Белл – Homo sapiens - История человечества

Книга Алекса Белла «Homo sapiens. История человечества: кратко и увлекательно», вышедшая в издательстве «Эксмо» в 2025 году, принадлежит к жанру, который за последние полтора десятилетия пережил настоящий расцвет. После громкого успеха «Sapiens» Юваля Ноя Харари на книжных прилавках появилось множество «кратких историй всего», обещающих неподготовленному читателю за несколько сотен страниц провести его от первых гоминид до современного мира. Название книги Белла вписывает её в этот ряд, однако по замыслу она заметно отличается от знаменитого предшественника. Если Харари строил свою историю как философско-антропологический тезис о силе коллективных вымыслов и подчёркнуто секулярен, то Белл отказывается от большой объяснительной теории и предлагает скорее увлекательное путешествие, растянутое на двадцать три главы и охватывающее время от появления рода Homo в Восточной Африке до 1800 года. В предисловии автор открыто признаётся, что не является профессиональным историком, и, что существенно, считает это главным достоинством своего труда: стиль, образность, ясность и связь прошлого с сегодняшним днём для него важнее безупречной, но сухой академической полноты. Он обещает тщательно проверенные факты при минимуме дат и имён, а сам жанр определяет как яркое и захватывающее приключение. Это обещание определяет и метод, и уязвимость книги. Каждая глава открывается рубрикой «Место» и «Время», повествование постоянно переходит в мысленную экскурсию, читателю советуют, куда поехать и что посмотреть, а каждый крупный период завершается перечнем неразгаданных загадок. Научного аппарата нет вовсе: ни сносок, ни библиографии, ни указания источников, учёные выступают безымянно.

Для участников богословского клуба эта книга представляет интерес не как источник исторических сведений, а как показательный образец того, как современная популярная историография говорит о происхождении человека, о природе разума, о религии вообще, о Ветхом Завете и о христианстве в частности. Здесь Белл тоже отличается от Харари: он прямо называет себя христианином и стремится показать, что научная картина мира не вытесняет веру. В первой главе он формулирует своё кредо так: «Автор этих строк является христианином и не видит глубинных противоречий между религиозным и научным взглядами на мир. Более того, современная наука по мере своего развития наталкивается на все большее количество фундаментально трудно разрешимых проблем, что может указывать на наличие объективных пределов возможностей человеческого разума». Из этой посылки он выводит, что ограниченный самой природой разум не вправе отрицать существование высших, неведомых ему материй. Перед нами, таким образом, мягкий теистический эволюционизм, соединённый с апологетикой от пределов знания. Именно эта двойственная установка, с одной стороны, принять эволюционную рамку как доказанную, а с другой, оставить в ней место для тайны, проходит через первые главы книги и задаёт её мировоззренческий тон. В дальнейшем, однако, по мере продвижения к Новому времени, религиозная тема всё больше растворяется в культурологическом и экономическом объяснении истории, и это движение само по себе заслуживает внимательного рассмотрения.

Первая глава, посвящённая вопросу о том, откуда мы появились, начинается с противопоставления библейского рассказа о шести днях творения и дарвиновской эволюции. Автор признаёт, что современная биология считает эволюцию доказанной, оговаривается, что противники Дарвина отнюдь не глупые люди, и упоминает попытки примирить веру и науку: позицию Католической церкви в двадцатом веке, аллегорическое прочтение Шестоднева у Августина, схему «день равен эпохе». Затем повествование переходит к собственно антропогенезу. Белл рассказывает об общем предке человека и человекообразных обезьян, противопоставляет агрессивных шимпанзе миролюбивым бонобо и делает вывод, что наши предки скорее склонялись к сотрудничеству. Далее следуют австралопитеки и знаменитая «Люси», загадка прямохождения, которую автор связывает с изменением климата, критикуя при этом марксистскую «трудовую» теорию, затем Homo habilis из Олдувайского ущелья, Homo ergaster как первый вид, покинувший Африку, и Homo erectus, овладевший огнём и расселившийся по Азии. Забота эректусов о калеках названа первой искрой цивилизации. Глава завершается перечнем загадок эректуса, от отсутствия речи и искусства до миллиона лет технологического застоя, и подводит к тому, что подлинной тайной является возникновение разума у его потомков.

