Беккер - Мифы древнего мира

Саратовское издательство «Надежда» выпустило в 1995 году объёмистый том в семьсот двадцать страниц. На обложке значится «Карл Фридрих Беккер. Мифы древнего мира. Всемирная история», а над заглавием помещён подзаголовок «От древней Иудеи до падения Римской империи». Книга вышла тиражом двадцать пять тысяч экземпляров в серии «Мифы — легенды — события», с обработкой и научной редакцией Л. М. Лукьяновой и с иллюстрациями, оформленными В. К. Бутенко. Для середины девяностых это издание вполне характерно. Отечественный читатель тогда жадно возвращал себе дореволюционную библиотеку, и вместе с Соловьёвым, Ключевским и Карамзиным на прилавки возвращались книги, которые когда-то знал любой гимназист. В предисловии «Об этой книге и её авторе» Лукьянова напоминает, что следы чтения Беккера видны у Льва Кассиля, Ильфа и Петрова, Зощенко. Сам Карл Фридрих Беккер (1777–1806) прожил всего двадцать девять лет. Он был берлинским педагогом и литератором, и в 1801–1805 годах выпустил многотомную «Всемирную историю» для юношества, которая надолго стала одной из самых читаемых школьных книг немецкоязычного мира. После ранней смерти автора её на протяжении всего XIX века дополняли и перерабатывали другие редакторы, а в России она бытовала в переводе, который предисловие связывает с именем Греча, и выдержала несколько изданий. Для богословского клуба эта книга интересна прежде всего как памятник. По ней видно, как европейская школа XIX века рассказывала юношеству о древнем мире: священная история Израиля стоит у её истоков, а рождение Христа служит смысловым рубежом, после которого счёт лет идёт уже после Р. Х..

Прежде чем говорить о содержании, нужно разобраться, что именно держит в руках читатель саратовского тома, потому что у этой книги непростая история текста. В аннотации на обороте титула сказано, что труд написан в конце XIX столетия. Через страницу то же издание сообщает, что автор родился в 1777 году и умер двадцатидевятилетним. Противоречие это не случайное: оно точно указывает на природу текста. В книге упоминаются раскопки Шлимана, дешифровка клинописи, суждения Моммзена, Друманна и Вильгельма Ине, новейшие раскопки в Пергаме и Помпеях. Значит, перед нами поздняя, многократно обновлённая редакция беккеровской истории, где от первоначального замысла остались композиция, интонация доброго наставника и любовь к живому рассказу, а научный материал принадлежит в основном середине и второй половине XIX века. Редакция 1995 года об этом не говорит и представляет книгу как цельное авторское произведение. Название тоже требует пояснения. Мифов в собственном смысле здесь немного: это последовательная политическая, военная и отчасти культурная история Древнего Востока, Греции и Рима. Мифология появляется лишь в первых главах и в отдельных вставках. Редактор объясняет выбор заглавия тем, что Беккер продолжает античную историографическую традицию, свободно смешивающую предание и факт, и подытоживает: «О нем можно сказать, что он в равной степени и мифологичен, и научен». С этой характеристикой можно согласиться лишь отчасти, и ниже мы ещё к ней вернёмся.

Метод книги определяется её происхождением. Это история в лицах и эпизодах, близкая к Плутарху. Она пересказывает Библию, Геродота, Фукидида, Ксенофонта, Ливия, Полибия, Саллюстия, Тацита и Иосифа Флавия, иногда целыми страницами, и почти каждое событие сопровождает нравственной оценкой. Лукьянова утверждает, что главное достоинство Беккера в том, что он совершенно не концептуален и не навязывает читателю своей историософии. Внимательное чтение показывает обратное. Сквозь всю книгу проходит ясная схема, характерная для европейского либерально-просветительского сознания: свобода и закон против восточного деспотизма, гражданская добродетель против роскоши и изнеженности, возвышение народов через простоту нравов и их падение через сребролюбие. Не менее устойчив и второй стержень, особенно важный для христианского читателя. Библия здесь служит основанием всего повествования: книга открывается еврейскими преданиями о творении, сравнительно подробно излагает историю Израиля, а заканчивается главой об Иисусе Христе, обзором христианства первых веков и падением Западной империи. Перед нами светская по жанру история, которая ещё не утратила христианской рамки, хотя внутри этой рамки постоянно звучит рационалистический голос эпохи Просвещения.

