Базили - Сирия и Палестина под турецким правительством

Книга Константина Михайловича Базили «Сирия и Палестина под турецким правительством в историческом и политическом отношении» принадлежит к тем редким текстам, которые одновременно являются историческим исследованием и историческим источником. Ее автор, выходец из константинопольской греческой семьи, бежавшей в Одессу в 1821 году, соученик Гоголя по Нежинской гимназии, известный в 1830-е годы литератор, с 1839 по 1853 год представлял Российскую империю в Сирии и Палестине, сначала в Яффе, затем в Бейруте, а с 1843 года в звании генерального консула. Это были годы, когда восточный вопрос из кабинетной абстракции превратился в цепь кризисов: египетский паша Мухаммед Али захватил Сирию, Европа едва не вступила в общую войну из-за его притязаний, Ливан запылал в первых друзско-маронитских междоусобиях, а спор православных и латинян о святынях Иерусалима постепенно созревал в тот повод, из которого через несколько лет вырастет Крымская война. Инструкция, полученная Базили, прямо ставила в центр его службы интересы восточной церкви и надзор за правами православных у святых мест, что вытекало из права покровительства, закрепленного за Россией Кючук-Кайнарджийским миром. Книга писалась в 1846–1847 годах, но по соображениям дипломатической осторожности увидела свет лишь в 1862 году в Одессе, а позднее переиздавалась; советское издание 1962 года вернуло ее в научный оборот, однако без ряда важных авторских дополнений. Издание 2007 года, осуществленное «Гешаримом» и «Мостами культуры» при участии Института стран Азии и Африки МГУ, с подготовкой текста и предисловием И. М. Смилянской, впервые за долгое время дает русскому читателю этот труд в полном составе.

Главный вопрос, вокруг которого выстроена книга, сформулирован в авторском предисловии 1847 года с почти дипломатической прямотой: кризис 1839–1840 годов поставил перед Европой задачу, кому и как владеть Сирией, а между тем эта страна, колыбель трех монотеистических религий, оставалась для Европы краем, известным по поэтическим впечатлениям и политическим утопиям. Базили берется показать, как на самом деле устроено сирийское общество, почему власть Порты над ним одновременно слаба и неустранима и какие силы действительно определяют его судьбу. Свою методологическую установку он выражает формулой, которую стоит привести целиком, поскольку вся дальнейшая книга так или иначе измеряется ею: «В суждениях по таким делам первая обязанность добросовестного наблюдателя — освободить себя не только от предрассудков своей эпохи и своего воспитания, но даже от сочувствий народных и смотреть на факты с хладнокровием математика пред цифрами». Тут же, впрочем, автор честно оговаривается, что не ручается за совершенное беспристрастие своих суждений, но ручается за верность изложенных фактов. Метод Базили синтетичен: он опирается на арабские рукописные хроники, в том числе на церковную летопись бейрутских епископов, переведенную для него внуком составителя, на устные предания владетельных семейств, нередко записанные от непосредственных участников событий, на античных авторов, которым он доверяет больше, чем современникам, и на собственный консульский опыт. Предисловие содержит и программную полемику с европейской литературой о Востоке: Ламартин упрекнут в том, что описывает не край, а собственные ощущения, Вольней признан лучшим предшественником, хотя его книга охлаждена скептицизмом эпохи, а американские исследователи Робинсон и Смит, при всех археологических заслугах, осуждены за то, что употребляют ученость на опровержение преданий о святых местах. Уже здесь обнаруживается напряжение, проходящее через всю книгу: аналитик, требующий математического хладнокровия, оказывается и православным паломником, отсылающим благочестивого путника к Евангелию и к изустным пояснениям иерусалимского монаха.