Этой тайне посвящена вторая глава, само название которой ставит вопрос ребром: разум человека, чудо или эволюция. Отправной точкой служит монолит из «Космической одиссеи 2001 года» Кубрика и Кларка как образ вмешательства высших сил. Белл настаивает на качественном, а не количественном отличии человеческого разума от мозга любого животного и с иронией пересказывает, как биологи последовательно ссылаются то на массу мозга, то на её отношение к массе тела, то на строение лобных долей. Решающим аргументом для него служит внезапность «взрыва интеллекта»: почти все достижения культуры укладываются в последние пятьдесят тысяч лет, тогда как эректусы за миллион лет не изобрели ничего сложнее рубила. Затем подробно описаны неандертальцы с их охотой в ближнем бою, зачатками культуры и загадочным вымиранием, а также сапиенсы, появившиеся в Африке двести с лишним тысяч лет назад. Здесь автор с явным удовольствием сообщает о генетических «Адаме и Еве», которые, по его словам, жили в одном регионе, но разделены многими тысячелетиями, рассказывает о «бутылочном горлышке» численности около семидесяти тысяч лет назад, о пещерной живописи Альтамиры и Ласко, о палеолитических «Венерах», погребениях и шаманах, о заселении Америки. Вывод главы двусмыслен: гипотеза инопланетного вмешательства фактами не подтверждена, но тайна разума выходит далеко за пределы антропологии, и происходящее напоминает событие, почти чудо, внезапное по меркам земной истории.

Третья глава, пожалуй, одна из самых удачных в книге, обращается к парадоксу земледелия. Человечеству в целом оно было необходимо, но отдельному человеку принесло немало бедствий: охотники-собиратели работали три-четыре часа в день, питались разнообразно и воевали мало, тогда как первые земледельцы стали ниже ростом, жили меньше и страдали от голода, эпидемий и войн. Белл отвергает и устаревший термин «неолитическая революция», и наивную версию о случайно проросших зёрнах, показывая, насколько трудным было окультуривание дикой пшеницы. Здесь же он снова делает богословский жест: «Селекция зерновых похожа на эволюционный отбор, но направленный разумной рукой в нужное русло (а не так ли и сам Господь осуществлял всю земную эволюцию? – может возникнуть мысль у верующих)». Центральный тезис главы состоит в том, что оседлость предшествовала земледелию, и люди занялись им, чтобы не умереть от голода, уже живя на одном месте. Примерами служат Гебекли-Тепе как храм, возникший прежде земледельческого общества, Чатал-Хююк и Иерихон, чьи древнейшие стены автор сопоставляет с рассказом книги Иисуса Навина и находит это совпадение неслучайным. Глава завершается выводом о необратимости перехода: обратного пути не было, но без земледелия не было бы и цивилизации.

Следующие три главы посвящены древнейшим цивилизациям Ближнего Востока. В четвёртой Шумер представлен как родина письменности и литературы: автор рассказывает о загадочном происхождении шумеров и их изолированном языке, об ирригации, городах-государствах и их соперничестве, о храмовой религии, где у каждого города свой бог-правитель. Шумерский рассказ о потопе, в котором бог спасает одного человека и «каждой твари по паре», Белл называет аналогом будущей библейской истории о Ное, а «Эпос о Гильгамеше» — первым литературным романом, мораль которого в том, что вечность обретается в делах человеческих рук. Рассказ о младенце Саргоне Аккадском в корзине сближен с историей Моисея, зиккурат Ура предложен как возможный прообраз Вавилонской башни. Пятая глава рисует Египет как лоскутное одеяло трёх с половиной тысячелетий, в котором неизменны лишь Нил и фараон. Особое внимание уделено египетским представлениям о загробной жизни, суду Осириса и взвешиванию сердца, а миф о воскресающем боге автор вслед за «некоторыми» называет отдалённо схожим с христианской идеей. Эхнатон предстаёт то ли гениальным предвестником единобожия, то ли безумцем. Завершает главу пространное сопоставление «официальной» и «альтернативной» версий строительства пирамид, где доводы египтологов признаются весомыми, но «преимущественно гуманитарными», а доводы инженеров-скептиков излагаются с явным сочувствием. Шестая глава движется от кодекса Хаммурапи, принцип талиона которого сопоставлен с ветхозаветным «око за око», через хеттов и катастрофу бронзового века, поданную как урок хрупкости любой цивилизации, к Ассирии и Нововавилонскому царству. Здесь находится один из самых проблемных для христианского читателя пассажей: ассирийцы будто бы ближе всех язычников подошли к единобожию, иудаизм и зороастризм испытали их влияние, а Яхве «возник в летописях» лишь в эпоху ассирийских завоеваний. Навуходоносор оказывается не исчадием ада, как в Ветхом Завете, а обычным для своей эпохи деспотом, Вавилонская башня рационалистически объясняется многоязычием великого города, а падение Вавилона перед Киром с полусерьёзной иронией связывается с проклятиями иудейских пророков.