Первая часть, «Предания о первобытных временах», открывается фразой, задающей тон всему разделу: первобытные времена не входят в рамки истории, но предания о них заслуживают интереса. Еврейские предания названы самыми древними преданиями о происхождении рода человеческого. Творение в шесть дней, Адам и Ева, Эдем, грехопадение, Каин и Авель, потоп и Вавилонская башня изложены сжато, местами с этимологическими пояснениями и с параллелями из других народов: рай сопоставляется с мифом о золотом веке, потоп с Девкалионом и халдейским Ксисутром. Изложение здесь двойственное. Грехопадение уложено в одну фразу о появившихся в мире несчастьях и влечении ко злу, Каин и Авель истолкованы как два образа жизни, кочевой и земледельческий. Зато потоп признан историческим событием, которое будто бы вполне подтверждается и геологическими исследованиями. Самое ценное в разделе — принципиальное различение библейской и языческой космогонии, на котором построен переход к грекам: «По представлениям евреев, происхождение мира, как мы видели, является действием творческой силы Бога. Иначе представляется оно у греков, изображающих его скорее как событие случайное, независимое от воли всемогущего божества». Эта фраза сразу отделяет учение о творении по воле и слову Божию от мифологической теогонии. Дальнейшее изложение Гесиода, с Ураном, Кроносом, титаномахией, Тифоном и Прометеем, автор сопровождает натуралистическим толкованием: битвы богов означают геологические перевороты, а стоны Тифона объясняют происхождение ветров.

Египетский раздел почти дословно заимствует у Масперо описание Нила и его разливов и затем последовательно проходит через древнейшую историю, мумификацию, пирамиды, гиксосов, Рамсесов. В него вставлена сказочная новелла Геродота о воре в сокровищнице Рампсинита. Для богословского читателя интереснее всего глава о религии. Египетское высшее божество описано как непостижимое и единое, но порождающее из себя собственные члены, которые сами являются богами, то есть как скрытый монотеизм, который распадается в многобожие. Осирис, Исида и Гор получают натуралистическое истолкование, животные культы и вера в бессмертие души описаны без полемики. Именно здесь хорошо видно своеобразие издания 1995 года: текст сопровождают гравюры из старых изданий, «Вид Нила», «Изображение рыбной ловли», «Фиванская равнина с колоссами», барельефы и образцы одежды. Они не имеют научной ценности, но хорошо передают атмосферу гимназической книги позапрошлого века.

Раздел «Евреи» оказывается одним из самых подробных в первой трети книги. Автор оговаривается, что древнейшая история евреев подробно описана в Библии и он даёт лишь краткий её очерк. Однако очерк этот вполне содержателен. Иосиф попадает в Египет по неисповедимому предопределению Божию, угнетение уверенно отнесено ко времени Рамсеса II, исход датирован эпохой Менептаха. Закон Моисея разделён на три части: нравственную (Десятословие), обрядовую и гражданскую. Христианскому читателю это деление знакомо по классической богословской традиции. Центральная мысль раздела — теократия: «Основная идея Моисеева законодательства заключалась в том, что Иегова, Бог, создавший небо и землю и освободивший своею мощью из плена народ Израиля, остается и на будущее время его богом, царем и правителем. Следовательно, над израильтянами будет властвовать ни кто-либо из людей, а единственно закон — само слово Божие». Из этой посылки выводятся и запрет идолопоклонства как государственного преступления, и учреждения левитов, скинии и праздников, и юбилейный год, в котором автор с явным сочувствием видит охрану права собственности и личной свободы. Рядом с благоговейным пересказом постоянно работает другой, рационалистический ключ. Пищевые законы объясняются отчасти гигиеническими соображениями. Моисей будто бы намеренно строил аграрное государство без торговли ради чистоты монотеизма. Эпизод с золотым тельцом расцвечен внебиблейскими психологическими подробностями о расчётах Аарона. Иллюстрации раздела, «Еврейский первосвященник» и «Седмисвечный светильник», полезны для наглядного представления о ветхозаветном культе.