Первые главы посвящены глубинной истории сирийского общества от арабского завоевания до конца XVIII века. Базили утверждает, что греко-римское владычество почти не оставило следа в гражданском быту Сирии, тогда как арабское завоевание седьмого века ввело феодальное устройство, сохранившееся до его дней. Арабский феодализм, по его мысли, отличался от западного тем, что вырос из патриархальной взаимности покровительства и услуг и не обращал крестьянина в крепостного; халифат обеспечивал единство через духовный закон, не посягая на местные права. Турецкое завоевание 1516 года принесло с собой откупную систему: паша покупает область у Порты и выжимает из нее сколько может, местные эмиры и шейхи поступают так же с народом, а единственным судом остается оружие и бунт. Отсюда автор выводит нравственное разложение владетельных домов, хронику братоубийств, ослеплений и отравлений, которую он излагает с мрачной обстоятельностью. Центральной фигурой первой главы становится друзский эмир Фахр эд-Дин Маан, проведший годы изгнания при дворе Медичи, создавший княжество от Аккара до Кармила, насадивший сосновый лес под Бейрутом против наступающих песков и задумавший конфедерацию сирийских племен, но кончивший жизнь на плахе в Константинополе. Итоговый тезис главы звучит как ключ ко всей книге: Порта держится в Сирии лишь феодальной раздробленностью и взаимной ненавистью подвластных племен, а трехвековая история края есть вялая борьба дряхлеющего арабского начала с турецким. Вторая глава прослеживает пресечение рода Маанов, переход власти к Шихабам, Айндарскую битву 1711 года, возвышение маронитов через советников при эмирском дворе, правление галилейского шейха Дахира эль-Омара, основавшего Акку и прославившегося веротерпимостью, и, что особенно любопытно для русского читателя, действия русского флота у сирийских берегов в 1772–1773 годах, когда Бейрут дважды был взят русскими, а ливанский эмир просил о подданстве России.

Третья, четвертая и пятая главы образуют своего рода трилогию о власти аккских пашей. Джаззар-паша, боснийский беглец и бывший мамлюк, правит Аккой при помощи наемного сброда и систематического стравливания ливанских эмиров; молодой эмир Бешир II приходит к власти через торг с ним и, по выражению автора, проходит под трупом повешенного дяди. Описывая поход Бонапарта и осаду Акки 1799 года, Базили настаивает на наблюдении, которое станет одним из лейтмотивов книги: религиозное чувство было совершенно непричастно тогдашним событиям, султанский манифест против французов-безбожников не поднял народ, а сам Бонапарт в Каире исполнял обряды ислама. Здесь же автор отвергает рассказы о грандиозных азиатских замыслах Наполеона, и редакционное примечание издания 2007 года обстоятельно и убедительно его опровергает. Четвертая глава содержит один из самых интересных для христианского читателя эпизодов книги, рассказ об обращении Шихабов, потомков пророка, в христианство. Базили предпочитает маронитской легенде, построенной по образцу летописного выбора веры, иную версию: эмир Али тайно крестился под влиянием жены-друзки, которая сама приняла христианство как веру, обеспечивающую святость супружеских прав. Отсюда автор переходит к рассуждению о провиденциальной роли женщин в обращении государей и народов. Бешир II изображен христианином по убеждению, но внешне соблюдавшим рамадан и намаз, а его европейские панегиристы опровергнуты простым сопоставлением: мирные периоды его правления совпадают с правлением кротких пашей, следовательно, добро и зло на Ливане зависели больше от пашей, чем от эмира. Пятая глава, посвященная Абдаллах-паше, вводит тему, которая потом развернется в «Статистических заметках»: святыни Иерусалима как золотой рудник для турецких властей, поборы со Святогробского монастыря, каффары с паломников, пожар храма Воскресения в 1808 году. Базили полностью приводит буюрульды Ибрахим-паши об отмене поборов с христиан и евреев Иерусалима и с благоговением говорит о стойкости иерусалимского духовенства, переплавлявшего церковную утварь ради уплаты долгов.