Седьмая глава, «Иудея — колыбель трёх великих религий», для нашего клуба центральная. Автор обосновывает её появление тем, что при малой численности евреев иудаизм оказался самой сильной из ранних монотеистических религий и корнем христианства и ислама. Методологически он занимает позицию умеренного историзма: Ветхий Завет — религиозный текст, не ставящий целью точную хронологию, однако археология в целом подтверждает реальность многих событий, поэтому он пригоден как общая канва. Далее следует последовательный пересказ священной истории от Авраама до восстания Бар-Кохбы, перемежающийся рационалистическими поправками и моральными оценками. Центральный оценочный пассаж звучит так: «Вся иудейская религия – крайне «эгоцентрична». Все в истории, что делалось во благо святого, избранного богом небольшого народа Израиля, это, безусловно, хорошо (даже если при этом страдали тысячи других невинных людей), а все, что, делалось против, есть вселенское зло». Этот приговор затем окрашивает рассказ о казнях египетских и о взятии Иерихона откровенным сарказмом. Историчность Иисуса Христа автор считает научно доказанной упоминаниями у Иосифа Флавия и Тацита, Его божественную природу относит к области веры, а в распятии видит прежде всего результат заговора храмовой верхушки против популярного галилейского проповедника. Итоговый раздел главы посвящён десяти заповедям, и здесь Белл неожиданно поднимается до подлинной глубины: «Не убей, не укради, не лжесвидетельствуй: не потому, что тебя за это строго накажут (хотя и это должно произойти, но это другой вопрос), а потому, что это бесчеловечно, а значит, противно Богу». Заповеди для него знаменуют переход от уголовного понимания добра и зла к нравственному, а Христос исполняет Закон. Однако сразу вслед за этим автор предпринимает историческую контекстуализацию заповедей, сводя их к нормам древнего общества, а завершает главу рассуждением о еврейских нобелевских лауреатах и «финансовой элите» как о феномене, не объяснённом наукой.

Восьмая и девятая главы обращаются к классической древности. Греция у Белла освобождается от «школьного мифа»: полисы существовали ещё у шумеров, афинская демократия была властью узкой прослойки граждан, Сократа казнили, войны не прекращались, а на вопрос, почему именно Греция стала светочем Европы, автор честно отвечает, что так просто сложилось. Далее следуют минойцы и Микены, Гомер и Олимпийские игры, противостояние Афин и Спарты, греко-персидские и Пелопоннесская войны, Филипп и Александр, философы от Фалеса до Архимеда, чья гибель символизирует поглощение Греции Римом. Рим, в свою очередь, назван величайшей империей в истории, если считать её продолжения в Византии и Священной Римской империи, и причину этого автор видит в интеграции провинций, а не в грабеже: дороги, право, религиозная терпимость и привлекательность гражданства. Попутно мотив младенца в корзине, общий для Саргона, Моисея и Ромула, объявлен выдуманным. Рассказ доведён до Траяна и апогея империи, упомянуты и гонение Нерона, и казнь Петра и Павла, и разрушение Иерусалима Титом.

Десятая глава посвящена падению Рима и построена как перебор версий, которых историки, по словам автора, насчитали более двухсот. Белл ведёт портретную хронику от «хороших» императоров через солдатскую анархию третьего века к Диоклетиану, Константину и Феодосию, к гуннам, готам Алариха, вандалам и Одоакру, а затем последовательно оценивает климатическую, моральную, демографическую, экономическую и иные гипотезы. Распространение христианства он называет излюбленным пунктом историков-атеистов, но признаёт, что этот фактор отрицать нельзя, и опирается на августиновское противопоставление града земного и града Божия. Итоговых причин у него две, и первая провиденциальная: «По мнению видных христианских философов, последние столетия Рима были нужны Богу лишь для одной цели: как можно более широкого распространения христианства по самым развитым регионам мира той эпохи. К 400-м годам эта миссия была выполнена, и Рим стал Богу не нужен». Для атеистов автор тут же предлагает секулярный перевод той же мысли: более гуманное учение оказалось душам поздних римлян ближе, чем идол величия Рима. Вторая причина — прекращение прогресса после второго века, и здесь Белл позволяет себе контрфактическую фантазию о том, что римские Ньютон и Лейбниц вместе с паровым двигателем продлили бы жизнь империи ещё на тысячу лет.