Далее книга переходит к соседям Израиля: финикийцам с их колониями, пурпуром и культом Молоха, вавилонянам и ассирийцам по Беросу, с халдейскими сказаниями о потопе и смешении языков, почти слово в слово совпадающими с Бытием. Вывода о соотношении текстов автор при этом не делает. Главы об Иисусе Навине, судьях и царях следуют библейскому рассказу, но читаются как политическая история теократического республиканского устройства. Судьи изображены без идеализации. Самсон вводится с оговоркой одного немецкого учёного о легендарной окраске рассказа. Дочь Иеффая, по мнению автора, погибает на костре, причём экзегетический спор об этом месте не упоминается. О пророках сказано высоко: их устами вещал сам Бог. Монархия Давида и Соломона оценена с точки зрения утраченной патриархальной свободы: при новой власти проявился азиатский дух, роскошь развратила народ. Разделение царства, отступничество Иеровоама, Ахав и Илия, падение Самарии, ассирийские походы, Езекия и Синаххериб изложены со вниманием к синхронизму. Для читателя Библии это едва ли не самое полезное в книге: судьба Израиля вписана в историю Египта, Ассирии и Вавилона. Раздел о падении Иудеи доведён до сожжения Иерусалима и плена и завершается фразой, которую можно считать ключом ко всей книге: «Эта идея, представлявшаяся в народном сознании в образе будущего Мессии, осуществилась гораздо позже и в ином смысле». Фраза нарочито сдержанна, но композиция тома раскрывает её смысл через шестьсот страниц, в главе о Христе. Показательно, что раздел иллюстрирован изображением Иеремии со статуи Микеланджело.

Главы об арийцах и персах вводят читателя в мир Авесты и Вед. Изложен дуализм Ормузда и Аримана с подробной эсхатологией: суд над душой, мост Чинват, воскресение мёртвых. Индийская часть описывает касты и переселение душ как орудие жреческой власти, Будду автор представляет гуманистом-реформатором. Персидская история рассказана почти целиком по Геродоту: детство Кира, Крез и Солон, костёр и дождь Аполлона, взятие Вавилона через отведённый Евфрат, гибель Кира у массагетов. Для христианского читателя здесь заметно молчание. Валтасар назван, но пятая глава Книги Даниила не упомянута. Разрешение иудеям вернуться объяснено только политическим расчётом Кира, которому нужен был преданный народ на границе с Египтом, и о пророчествах Исаии нет ни слова.

Греческая история составляет самый объёмный массив книги. Она начинается с пеласгов, восточных переселенцев и героического века. Подвиги Геракла и Тесея, поход аргонавтов, Фиванские войны, Троянская война истолкованы эвгемеристически, как приукрашенные поэтами воспоминания о реальных событиях. Обширные «Сцены из „Илиады“» и «Сцены из „Одиссеи“» занимают десятки страниц, и иллюстрации к ним, от Лаокоона до «Одиссея в царстве теней», делают эту часть саратовского издания своего рода хрестоматией античного канона. Затем идут дорийское переселение и колонии, законы Ликурга с их суровой и бесчеловечной логикой, Мессенские войны, Солон как мудрый примиритель, Писистрат, Дельфийский оракул и Олимпийские игры. Глава о духовной жизни греков особенно примечательна. Автор подчёркивает, что греческие боги не являются нравственно совершенными существами и наделены страстями сильнее людей. В первенстве Зевса он усматривает намёк на понятие о единобожии, а в Элевсинских мистериях видит прообраз бессмертия души. Всё это мотивы старой христианской апологетики, которые книга лишь называет и не развивает.