Шестая глава соединяет военную хронику египетского завоевания Сирии с историософским сравнением Рима и Османской империи. Рим усыновлял покоренных и перенимал их науку и религию, тогда как османы, сделав веру условием гражданства, провели непроходимую грань между победителями и побежденными и навсегда остались в своих владениях гостями. Базили, бывший при русской эскадре, описывает турецкий флот, запертый цепями в Мармарисе, Конийское сражение, где великий везир, почти победив, попал в плен в тумане, и вход русского флота в Босфор в 1833 году, который, по его убеждению, спас династию и христианское население империи. Здесь же содержится одно из самых смелых утверждений книги: Махмуд II будто бы втайне не верил в Коран, презирал собственное племя и допускал, что равенство подданных заставит его либо креститься и восстановить византийский престол, либо уйти в Азию. Автор ссылается на свидетельство лица, приближенного к султану, но отказывается раскрыть подробности, а редакция поясняет, что Николай I действительно советовал Махмуду принять православие. Седьмая глава направлена против французского мифа о Мухаммеде Али как воскресителе арабской народности: паша оставался турком и презирал арабов, а сами арабы, по Базили, никогда не были единым народом, ибо единство им давало лишь слово Корана. Подробное описание египетской администрации, финансов, карантинов и почты делает эту главу ценнейшим источником по истории реформ 1830-х годов. Восьмая глава рассказывает о рекрутских наборах, восстаниях в Иудее и Самарии, войне с друзами в базальтовом лабиринте Леджи и о веротерпимости Ибрахима, позволившего христианам строить храмы, ездить верхом и носить белые чалмы. Автор называет эту терпимость лучшей и бескорыстнейшей чертой египетского правления, но тут же замечает, что ее помрачало циническое безверие правителя, отчего сирийские мусульмане обратили свои религиозные чувства к султану как халифу. Девятая глава описывает укрощение феодалов и парадоксальное возвышение Бешира II под египетским покровительством.

Главы с десятой по шестнадцатую составляют ядро книги как дипломатической истории восточного кризиса 1839–1841 годов. Базили реконструирует замысел Махмуда II, ход переговоров с Мухаммедом Али, интриги стамбульских сановников, болезнь и смерть султана, которого он видел незадолго до кончины, и Незибское сражение, где прусские советники предлагали отступить, а имамы на военном совете требовали наступать и запрещали ночную атаку. Поражение турок автор открыто толкует как перст Божий, охранивший христиан Сирии и Палестины от резни, а святыни Иерусалима от грабежа. Двенадцатая глава содержит резкую критику Гюльханейского хатт-и шерифа 1839 года, который Базили именует конституционной пародией: по его мысли, акт ослабил единственную созидательную силу империи, самодержавную волю, а обещание равенства христиан при сохранении шариата послужило лишь программой новой системы притеснений. При этом автор предлагает и канонически допустимый, с его точки зрения, выход: халиф мог бы отменить закон о недопустимости свидетельства христианина против мусульманина либо передать смешанные дела муниципальным советам. Тринадцатая и пятнадцатая главы описывают ливанское восстание 1840 года, где повстанцы изображали Мухаммеда Али и Ибрахима фараонами, угнетающими народ Божий, а французский граф, выдававший себя за потомка Готфрида Бульонского, набирал крестоносцев за два пиастра в день, затем высадку союзников, взятие прибрежных городов, падение Бешира II и взятие Акки. Особенно выразителен рассказ о том, как Иерусалим в дни анархии спас мулла, а Яффу русский вице-консул. Четырнадцатая и шестнадцатая главы переносят действие в европейские кабинеты, а их итогом Базили считает конвенцию о проливах 1841 года, в которой видит торжество русского начала, заложенного еще Ункяр-Искелесийским договором.