Одиннадцатая глава переносит читателя за океан, к ольмекам, майя, ацтекам и инкам. Автор подчёркивает роль маиса, хвалит календарь и астрономию майя, отдаёт должное русскому учёному Кнорозову, расшифровавшему их письменность, и описывает религию Мезоамерики как пессимистическую, с капризными и злыми богами. Единственное упоминание христианства в этой главе негативно: конкистадоры сжигали кодексы майя как языческие. Двенадцатая глава защищает репутацию Византии как хранительницы античного наследия и подробно излагает её историю от Юстиниана до 1453 года. Для церковного историка это самая насыщенная часть книги: здесь говорится об арианстве и монофизитстве, об иконоборчестве и Иоанне Дамаскине, о причинах раскола 1054 года, о Кирилле и Мефодии, о крещении Руси, об Афоне. Тринадцатая глава, посвящённая раннему Средневековью Западной Европы, разрешает спор о «тёмных веках» демографическим аргументом: падение населения с шестидесяти пяти до сорока миллионов свидетельствует о глубоком кризисе. Светлым пятном этой эпохи выступают монастыри с уставом святого Бенедикта, ирландские обители и папа Григорий Великий, а хроника охватывает Хлодвига, Карла Великого с насильственным крещением саксов, викингов и рождение Священной Римской империи.

Четырнадцатая, пятнадцатая и шестнадцатая главы обращены к Востоку. Китай описан как неизменная монархия с мандатом Неба, а его религиозные учения — как этические системы без личного Бога; главный контрфактический узел связан с Чжэн Хэ, который мог бы открыть Америку, если бы империя не замкнулась в себе. Глава об исламе подробно и сочувственно излагает жизнь Мухаммеда, вероучение и историю халифата, оговариваясь, что ислам возник не из ничего, а многое заимствовал из прежних традиций, и отдавая должное багдадскому Дому мудрости. Монгольская глава сталкивает традиционный взгляд на монголов как на абсолютное зло с новейшей ревизионистской апологетикой «ранней глобализации» и решительно встаёт на сторону первого: владычество Чингисхана и его потомков названо чёрной страницей и болезнью человечества. Семнадцатая глава о позднем Средневековье подробно рассказывает о крестовых походах, прямо осуждая резню в Иерусалиме в 1099 году как не лучшую, чем зверства варваров, затем об университетах, готике, монашеских орденах, борьбе пап и императоров. Об инквизиции автор говорит с ревизионистской поправкой, ссылаясь на сравнительно небольшую долю смертных приговоров и подчёркивая, что Джордано Бруно был казнён не за науку, но каждый раз оговаривается, что этим её не оправдывает. Фома Аквинский и его пять путей охарактеризованы как архаичные по форме, но не опровергнутые наукой по существу. Глава завершается Великой хартией вольностей, Столетней войной, Жанной д'Арк и «чёрной смертью».

Восемнадцатая глава посвящена Возрождению, которое автор датирует серединой пятнадцатого века по четырём признакам: книгопечатание, великие плавания, гуманистическая культура и подъём банковского дела. Он приводит экономические выкладки о росте мирового богатства, принципиально объясняет географические открытия коммерческим интересом, рассказывает о Флоренции и Медичи, Савонароле и Борджиа, о живописи от Джотто до Тициана, подчёркивая, что искусство впервые со времён Античности снова поворачивается к человеку лицом. Девятнадцатая глава начинается с Реформации, и первая же фраза показательна для всего позднего Белла: «Самые значительные события в истории христианства (важнейшей культурной скрепы западной цивилизации) за последние пятьсот лет произошли в Германии, в первой половине XVI века». Реформация объясняется готовностью мира к переменам, злоупотреблениями папства, национальным протестом немцев и экономическими интересами, а её социологическим итогом объявлена связь протестантизма с капитализмом, при которой богатство понимается как знак благоволения свыше. Затем повествование охватывает религиозные войны во Франции, Польшу, Россию, Османскую империю и Англию. Двадцатая глава целиком посвящена Индии, и здесь автор формулирует методологически важную мысль: религии объясняют мировоззрение индийцев в гораздо большей мере, чем любое отдельное событие. Индуизм, буддизм, джайнизм и сикхизм изложены подробно и с явной симпатией, после чего следует политическая история от Маурьев до Великих Моголов и британской Ост-Индской компании.