Римские цари, от Ромула до Сервия Туллия, изложены по Ливию, но с трезвой оговоркой о смеси достоверных событий с поэтическим вымыслом. Нума Помпилий изображён как сознательный учредитель религии, который рассчитывал религией смягчить одичавших от войн римлян. Эта функциональная трактовка религии пройдёт затем через все римские главы. Персидские главы о Камбизе и Дарии с их святотатствами, сатрапиями и Бехистунской надписью готовят программную антитезу Европы и Азии, свободы и деспотии, на которой построено всё повествование о греко-персидских войнах: Марафон, Фермопилы, Саламин, Платея. Здесь книга особенно ярка как рассказ и особенно слаба как история религии. Оракулы, знамения и чудесное спасение Дельф переданы с оговоркой о мнении благочестивых греков, то есть одновременно изнутри языческой картины мира и с просвещенческой дистанции. Эпоха Перикла, Пелопоннесская война, Алкивиад, сицилийская катастрофа и падение Афин изображены как нравственная драма, в которой свобода вырождается в охлократию.

Глава о Сократе — самая богословская в греческой части. Сократ изображён почти как праведник-мученик, и его последние слова на суде звучат почти евангельски. О Платоне сказано, что по своим воззрениям на Бога, природу души и её бессмертие он приближается к христианству. Автор не забывает поправить сократовский интеллектуализм: высшее знание не ведёт неизбежно к нравственному совершенству, что подтверждают Алкивиад и Критий. Далее идут «Анабасис» Ксенофонта, спартанская и фиванская гегемонии, Филипп и Демосфен, и, наконец, Александр Македонский. Ему посвящены семь глав, и о нём сказано, что история не знает героя более великого. В этом обширном повествовании Иудее отведена одна строка о добровольной покорности. Предание Иосифа Флавия о встрече Александра с первосвященником опущено. Главы об эллинистическом мире содержат ценный очерк истории Маккавеев в главе о Селевкидах: здесь священник Матафия поднимается за дело Иеговы, Иуда Маккавей разбивает сирийских полководцев, а дальше прослежена хасмонейская династия до вмешательства Рима. В главе об Александрийской библиотеке, однако, нет ни слова о переводе Семидесяти, хотя для истории Библии это событие той же эпохи и того же двора. В главе о науках александрийского периода сказано, что греческий язык стал всемирным, но вывод о языке будущего Нового Завета остаётся несделанным.

Вторая половина книги отдана Риму, от изгнания Тарквиниев до Второго триумвирата, и именно здесь повествование достигает наибольшей плотности. Сословная борьба патрициев и плебеев, децемвиры, нашествие галлов, Самнитские войны, Пирр, три Пунические войны, македонские войны, завоевание Испании, Гракхи, Югурта, Марий и Сулла, Помпей, Катилина, Цицерон и Цезарь изложены живо и подробно. Позиция автора здесь непроста и по-своему поучительна. С одной стороны, вслед за Ине и Полибием он выносит суровый приговор римской религиозности, утилитарной и основанной на холодном расчёте, которая потому не облагораживала нравов. Человеческие жертвы по указанию Сивиллиных книг он называет варварством. Римский империализм, с его политической комедией освобождения Греции, вероломством в Испании, уничтожением Карфагена, Коринфа и Нуманции, обличается резко. С другой стороны, финал республики подан почти провиденциально: Цезарь назван величайшим из римлян, монархия признана необходимым исцелением общества, утратившего республиканские добродетели. Особое место занимает рассказ о взятии Иерусалима Помпеем в 63 году до Р. Х. Помпей входит во Святое святых, благочестивыми иудеями овладевает ужас, а фарисеи представлены приверженцами истинной веры и старинного закона. В то же время в главе «Антиох Епифан» гонения 167 года и осквернение Храма вовсе не упоминаются: Антиох показан лишь как жертва римского ультиматума.