Семнадцатая глава завершает военный сюжет отступлением египетской армии, которая, по автору, погибла не от стратегических ошибок, а от народной вражды, и парадоксом, который Базили смакует с явным удовольствием: султанские войска впервые шли на священную войну под командованием христианского генерала. Восемнадцатая глава представляет собой историософскую вершину книги и для богословского читателя едва ли не самую интересную ее часть. Базили утверждает, что прочность каждого османского завоевания соразмерна труду, с которым оно было приобретено, и что Сирия, никогда не стремившаяся к независимости, досталась туркам слишком легко. С неожиданной для православного дипломата трезвостью он признает османское правление лучше всех предшествовавших после расцвета халифата, а упадок края объясняет причинами экономическими: «Не сабля Селима, но компас Васко да Гамы положил конец древнему благосостоянию Сирии». Сдвиг мировых торговых путей и паровые машины Запада сделали то, чего не сумели сделать никакие паши. На эту экономическую схему наложена провиденциальная: Сирия предназначена быть посредницей между Востоком и Западом и перепутьем всех религий. Израиль, очистившись в пустыне от египетского язычества, сохранил предание о едином истинном Боге; слово Моисеево, по патристическому топосу, будто бы через Египет достигло Пифагора и Платона; на Голгофе свершилось преобразование древнего мира, и три века Сирия была духовной столицей обновлявшегося человечества и родиной монашества. Ветхозаветным казням целых племен автор противопоставляет страдальческое терпение апостолов, не мечом проповедовавших слово спасения, а ислам изображает как грозный метеор, сплавивший элементы Ветхого Завета, зороастризма, евангельской морали и чувственных наклонностей южного человека и избравший саблю орудием проповеди. Глава заканчивается печальной демографической констатацией и рассказом о провале английского проекта судоходства по Евфрату.

Девятнадцатая глава показывает, что восстановление султанской власти сопровождалось гонениями на христиан: дамасская чернь праздновала уход египтян анафемой на предписанную ими веротерпимость, христиане бежали к консульствам, прежде всего к русскому, и лишь по настоянию русской миссии были изданы фирманы об их защите. Базили формулирует здесь мысль, которую он называет истиной, дознанной Ибрахимом: фанатизм черни питает анархию, а веротерпимость служит лучшей опорой законной власти. Обширный экономический экскурс посвящен торговой конвенции 1838 года и доктрине свободной торговли, которую автор называет ложной, как все безусловные теории, приводя цифры гибели сирийского ткачества под напором манчестерских ситцев. Вывод о природе Османской империи суров: ее связывает воедино только страх султанского имени, а реформа, ослабляя этот страх, разрушает династический интерес, но, быть может, ведет покоренные племена к понятию о правах человеческих, если еще не о правах гражданских. Двадцатая глава, вставной рассказ о разбойничьей династии деребеев Паяса, слабо связана с основной линией, но служит живой иллюстрацией того мира, который сменили чиновники Танзимата.

Последние четыре главы посвящены ливанским междоусобиям 1841–1846 годов, свидетелем и участником которых был сам автор. Новый эмир Бешир эль-Касем, добродетельный, но слабый, открыто исповедует христианство и тем раздражает Порту; возвращаются изгнанные друзские шейхи, притязающие на феодальные права над христианским большинством южных округов; маронитское духовенство мечтает о теократическом правлении под покровительством Франции; американские миссионеры, по резкой оценке Базили, сеют раздоры между христианами вместо проповеди неверным; в Иерусалиме учреждается англо-прусское епископство, а друзы заигрывают с протестантами. На этом фоне звучит центральный тезис книги, совпадающий, как показывает Смилянская, с консульскими донесениями автора: «Религиозная вражда между двумя племенами была не поводом к войне, но ее последствием». До обращения Шихабов Ливан был образцом взаимной терпимости, и лишь сочетание феодальной борьбы, политики Порты, натравливавшей одно племя на другое, соперничества Англии и Франции, амбиций католического клира и протестантского прозелитизма превратило социальный конфликт в межконфессиональный. Двадцать вторая и двадцать третья главы описывают резню в Дейр эль-Камаре, падение Шихабов после почти полуторавекового правления, систему двух каймакамов, вторую войну 1845 года, когда турецкие паши наблюдали пожары христианских деревень в подзорную трубу, трагедию Хасбеи, где православные семьи, перешедшие под влиянием миссионеров в протестантизм, тайно сохраняли посты и лампады перед иконами, и отступничество детей и внуков Бешира II в ислам, тогда как сам старый эмир умер христианином. Двадцать четвертая глава подводит итог миссии Шекиб-эфенди, учреждению при каймакамах советов из представителей всех исповеданий и переходу ливанских льгот под гарантию пяти держав. Базили видит в этом событие международно-правового значения и с горечью замечает, что для стяжания права необходимо предварительное понятие о праве, которого на Востоке еще нет.