Двадцать первая глава описывает семнадцатый век как муки рождения нового буржуазного мира: Тридцатилетнюю войну, превратившуюся из религиозной в политическую, Вестфальский мир как рождение веротерпимой Европы, голландское экономическое чудо, английскую революцию, Людовика Четырнадцатого, иезуитов, научную революцию от Коперника до Спинозы, барокко, Японию эпохи Токугава с её христианскими мучениками и никоновский раскол. Двадцать вторая глава противопоставляет испанскую и британскую модели колонизации Америки. Испанская названа патерналистской: при всей жестокости завоевания богословы признавали индейцев людьми, а смешанные браки породили латиноамериканский народ. Британская модель, по Беллу, опиралась на пуританское самосознание избранного народа, получившего новую Землю обетованную, и обернулась вековыми войнами с индейцами и расовым разделением; здесь же автор утверждает, что пуритане объявили африканцев потомками проклятого Хама. Глава завершается историей американской независимости и конституции. Последняя, двадцать третья глава рассказывает о восемнадцатом веке: Ньютоне и Лейбнице, промышленной революции, Просвещении, Фридрихе Великом, Канте с его мыслью о том, что вера и наука не пересекаются, о музыке, где Бах назван величайшим композитором в истории, о Петре и Екатерине и, наконец, о Французской революции вплоть до прихода Наполеона. Отдельного эпилога нет: краткое заключение выражает надежду, что понимание истоков и логики истории поможет читателю понимать современность.

Если оценить, кому эта книга действительно может принести пользу, ответ будет неоднозначным. Наибольшую пользу она принесёт школьникам старших классов и взрослым мирянам, которые никогда систематически не занимались историей и нуждаются в первой карте, на которую затем можно будет наносить более точные сведения. Живой язык, синхронизации событий в разных частях света, обилие запоминающихся образов и сюжетов делают книгу удобным введением, способным пробудить интерес к прошлому. Для молодёжных групп она может стать поводом к разговору о вере, науке и истории, но лишь при наставнике, способном указать на ошибки. Для пастырей, преподавателей и студентов богословия ценность книги иная и, может быть, даже более значительная: она представляет собой концентрированный образец того, как популярная светская историография, даже доброжелательная к христианству, пересказывает Библию и историю Церкви. Тот, кто работает с молодёжью и с людьми, ищущими интеллектуальных ответов, неизбежно столкнётся у своих слушателей именно с такими представлениями: генетические Адам и Ева как подтверждение Писания, библейские сюжеты как заимствования из шумерских мифов, Яхве как поздний бог, Реформация как экономический проект. Разбор этой книги может стать хорошей практической подготовкой к апологетическому диалогу. Специалистам по истории Церкви и библеистам она не даст ничего нового.

Начать оценку следует с несомненных достоинств. Белл действительно умеет рассказывать: его текст читается легко, в нём нет академической тяжеловесности, а приём путешествия во времени с рубриками места и времени создаёт ощущение живого присутствия. Охват материала впечатляет, а стремление показать параллельность цивилизаций, Рима и Хань, Европы и Мезоамерики, Византии и арабского Востока, полезно преодолевает узкий европоцентризм, который автор сам критически отмечает. Многие частные акценты удачны и соответствуют современному состоянию науки: цена неолитического перехода и тезис о том, что оседлость предшествовала земледелию, значение Гебекли-Тепе, катастрофа бронзового века как урок хрупкости цивилизации, интеграционная модель римского могущества, разрушение школьных мифов о греческой демократии. Автор приучает читателя к историографической многоголосице, излагая спор версий о падении Рима, о монголах, об инквизиции, и честно признаёт пределы знания там, где их принято скрывать. Для христианского читателя особенно ценно, что книга свободна от огульного антиклерикализма. Белл высоко оценивает монастыри как хранителей культуры, Византию как стража античного наследия, иконопись и христианское искусство, развенчивает миф о казни Бруно за науку, сочувственно пишет о японских мучениках и миссиях иезуитов. При этом он не уклоняется от прямого морального осуждения насилия, совершённого во имя веры, будь то резня в Иерусалиме, разграбление Константинополя в 1204 году или насильственное крещение саксов, и эта нравственная трезвость заслуживает уважения. Наконец, глубоко верна его мысль о десяти заповедях как о переходе к нравственному абсолюту, укоренённому в Боге, и его готовность прямо говорить о своей вере в книге, адресованной широкой светской аудитории.