Ради главы «Иудеи. Иисус Христос» на страницах 655–658 христианскому читателю прежде всего и стоит открыть саратовский том. Она начинается политическим очерком: Гиркан и идумеянин Антипатр, возвышение Ирода, взятие Иерусалима, казни членов синедриона, истребление Хасмонеев, великолепие восстановленного Храма. Затем следует переход, ради которого, по существу, построена вся композиция книги: «Еще в правление Ирода родился Иисус Христос. Настало время, то есть наступили те условия, при которых Мессия должен был явиться в мир». Дальше развёрнута классическая схема полноты времён, хотя слова апостола из Послания к Галатам прямо не названы. Языческая наука и искусство достигли апогея, Рим стал всемирным государством, но языческая религия изжила себя, мистерии принесли лишь разочарование, и всё древнее человечество охватило страстное желание явления Спасителя. Иудеи ждали земного вождя, второго Давида, и потому фарисеи и саддукеи не смогли воспринять великое таинство, которым было вочеловечение Сына Божия. Учение Христа изложено как призыв к нравственному обновлению через покаяние, веру и любовь к ближнему, чудеса представлены как проявления сострадания. Описаны предательство, суд Пилата и распятие как римская казнь за мятеж. Глава завершается исповеданием, в котором традиционный язык христианской веры соединён с характерной для XIX века сдержанностью: «Но воскресением и вознесением Его на небо, согласно Св. Писанию, вполне подтвердилось, что Он воистину Сын Божий». Издание 1995 года сопровождает главу гравюрами с Золотыми воротами Иерусалимского храма и «Головой Христа» по стенной росписи из римских катакомб. Это скромный, но выразительный знак того, что для составителей книги история древности сходилась к этому событию.

Последний большой раздел посвящён Римской империи. Тиберий, Калигула, Клавдий и Нерон изображены по Тациту, и при Нероне впервые появляется история Церкви: поджог Рима приписан императору, обвинение возложено на христиан, живые факелы, гибель апостолов Петра и Павла по преданию. Иудейская война и разрушение Храма в 70 году рассказаны по Иосифу Флавию подробно и драматично. При Домициане упомянуто изгнание апостола Иоанна на Патмос, где тот написал Апокалипсис. Эту деталь, совпадающую с поздней датировкой Откровения у Иринея, читатель, занятый эсхатологией, наверняка заметит. Восстание Бар-Кохбы завершает историю иудейской государственности. После солдатских императоров и тетрархии Диоклетиана следует обращение Константина: видение креста с обещанием победы этим знамением подано как факт, Миланский эдикт описан как решение о государственной религии. Отдельная глава, «Христианство до четвертого столетия», — второй смысловой центр книги. В ней социально точно показано, что христианство распространилось среди униженных, бедных и несчастных и что особую роль сыграли женщины, поскольку новое учение возвышало их и освящало брак. Гонения объяснены логикой римской государственной религии, переписка Плиния с Траяном приведена почти целиком, названы мученики от Игнатия до Перпетуи и Фелицитаты, а слова Тертуллиана о крови мучеников как семени Церкви поставлены итогом эпохи гонений. Затем рассказано о привилегиях клира при Константине, о складывании иерархии и о позднем, лишь при Льве I и Григории I, утверждении римского первенства. Далее идут ереси и арианский спор с Никейским собором, монашество от Павла Фивейского до Бенедикта. Иллюстрации здесь особенно уместны: древние христианские символы креста, рыбы и Доброго Пастыря, римские орудия пытки, фигура диакона. Заключительные главы о Юлиане, Феодосии, переселении народов и падении Западной империи выдержаны в том же назидательно-повествовательном ключе. Юлиан отпадает от веры отчасти из-за отвращения к лицемерию христианского двора, Феодосий смиряется перед епитимьей Амвросия, однако о нём же сказано, что прежде гонимые христиане сами стали гонителями. Аларих щадит церкви Рима, Августин упомянут лишь как епископ, умерший при осаде Гиппона. Книга заканчивается низложением Ромула Августула и короткой справкой о Византии, просуществовавшей до 1453 года.

Кому сегодня может быть полезен этот том? Прежде всего мирянам и старшеклассникам из христианских семей, которым нужен связный, увлекательный и не перегруженный терминами рассказ о древнем мире, где библейская история не вынесена за скобки, а стоит в начале и в средоточии повествования. Для учителя воскресной или христианской общеобразовательной школы книга может стать хорошим источником иллюстраций: в ней множество ярких эпизодов, крылатых слов и характерных портретов, от Солона и Сократа до Плиния и Амвросия. Проповеднику она даёт готовый материал для разговора о полноте времён, о религиозном истощении языческого мира, о социальном облике ранней Церкви, о соблазне союза престола и алтаря. Студенту богословского учебного заведения книга пригодится скорее как предмет изучения, чем как учебник: по ней удобно проследить, как историография XIX века соединяла провиденциальный язык с рационалистической критикой и как она представляла фарисеев, Константина или монашество. Специалисту по древней истории или истории Церкви она мало что даст по существу, но может заинтересовать как документ истории гимназического образования и восприятия античности в дореволюционной России.