«Статистические заметки о племенах сирийских и о духовном их управлении», занимающие почти треть тома, составляют для богословского клуба самую ценную часть издания, и именно их отсутствие в советской публикации делало ее неполной. Базили объясняет, почему ведет статистику по исповеданиям: на Востоке народность развилась на духовном начале, и вероисповедание фактически равнозначно национальности. Он описывает бедуинов, курдов, горцев, жителей равнин и горожан, затем суннитов, мутуалиев, друзов, ансариев и исмаилитов, а затем переходит к христианам. Раздел о православных открывается апологетическим рассуждением о чудесном сохранении церкви в страдальческой стороне, после чего дается подробное описание Антиохийского патриархата с его пятью ставропигиальными монастырями, четырнадцатью епархиями, скудными доходами и борьбой с унией, а также сведения о русских пожертвованиях, бейрутской типографии и арабском переводе катехизиса митрополита Филарета. Описание Иерусалимского престола превращается в настоящую монографию. Здесь история греческого и арабского духовенства у Гроба Господня, правило не посвящать арабов в епископы, которое автор, увы, оправдывает, долговой крах Святогробского братства после 1821 года, сбор средств по всему православному миру, от сербов до отставных солдат из Кяхты и Камчатки, детальный бюджет доходов и расходов патриархии в 1846–1847 годах, описание подворий в Дунайских княжествах, школ, раздачи хлеба бедным всех исповеданий и, наконец, топография храма Гроба Господня с распределением приделов между общинами.

Именно в этом разделе находится анализ, ради которого книгу стоит читать каждому, кто интересуется предысторией Крымской войны. Базили различает три рода прав на святыни: исторические, приказные, основанные на противоречащих друг другу фирманах, поскольку новый фирман не отменяет прежнего, и права существующего обычая или факта. По сути, он описывает тот принцип фактического положения, который затем будет закреплен как статус-кво. Он показывает, как османское процессуальное право, возлагавшее издержки на выигравшую сторону, поощряло разорительные тяжбы, и настаивает, что винить следует не лиц, а условия, в которые поставлены духовные общества. Вывод его глубоко пессимистичен и одновременно проникнут подлинно христианской скорбью: «Там, где все исповедания долженствовали бы сугубо восчувствовать высокое значение проповеди о едином стаде и едином пастыре, распятом на Голгофе, взаимная терпимость водвориться не может». Читатель, знающий, что через несколько лет после написания этих строк спор о ключах Вифлеемского храма и о праве ремонта купола станет одним из поводов к большой европейской войне, а сам Базили покинет Бейрут в 1853 году вместе с разрывом русско-турецких отношений, прочтет этот пассаж как пророческое свидетельство.

Разделы о латинянах, маронитах и греко-униатах написаны с открыто полемических позиций. Латинское духовенство признано бескорыстным в требах, врачевании, школах и милостыне, но его конечной целью объявлено подчинение христианского Востока папе, а латинская теория о правах на святыни, согласно которой наместник Христа не вправе уступать вверенное ему, названа софизмом, доведенным до цинизма. Маронитская церковь описана как союз теократии и феодализма; происхождение маронитов Базили связывает с монофелитством, а доходы их духовенства с западным догматом о чистилище. Раздел о греко-униатах открывается тезисом, который можно считать богословским ядром всей экклезиологии автора. Говоря о Флорентийском соборе, он пишет, что при заключении унии «было совершенно упущено из виду, что церковь на Востоке не была исключительным достоянием одного духовенства или мирских властей, но святым достоянием племен, ею вскормленных; что подписи духовенства и мирских властей не могли быть обязательны для народной совести. Под мусульманским игом самостоятельные догматы сделались ковчегом народности для восточных племен». Отсюда объяснение неудачи всех униатских проектов и любопытное наблюдение, что униатские миряне в Сирии по существу остаются православными, не веруя в чистилище и не признавая папу главой церкви. Подробно изложена история раскола 1725 года, деятельность патриарха Максима Мазлума и процесс о форме клобука.