Вместе с тем слабости книги столь значительны, что их нельзя обойти молчанием. Первая из них — фактическая ненадёжность. Обещание тщательно проверенных фактов не подкреплено ни одной ссылкой, и проверка обнаруживает многочисленные ошибки. «Люси» будто бы датирована радиоуглеродным методом, женская генетическая линия будто бы прослеживается по Х-хромосоме, а не по митохондриальной ДНК, потоп у шумеров насылает Энки, а не Энлиль, кодекс Хаммурапи будто бы уравнял всех свободных, хотя он прямо различает сословия, Эпикур назван учеником Аристотеля, Помпеи будто бы накрыла лава, имя «Август» истолковано как «помазанник Бога», у майя обнаруживается десятеричный счёт вместо двадцатеричного, Карла Первого будто бы казнили на гильотине, а королева Виктория будто бы была бездетной. В совокупности такие промахи подрывают доверие к книге как к источнику сведений. Вторая слабость — систематическое заигрывание с альтернативной историей. Формально автор отмежёвывается от пришельцев и древних ядерных войн, но постоянно даёт им трибуну, ставит доводы египтологов и их оппонентов на одну доску, упрекает историков в чрезмерной осторожности относительно якобы африканских черт ольмекских голов, без опровержения упоминает карту Пири Рейса, предсказания Нострадамуса и «связи» иезуитов с масонами. Для неподготовленного читателя, которому книга и адресована, такая подача размывает границу между наукой и вымыслом.

Однако для богословского клуба важнее всего оценка мировоззренческих оснований книги, и прежде всего её трактовки происхождения человека и разума. Стремление Белла примирить веру и науку само по себе достойно сочувствия, и христианская мысль от Августина до наших дней знает немало глубоких попыток такого рода. Но богословский инструментарий автора крайне скуден. Креационизм у него сведён к вере в то, что Бог создал мир очень быстро и в неизменном виде, а образ и подобие Божие истолкованы как внешнее сходство, хотя классическая христианская традиция, от отцов Церкви до Реформации, видела образ Божий прежде всего в разуме, свободе, духовной природе и призвании человека к общению с Творцом и владычеству над творением. Многообразие евангельских позиций по вопросу о творении, от концепции молодой Земли до прогрессивного креационизма и литературной «рамочной» интерпретации Бытия, читателю не представлено вовсе: спор сведён к упрощённой дихотомии. Ещё существеннее то, что апологетический аргумент книги строится по известной схеме «Бога пробелов». Внезапность появления разума, загадки антропогенеза, нерешённые проблемы науки служат у Белла указанием на высшие силы, но эти силы остаются неопределёнными и стоят в одном ряду с монолитом Кларка и гипотетическими пришельцами. Такой аргумент уязвим вдвойне: каждое новое открытие сужает пробел, а сам Бог превращается из Творца и Вседержителя, на Котором держится всё бытие, в объяснение последней инстанции для того, что пока не объяснено. Христианское учение о творении утверждает, что Бог есть причина не только загадочного, но и вполне понятного в природе, и что достоинство человека коренится не в скорости развития его мозга, а в Божием замысле и призыве. Показательно и то, что генетические «Адам и Ева» поданы как почти библейские, хотя митохондриальная прародительница и Y-хромосомный прародитель — статистические конструкции популяционной генетики, не имеющие отношения ни к историческим прародителям, ни к библейскому учению о единстве человеческого рода. Вопрос о грехопадении и о природе зла в человеке, без которого христианская антропология немыслима, в книге не затрагивается вовсе, хотя тема жестокости и насилия проходит через каждую её главу.

