познать Бога?», раскрывает, что именно это было. Этим препятствием оказывается гордость, и духовное правило, сформулированное на примере чудесного улова в Евангелии от Луки, гласит, что путь к вере проходит через умаление «я» и возвеличение Христа: Пётр, профессиональный рыбак, обращается к Иисусу как к «Наставнику», считая себя знатоком своего дела, но после улова падает к Его коленям, называет себя грешным человеком, а Его Господом. То же правило иллюстрируется смирением Иоанна Крестителя, сказавшего, что Ему должно расти, а ему умаляться, и особенно подробно историей Моисея, который в сорок лет, образованнейший и могущественнейший еврей своего времени, попытался освободить народ собственными силами и потерпел крах, а в восемьдесят, после сорока лет пастушества в пустыне, спросил «кто я такой?» и услышал «Я буду с тобою» и «Я — Сущий». Эти два вопроса, «кто я?» и «кто Ты, Боже?», автор признаёт решающими и в своей судьбе, и здесь книга достигает своей автобиографической вершины. Байерли рассказывает о детстве на ферме в Южной Дакоте, о спортивных и академических успехах, питавших его самодовольство, о встрече с будущей женой Вернэ в биологической лаборатории, о профессорах-эволюционистах, вдохновлявших его на просветительский крестовый поход против религиозной косности, о полной стипендии на докторантуру, которую он воспринял как заслуженную награду, и о встрече в университете с верующими учёными, предложившими ему самому исследовать свидетельства. Месяцы чтения устранили интеллектуальные препятствия, но обращение произошло ночью, над Книгой Иова: читая речи Бога из бури, полные вопросов об устройстве мироздания и о жизни животных, биолог вдруг услышал обращённый к себе вопрос, кем он себя считает, увидел своё сердце, исполненное гордости и самообмана, и со слезами просил прощения, а затем пережил освобождение и уверенность в том, что прощён ценою жертвы Агнца. Глава завершается перечнем плодов новой жизни, подкреплённых текстами Писания, приглашением принять решение и образцом молитвы покаяния, а послесловие «Следующий шаг» предлагает новообращённому прислать карточку и получить пособие «Возрастание в вере».

Если попытаться определить, кому эта книга может принести наибольшую пользу, то прежде всего следует назвать её непосредственного адресата: человека из той категории, которую сам автор называет «неверием неведения», то есть образованного, но богословски неосведомлённого читателя, который отвергает христианство не потому, что всерьёз взвесил его доводы, а потому, что никогда о них не слышал и знает веру лишь по карикатурам. Для такого читателя книга Байерли может оказаться настоящим открытием, поскольку она коротка, ясна, лишена богословского жаргона, снабжена схемами и иллюстрациями и написана человеком, говорящим с ним на одном языке научного рационализма. Не менее ценна она для пасторов, проповедников и руководителей малых групп, ведущих евангелизационную работу: каждая глава завершается вопросами для обсуждения, вся структура книги выросла из реального семинара и проверена тысячами слушателей, а последовательность от вопроса о смысле через историческую достоверность и Божество Христа к природе веры и к личному решению может служить готовой канвой для курса для ищущих. Особую ценность книга сохраняет для русскоязычной аудитории, прежде всего для людей, выросших в атмосфере советского научного атеизма, для которых именно образ учёного-биолога, пришедшего к вере, способен снять глубоко укоренённое предубеждение о несовместимости знания и веры; в этом переводчик, безусловно, прав. Для студентов богословских учебных заведений книга полезна в ином качестве, а именно как наглядный и типичный образец эвиденциалистской апологетики, на котором удобно изучать и сильные стороны, и уязвимые места этого метода. Значительно меньше она даст образованному и подготовленному скептику, знакомому с современной библеистикой, и тем, кто ищет развёрнутого разговора о науке и вере: для них она, скорее всего, окажется лишь вводным текстом, который необходимо дополнять более основательной литературой.