Раздел о несторианах, яковитах, армянах, коптах и абиссинах интересен описанием литургических особенностей и церковного устройства древних восточных церквей, но для читателя из протестантской традиции особенно важен содержащийся в нем экскурс о Реформации. Базили пишет: «Реформа XVI века, вынужденная злоупотреблениями церковной власти, вместо того чтобы ограничиться богословским исследованием тех догматов, на которых опирались злоупотребления пап, отвергла непогрешимость самих Вселенских соборов, на том же основании, как она отвергла сперва западный догмат о непогрешимости Папы. Тем самым она опрокинула единственную подпору собственного подвига». Протестантизм, по его мнению, обречен возвращаться то к докетизму, то к арианству, то к несторианству. Раздел о протестантах продолжает эту линию: американские миссионеры обратили миссию в ремесло, их проповедь ведет к безверию, их академия читает лекции о двойных звездах, а первый их прозелит обокрал монастырь. Вместе с тем англиканское епископство в Иерусалиме автор признает честным в намерениях, поскольку оно обращено к евреям, а окружное послание архиепископа Кентерберийского, назвавшее греческую церковь матерью всех церквей, ставит выше папского призыва. Завершают заметки разделы о евреях-талмудистах, самаритянах и караимах, а за ними следуют три «Прибавления» о финансах египетского и сирийских пашалыков и о действиях русского флота у сирийских берегов в 1772–1774 годах, с письмом эмира Юсефа Шихаба графу Орлову, где эмир упоминает крест Христов, носимый на груди.

Издание 2007 года заслуживает отдельной оценки. Помимо полного текста с примечаниями автора, датированными разными годами, от 1847-го до 1860-х, что позволяет видеть слои работы над книгой, оно снабжено обширными редакционными комментариями, которые регулярно сопоставляют публичный текст Базили с его служебными донесениями из Архива внешней политики России, исправляют даты, указывают на ошибки и прямо уличают автора в апологии русской политики. Это делает книгу не только памятником, но и учебным полигоном для работы с источником: читатель может проследить, как один и тот же человек описывал ливанское восстание 1840 года в донесении послу и в книге для публики. Издание украшено акварелями, рисунками Н. Г. Чернецова 1843 года с видами ротонды храма Гроба Господня, часовни Вознесения и Назаретской церкви, русским проскинитарием 1748 года, гравюрами, картой Ливана начала XIX века, снабжено библиографией, терминологическим словарем и указателями. Недостатки издания связаны главным образом с вспомогательным аппаратом: в терминологическом словаре допущены досадные ошибки, например хиджра отнесена к 662 году вместо 622-го, а Харун ар-Рашид назван омейядским халифом вместо аббасидского; встречаются неточности и в указателях. Сама же подготовка текста и предисловие Смилянской, дающее содержательную биографию Базили и трезвую оценку его историко-философских взглядов, заслуживают высокой оценки.

Аудитория книги определяется ее двойной природой. Прежде всего она необходима историкам Ближнего Востока и восточного вопроса, для которых остается одной из первых связных историй Сирии и Ливана XVI–XIX веков, основанной на арабских хрониках и живых преданиях. Специалистам по истории церкви, особенно по истории православия на арабском Востоке, она дает первоклассный материал о состоянии Антиохийского и Иерусалимского патриархатов середины XIX века, о хозяйстве Святогробского братства, о русской церковной дипломатии, об униатских расколах и о положении древних восточных церквей. Студентам богословия она полезна как погружение в мир, где экклезиология имела прямое политическое измерение, где вопрос о соборах, папстве и прозелитизме решался не в аудиториях, а в судах кадиев и консульских канцеляриях. Пастырям и мирянам, занятым миссией и межконфессиональными отношениями, книга предлагает трезвое и болезненное зеркало: она показывает, как христианские общины, соперничая за святыни и паству, оказывались орудиями держав и сами разжигали вражду, которая потом приписывалась религии. Читателям, интересующимся библейской археологией и паломничеством, она дает описание святых мест в их состоянии до великих перестроек конца XIX века. Наконец, участникам клуба, размышляющим о судьбах Израиля и Святой Земли, будет любопытно увидеть, как русский православный дипломат 1840-х годов оценивал первые волны еврейского переселения в Палестину и европейские мечтания о восстановлении иудейского царства.