Сильные стороны книги очевидны и немалы. Прежде всего это редкое для популярной истории единство замысла. Повествование начинается с творения, проходит через историю Израиля, обрамлённую историей великих держав, и приводит к Христу и Церкви, так что читатель получает целостную картину, в которой библейские события не изолированы, а связаны с Египтом, Ассирией, Вавилоном, Персией, эллинистическими царствами и Римом. Не менее удачно книга передаёт суть ветхозаветного теократического идеала и социального законодательства Моисея с его заботой о бедных, вдовах, рабах и о неотчуждаемости земли, которая принадлежит Богу. Ценно и то, что автор последовательно различает творение по воле и слову Божию и языческую космогонию как случайный процесс, нравственное совершенство Бога и страсти олимпийцев, искреннюю веру Сократа или Маккавеев и утилитарную обрядность римлян. Глава о распространении христианства отличается трезвостью и социологической проницательностью: в ней точно показаны причины гонений, приведён подлинный первоисточник, переписка Плиния и Траяна, и честно признано, что дурной пример христианского двора оттолкнул Юлиана, а привилегии клира при Константине имели политическую подоплёку. Наконец, книга написана хорошим, ясным языком. Её литературные достоинства, о которых говорит предисловие, вполне реальны, а гравюры саратовского издания, от египетских барельефов до катакомбных символов, усиливают впечатление и делают том приятным для семейного чтения.

Критических замечаний, однако, тоже немало, и первые из них относятся к самому изданию. Объявленная на титуле научная редакция свелась, как признаёт предисловие, к лёгкой литературной правке, упрощению рубрикации и приведению имён в соответствие со «Словарём античности» 1989 года. Научного аппарата нет: нет ни примечаний, ни указателя, ни сведений о том, какая именно из многочисленных редакций беккеровской истории легла в основу текста. Читатель не узнаёт, почему в книге автора, умершего в 1806 году, цитируются Моммзен и упоминается Шлиман. Предисловие само говорит, что читать древних историков без научного комментария весьма затруднительно, но комментария к Беккеру не предлагает. Поэтому в тексте сохранились многочисленные ошибки: Сагунт помещён почти на месте современного Мадрида, дешифровка иероглифов отнесена к 1812 году, нашествие Камбиза к 625 году, Ирод якобы правил от 30 года до Р. Х. по 6 год по Р. Х., Антипатр получает власть над непонятной Иссахарией, при взятии Иерусалима Помпеем погибают 1200 иудеев вместо двенадцати тысяч у Флавия, Миланский эдикт превращён в установление государственной религии, а в 325 году Константину приписан никогда не существовавший эдикт о христианстве как единственной истинной религии. Устаревшие научные представления, такие как принадлежность египтян к белой расе, тибетская прародина ариев, геологическое подтверждение всемирного потопа или так называемая длинная египетская хронология, оставлены без оговорок. Для массового тиража, рекомендованного как учебное пособие, это серьёзный недостаток.

Более существенны с христианской точки зрения слабости самой концепции. Библейская история проходит через книгу в двух регистрах сразу, и автор нигде не решает, какой из них для него главный. Провиденциальный язык о неисповедимом предопределении, суде Божием и пророках, устами которых говорил Бог, соседствует с политическими и гигиеническими объяснениями, с альтернативной чумной версией поражения Синаххериба, с объяснением возвращения из плена одним только расчётом Кира. Чудеса автор от своего лица не отрицает, но и не утверждает, предпочитая формулу говорится в Библии. Читатель остаётся без ориентира: книга воспроизводит библейскую веру, но не берёт на себя ответственности за неё. Особенно заметно это там, где Священное Писание само предлагает богословское истолкование истории. Пророчества Даниила о царствах, о Валтасаре, об Антиохе Епифане и мерзости запустения полностью отсутствуют, хотя книга подробно рассказывает о Вавилоне, Персии, Александре и Селевкидах. Ездра, Неемия и Есфирь не появляются в персидских главах. Разрушение Храма в 70 году описано без упоминания о том, что Христос это разрушение предсказал, хотя этот рассказ следует почти сразу за главой о Нём. Для читателя, воспитанного в традиции, которая видит в книге Даниила ключ к ходу мировой истории, такое молчание особенно ощутимо: библейская историософия заменена здесь светской схемой подъёма и упадка нравов, а словарь античной судьбы и Фортуны в римских главах так и не переосмыслен в категориях Промысла.