Среди достоинств книги прежде всего следует отметить счастливое сочетание аргументации и свидетельства. Апологетика нередко страдает холодной абстрактностью, превращаясь в перечень доводов, тогда как у Байерли каждый довод вплетён в историю человека, который сам когда-то отвергал его, а затем был вынужден признать. Покаянная честность, с которой автор говорит о своём невежестве, тщеславии и о скептицизме как маске решения не верить, придаёт книге нравственную убедительность, недоступную самой изощрённой логике. Вторым достоинством является педагогическое мастерство: модель треугольника конечного мира, круга, входящего в треугольник, «треугольника веры» с Духом в центре, двух треугольников, Петра и Христа, позволяет удерживать в сознании сложные идеи, а бытовые иллюстрации с подпиленным стулом, газоном, ссорой с женой, прерванной звонком в дверь, или юмористическая трактовка сыновей Ноя делают чтение живым. Третьим и, пожалуй, наиболее значимым достоинством для богословского читателя является то, что Байерли не останавливается на рационализме. Именно четвёртая и шестая главы спасают книгу от сведения веры к интеллектуальному согласию: вера оказывается не только знанием, но и волей, и действием, а затем и даром благодати, плодом действия Духа, Который один снимает пелену с глаз; препятствием к вере оказывается не недостаток аргументов, а гордость, и решающим событием становится не прочитанная книга по текстологии, а встреча с Богом в Слове Писания. Глубоко верным представляется и различение «веры по контракту» и безусловной преданности, которое имеет прямое пастырское значение в эпоху распространения богословия процветания. Наконец, богословский центр книги неизменно христологичен: всё выстраивается вокруг вопроса, Кем был Иисус, и вокруг Его воскресения, а это соответствует апостольскому пониманию самой сути благовестия. Сотериологически книга выдержана в традиционно евангельском ключе, с акцентом на свободном решении человека, на благодати как единственном основании спасения и на уверенности в вечной жизни, и для читателей баптистской традиции это делает её органичным инструментом церковного служения.

Вместе с тем книга обладает рядом серьёзных слабостей, о которых богословский клуб не может умолчать, тем более что именно в апологетике неточность в фактах бьёт по самому делу, которому призвана служить. Наиболее уязвимой оказывается вторая глава, где автор, опираясь преимущественно не на первоисточники и специальную литературу, а на вторичные популярные компиляции вроде книг Джоша Макдауэлла, Ли Строубела, Нормана Гайслера и Уильяма Никса, нередко выдаёт спорные или маргинальные гипотезы за установленные факты. Ранняя датировка так называемого папируса Магдалины около 60 года, предложенная К. П. Тиде, отвергнута подавляющим большинством папирологов, относящих этот фрагмент ко второму столетию; отождествление кумранского фрагмента с текстом Евангелия от Марка также не принято научным сообществом; датировка папируса P46 концом первого века остаётся гипотезой одного исследователя, а датировка P52 125 годом представляет собой лишь палеографическую оценку с широким диапазоном и не даёт оснований для фантазий о переписчике, лично знавшем Иоанна. Подсчёт, согласно которому лишь сорок строк Нового Завета, то есть две десятых процента, подверглись значимому искажению, автор приписывает Мецгеру, но в примечании ссылается на Гайслера и Никса, и в таком виде эта арифметика текстологами не используется, поскольку всё зависит от того, какое разночтение считать значимым; гораздо честнее было бы сказать читателю, что разночтений в рукописях сотни тысяч, но абсолютное их большинство касается орфографии и порядка слов и ни одно не затрагивает основ вероучения, и это не ослабило бы, а укрепило бы доверие к автору. Оссуарий Иакова, которому отведено почётное место, в том же 2003 году, когда вышло второе издание, был объявлен Управлением древностей Израиля подделкой в части надписи «брат Иисусов», и хотя последовавший судебный процесс не доказал подлога, вопрос о подлинности остаётся открытым; к чести Байерли, он сам оговаривает необходимость дополнительной проверки и даже ссылается в примечаниях на скептическую статью, но фотография и восторженная интонация основного текста говорят иное. Подобным образом в главе о распятом из Гиват ха-Мивтар в тексте утверждается, что голени жертвы были перебиты, тогда как в примечании автор сам приводит пересмотр антропологов Зиаса и Секелеса, поставивших это под сомнение. Ссылка на монету с именем Квириния опирается на гипотезу, не получившую признания у специалистов, а цитаты учёных первой половины прошлого века, вроде Кениона, Олбрайта и Глюка, приводятся без учёта того, как изменилось состояние науки с тех пор. Детали воскресного повествования, вроде отряда из шестнадцати воинов и полуторатонного камня, вообще отсутствуют в Евангелиях и принадлежат к риторическому арсеналу популярной апологетики. Каждая такая неточность в отдельности невелика, но в совокупности они создают у осведомлённого читателя впечатление, что аргументация подогнана под заранее известный вывод, то есть именно то впечатление, против которого книга направлена; а вывод о Библии как наиболее надёжном историческом документе древности звучит преувеличенно уже потому, что смешивает надёжность передачи текста с исторической достоверностью его содержания, а последнюю, в свою очередь, с богословской истинностью.