Сильные стороны книги многочисленны. Ее главное достоинство состоит в том, что автор умеет видеть структуру за событием: откупная система как механизм развращения власти, феодальная раздробленность как опора османского господства, процессуальное право как источник межконфессиональных тяжб, торговые конвенции как политическое оружие. Тезис о вторичности религиозной вражды по отношению к социальным и политическим причинам и сегодня звучит как необходимая прививка против упрощенных объяснений ближневосточных конфликтов, а для христианского читателя он служит серьезным предупреждением о том, как легко вера становится знаменем чужих интересов. Книга исключительно богата фактическим материалом, включая цифры бюджетов, численность общин, перечни монастырей, тексты нот и фирманов. Базили обладает подлинным литературным даром, и портреты Фахр эд-Дина, Дахира, Джаззара, Ибрахима, Мухаммеда Али, которого автор видел на аудиенции, принадлежат к лучшим страницам русской ориенталистской прозы. Нельзя не оценить и способность автора к самокритике в отношении собственной стороны: он признает упадок учености среди греческого духовенства, хаос в управлении подворьями, расточительные покупки домов из соперничества с армянами и латинянами, ставит армянскую бережливость в пример грекам, осуждает разбои маронитских ополчений и тайный комитет в Дейр эль-Камаре. Признание достоинств османского правления, меньшего фанатизма сирийских арабов, лицемерия держав, вступавшихся за ливанцев не ради святых прав человечества, а ради снятия с себя ответственности, показывает, что декларация математического хладнокровия не была для автора пустой фразой. Скепсис Базили к европейским проектам переустройства Востока, его мысль о том, что азиатские народы несут в себе зародыш собственных судеб, и критика безусловных экономических теорий выдержали проверку временем лучше, чем многие оптимистические прогнозы его современников.

Вместе с тем именно мерка, заданная самим автором, обнаруживает главную слабость книги. Беспристрастие, обещанное в предисловии, постоянно уступает место позиции русского дипломата и православного защитника. Россия у Базили неизменно бескорыстна и охранительна, ее войны XVIII века он готов назвать крестовыми походами отечества, ее вмешательство всегда спасительно, тогда как Франция двулична, а Англия опрометчива. Редакционные примечания показывают, что автор сознательно смещал хронологию событий 1833 года, чтобы обелить русскую политику, и что его ироническое изображение ливанского восстания 1840 года противоречит его собственным донесениям, где причины мятежа названы прямо: налоги, повинности и страх рекрутчины. Утверждение о тайной готовности Махмуда II креститься опирается на анонимное свидетельство и скорее документирует русскую византийскую мечту, чем историческую реальность. Конфессиональная полемика в «Статистических заметках» последовательно асимметрична: латинская благотворительность признается, но мотивы ее всегда политические, тогда как православные школы, основанные с той же целью, оправданы как вынужденная оборона; униатские общины огульно названы самыми безнравственными среди сирийских христиан; протестантская проповедь сведена к пути в безверие, а громадный вклад американских миссий в арабское просвещение, прежде всего бейрутская типография и будущий колледж, остается за пределами внимания. Для читателя из евангельской баптистской традиции особенно показателен экскурс о Реформации: Базили видит в ней лишь отказ от авторитета Вселенских соборов и не рассматривает того, что магистральные реформаторы приняли тринитарные и христологические определения древних соборов, обосновывая их не непогрешимостью соборов, а верностью Писанию. Его упрек в неизбежном соскальзывании протестантизма к несторианству остается полемическим тезисом, а не доказательством.