Глава о Христе, ради которой многие участники клуба откроют книгу, заслуживает и признательности, и серьёзного возражения. Она утверждает вочеловечение Сына Божия, Его святую жизнь, воскресение и вознесение, но сводит Его учение к нравственному обновлению и любви к ближнему. В ней нет ни первой заповеди о любви к Богу, ни проповеди Царства, ни учения о грехе и искупительном смысле креста. Смерть Христа описана как окончание деятельности на земле, воскресение служит лишь подтверждением Его божественного достоинства, а странная формула о Преобразившемся Иисусе, будто бы парящем над учениками, затемняет телесность воскресения. Пятидесятница и излияние Духа Святого не упомянуты вовсе. Ответственность за распятие возложена на гордых демагогов и начальника народа, а иудаизм эпохи представлен через стереотипы фанатической секты фарисеев. Это расходится с собственной, более сочувственной характеристикой фарисеев в главе о Помпее и требует от современного читателя критической дистанции. В главе о христианстве первых веков монашеский идеал фактически отождествлён с сутью христианской жизни, а догматические споры представлены прежде всего как прискорбные раздоры. Никейский собор показан через анафему, но без смысла единосущия и без Символа веры. Обещанный обзор богословских споров первых четырёх веков сведён к одному арианству, Афанасий в 325 году назван епископом, хотя был тогда диаконом, а Великое гонение приписано одному Галерию. Протестантский читатель с удовлетворением отметит трезвое замечание о позднем утверждении римского первенства, но заметит и то, что Церковь в книге показана преимущественно как институт, а не как общение верующих, рождённое проповедью Евангелия.

Остаётся сказать о том, что редактор 1995 года назвал главным достоинством книги, — о её мнимой бесконцептуальности. Беккеровская история вовсе не бесконцептуальна. Она несёт в себе определённое, хорошо узнаваемое видение мира, где Европа противостоит Азии как свобода деспотии, где кровожадный римлянин и изнеженный перс служат типами, где Александр и Цезарь становятся едва ли не мессианскими фигурами светской истории и где карфагеняне или египтяне описаны языком этнопсихологических клише XIX века. Читателю, который примет заверения предисловия на веру, будет труднее распознать эти установки. Поэтому полезнее читать книгу, ясно понимая, что это голос определённой эпохи: христианской по исходным посылкам, либерально-просветительской по оценкам и национально-романтической по симпатиям, с её сочувствием Арминию и германцам. В этом качестве саратовский том действительно поучителен. Он показывает, сколько библейского наследия ещё было живо в европейском образовании позапрошлого века и как незаметно это наследие истончалось, уступая место морализму, рационализму и культу великих людей.

В итоге издание 1995 года представляет собой добротно оформленную, богато иллюстрированную и легко читаемую книгу, которая может послужить хорошим введением в историю древнего мира для семьи, школы и приходской библиотеки, если читатель будет помнить о её возрасте и о её пробелах. Её подлинная ценность для христианина в композиции: всемирная история древности открывается здесь словом о творении, проходит через историю завета с Израилем и приводит к рождению Христа, к мученичеству Церкви и к её торжеству в империи, которая её гнала. Её главная слабость в том, что эта композиция унаследована от более благочестивого прошлого, но уже не осмыслена богословски. Мессианская надежда, которая, по словам автора, осуществилась гораздо позже и в ином смысле, так и не получает в книге полного раскрытия. Восполнить этот пробел предстоит самому читателю, с Библией в руках и, желательно, с современным справочником по древней истории на соседней полке.