Глубже фактических ошибок лежат проблемы методологические. Юридическая модель, при которой читатель выступает присяжным, оценивающим показания, плодотворна, но автор нигде не обсуждает главного возражения, с которым неизбежно столкнётся образованный скептик: вопроса о том, может ли исторический метод в принципе установить реальность чуда, и не определяется ли оценка свидетельств о воскресении заранее принятыми метафизическими предпосылками. Для апологета, выросшего в естественнонаучной среде и признающего, что именно натуралистические предпосылки его образования заставляли его отвергать сверхъестественное, такое умолчание особенно заметно; проблема чуда, поставленная ещё Юмом, и проблема натурализма как мировоззрения, а не метода, должны были бы стать предметом отдельного разговора. Трилемма Льюиса в изложении Байерли сохраняет все известные слабости этого аргумента: вариант, согласно которому Иисус не делал приписываемых Ему высказываний, а они отражают позднейшую веру общины, отметается одним указанием на раннюю датировку, хотя основные притязания, на которых строится аргументация, взяты из Евангелия от Иоанна, и вопрос о соотношении четвёртого Евангелия с синоптической традицией автор даже не ставит. Довод о мученичестве апостолов предполагает историческую надёжность преданий о их кончине, которые значительно позднее новозаветных текстов. Классификация мировых религий в первой главе выглядит упрощённо: индуизм сведён к безличному монизму, без упоминания теистических направлений бхакти, а различие между христианством и исламом сводится к противоречию писаний, что вряд ли убедит мусульманского собеседника. Наконец, и это, пожалуй, самое неожиданное, книга учёного-биолога почти ничего не говорит о соотношении науки и веры. Вопросы происхождения жизни, эволюции, космологии, тонкой настройки вселенной, которые волнуют современного скептика едва ли не больше, чем текстология, вынесены за пределы книги в отдельный семинар; упомянув, что в студенческие годы шестидневное творение и реальность ада казались ему донаучными представлениями, автор так и не возвращается к этим вопросам, ограничиваясь эпиграфом о вероятности случайного зарождения жизни.

Есть и вопросы собственно богословские. Определение веры как процесса принятия решения, исключающего всякое участие чувств, вызывает обоснованное сомнение: библейская вера включает и любовь, и страх Божий, и радость, и сокрушение, а сама история обращения автора, с его слезами покаяния и благодарности, явно противоречит этой формуле. Хотя в последующем изложении автор смягчает её, отводя эмоциям вспомогательную роль в рамках библейского учения, рационалистический крен определения остаётся заметным. Обращает на себя внимание и внутреннее напряжение между пятой главой и остальной книгой: Фома, требующий видеть раны, в третьей главе выступает как пример честного скептика, удовлетворённого физическим свидетельством, а в пятой объявлен образцом «веры по контракту»; между тем сама исходная стратегия автора, сформулированная в первой главе, состояла как раз в требовании, чтобы Бог стал видимым и осязаемым. Это напряжение не является случайным, оно отражает неразрешённую в эвиденциалистской апологетике проблему соотношения свидетельства и доверия, внешнего доказательства и внутреннего свидетельства Духа. Показательно, что решающим событием в жизни самого Байерли стали не археологические данные и не статистика рукописей, а встреча с Богом в Книге Иова, то есть именно то, что эвиденциалистская схема не может ни предусмотреть, ни объяснить; книга, таким образом, сама свидетельствует о том, что её метод готовит путь, но не приводит к цели, и было бы полезно, если бы автор отрефлексировал это богословски. Почти полностью отсутствует в книге экклезиология: Церковь, крещение, Вечеря Господня, жизнь общины практически не упоминаются, и обращённому предлагается помолиться, заполнить карточку и заказать следующее пособие; переводчик, остро чувствуя этот пробел, вынужден в своём предисловии оговорить, что читателю ещё предстоит избрать церковную традицию. Мимоходом затронут и вопрос страдания, который в истории Иова поставлен со всей остротой, но в книге разрешается только в личном опыте, без богословского осмысления проблемы зла, хотя именно она для многих скептиков является главным препятствием к вере. Наконец, следует упомянуть погрешности текста и перевода, неизбежно бросающиеся в глаза внимательному читателю: в предисловии стих из Первого послания Петра приписан апостолу Павлу, в четвёртой главе слова Деяний о «другом имени под небом» отнесены к Евангелию от Иоанна, оссуарий назван «кремационной урной», хотя оссуарии служили для вторичного захоронения костей, а сама русская версия местами тяжеловесна и пестрит опечатками.

Подводя итог, можно сказать, что «Настигнут верой» есть книга честная по намерению, живая по изложению и верная по своему богословскому центру, но неравноценная по качеству аргументации. Её главная сила заключается не в археологических и текстологических выкладках, которые сегодня во многом устарели и требуют сверки с более основательными трудами по текстологии, по исторической достоверности Евангелий и по воскресению Иисуса, а в свидетельстве человека, который прошёл путь от насмешки к поклонению и сумел показать, что этот путь пролегает не в обход разума, а через разум к покаянию. В руках внимательного пастыря или руководителя группы, готового дополнить и при необходимости исправить фактическую часть, она остаётся полезным инструментом первого знакомства с основаниями христианской веры, особенно для тех, кто воспитан в убеждении, что наука давно похоронила Бога. Для богословского же читателя она интересна прежде всего как поучительный документ евангельской апологетики своей эпохи, в котором отчётливо видны и её заслуги, и её пределы, и который самим своим автобиографическим финалом напоминает, что вера, по слову апостола, утверждается не на мудрости человеческой, но на силе Божией.