Серьезнее богословские неточности в описании древних ересей. Учение Нестория излагается в адопцианском ключе, как сошествие Божества на Спасителя в минуту крещения, что не соответствует ни его собственным текстам, ни позиции Ассирийской церкви. Монофизиты названы феопасхитами без оговорки о том, что формула о страданиях Единого от Троицы была принята Пятым Вселенским собором. Преподобный Марон, живший на рубеже IV и V веков, перенесен в эпоху императора Маврикия и сделан проповедником монофелитства, возникшего лишь в VII веке. Гиллель помещен в тивериадскую синагогу после падения иудейского царства. В историософской главе апологетический топос о заимствовании греческой философии у Моисея подан как исторический факт, тезис о чуждости прозелитизма Израилю противоречит свидетельствам эпохи Второго храма, а противопоставление ветхозаветного истребления племен апостольскому терпению, при всей своей риторической силе, приобретает почти маркионитский оттенок, поскольку не предлагает никакого богословского осмысления единства двух Заветов. Провиденциализм Базили вообще остается скорее риторикой, чем продуманной концепцией: рядом с перстом Божьим при Незибе стоят политические законы, действующие с неизменностью законов физических, климатические объяснения нравов и мысль о том, что природные наклонности к добру и злу передаются с кровью, которая плохо согласуется с библейским учением о личной ответственности.

Наиболее тяжелое впечатление производят страницы о евреях. Талмудический иудаизм описан в выражениях откровенно враждебных, воспроизводятся стереотипы о ненависти евреев к другим народам и об их отвращении к земледелию, а дамасское дело 1840 года изложено без ясного опровержения кровавого навета, хотя автор и фиксирует пытки, учиненные по настоянию французского консула, и страдания еврейских общин от погромов. Читатель не может не отметить и того, что Базили мимоходом, без всякого экзегетического обоснования, объявляет европейские мечты о восстановлении иудейского царства в Палестине противоречащими грозным пророчествам. Для участников клуба, разделяющих премилленаристское понимание судеб Израиля, это суждение будет естественным поводом для дискуссии: оно показывает, насколько глубоко традиционная восточная экзегеза, видевшая в рассеянии окончательный приговор, определяла политическое воображение православного дипломата. Сюда же относятся и ориенталистские обобщения о врожденной беспечности азиата, его покорности силе, о детоубийстве в мусульманской среде, о турецком племени как самом грубом и ленивом, а также поверхностная характеристика друзской религии, основанная не на изучении ее текстов, а на полемических клише, хотя сам автор признавал, что сведения о друзах скудны и недостоверны. Наконец, встречаются фактические ошибки, частично исправленные редакцией: отождествление Незиба с древним Нисибисом, смешение хеттеянина Ефрона с Хевроном, неверные даты, несогласованность статистических таблиц. Глубже всех этих частностей, однако, лежит вопрос, который Базили сам поставил, но не разрешил: его своеобразная институциональная теодицея, возлагающая вину за вражду у Гроба Господня на условия, а не на лиц, богословски недостаточна, ибо христианская этика не позволяет снять личную ответственность служителей церкви, сражающихся за ключи и приделы, ссылкой на османское процессуальное право.

Все сказанное не умаляет значения книги, но определяет способ ее чтения. «Сирия и Палестина под турецким правительством» не является ни беспристрастной историей, ни богословским трактатом; это свидетельство умного, образованного и глубоко вовлеченного человека, который видел, как религия превращается в знамя политики, сам участвовал в этом процессе как представитель покровительствующей державы и тем не менее сумел описать его с поразительной проницательностью. Для богословского клуба книга ценна прежде всего тем, что ставит перед христианским читателем неудобные вопросы о связи церкви и государства, о прозелитизме среди христиан, о святынях как предмете торга и о том, может ли единое стадо единого Пастыря явить себя миру там, где его члены ведут тяжбы у самого Гроба Господня. Читать ее следует медленно, вместе с редакционными примечаниями, сверяя декларации автора с его практикой, и тогда этот классический источник откроет не только историю Леванта середины XIX века, но и анатомию того мира, в котором вера, народность и империя оказались сплетены настолько тесно, что их распутывание продолжается до сих пор.