Не менее проблематична трактовка религии как явления истории. Белл относится к религии с уважением и признаёт её огромную роль, но понимает её главным образом через культурную функцию. Формула о христианстве как «важнейшей культурной скрепе западной цивилизации» точно выражает эту установку: вопрос об истинности веры выносится за скобки, а её содержание растворяется в социологии. Особенно отчётлива эта асимметрия в сравнении глав об Индии и о Реформации. Индуизм и буддизм изложены изнутри, с подробным объяснением их учений и даже с восхищением перед образом Шивы, тогда как христианство нигде не получает сопоставимого вероучительного изложения: Троица, Воплощение и Искупление появляются только в связи с ересями и расколами. Глава о Лютере не содержит ни оправдания верой, ни учения о благодати, ни богословия креста; принцип sola scriptura сведён к признанию единственным источником веры «текста самого Евангелия», а связь богатства с Божиим благоволением, которую Белл приписывает Лютеру, в действительности восходит скорее к позднейшему пуританскому этосу в веберовской интерпретации, тогда как сам Лютер был суровым критиком ростовщичества. Эразм ошибочно причислен к последователям Лютера, Контрреформация и Тридентский собор отсутствуют, евангельские пробуждения восемнадцатого века не упомянуты. Протестантский читатель, для которого Реформация есть прежде всего возвращение к евангелию благодати, вправе ожидать от автора, называющего себя христианином, хотя бы краткого изложения её богословского ядра.

Особого внимания заслуживает трактовка иудейства и Ветхого Завета. Отношение автора к Писанию непоследовательно: в одних местах оно подтверждается археологией и служит общей канвой истории, в других сводится к заимствованию из шумерских мифов или к выдуманному литературному мотиву, в третьих становится объектом морального суда. Обвинение иудейской религии в эгоцентризме опирается на непонимание библейского учения об избрании. Призвание Авраама с самого начала обращено ко всем народам, которые благословятся в его семени, суд над хананеями в Писании обоснован мерой их беззакония, о которой Бог говорит Аврааму задолго до Исхода, а пророки постоянно обличают сам Израиль, подвергая его тем же судам, что и язычников. Сарказм по поводу Иерихона и казней египетских подменяет серьёзную богословскую проблему теодицеи и святой войны, над которой веками размышляли и иудейские, и христианские толкователи, полемической репликой. Утверждение, будто Яхве появляется в летописях лишь в ассирийскую эпоху, фактически неверно: имя Божие засвидетельствовано на стеле моавитского царя Меши девятого века до Рождества Христова, а египетские надписи упоминают «землю шасу Яхве» ещё во второй половине второго тысячелетия; к тому же Ассирия Иерусалим так и не взяла. Пересказ священной истории изобилует ошибками: Ездра назван царём, ханукальный светильник наделён семью свечами, в ковчеге завета будто бы хранились свитки Пятикнижия, а сорокалетнее странствие в пустыне представлено как план Моисея, хотя в Писании это суд Божий за неверие. Распятие Христа приписано тайному заговору «раввинов Храма», что анахронично и при этом умалчивает о том, что, согласно апостольской проповеди, Христос был предан по определённому совету и предведению Божию ради спасения мира. Наконец, после глубокой мысли о заповедях как нравственном абсолюте автор сам релятивизирует их «историческим контекстом», а слова Христа в Нагорной проповеди сводит к комментарию, не замечая властного «а Я говорю вам», которым Господь радикализирует Закон, обращая его к сердцу человека. Рассуждение о еврейской «финансовой элите» неудачно, поскольку воспроизводит стереотип.

Христианство в истории Церкви изложено с явной доброжелательностью, но с многочисленными богословскими неточностями. Никейскому собору приписано утверждение канона Нового Завета, Символ веры при Феодосии отнесён к Никее вместо Константинополя, формула о почитании Христа как единственного «триединого» Бога смешивает Лицо и сущность. Порок монофизитства сведён к тому, что страдания Христа становятся менее трогательными и ослабевает психологическая мотивация веры, тогда как сотериологический смысл халкидонского догмата, выраженный в древнем принципе «что не воспринято, то не исцелено», остаётся за пределами внимания. Аргумент Иоанна Дамаскина искажён до поклонения «нематериальным божествам», без различения почитания и служения и без воплощенческого обоснования иконы, а восстановление иконопочитания объяснено тягой людей к красоте. Толкование опресноков и квасного хлеба в связи с расколом попросту вымышлено. Наука и вера в главах о Новом времени подаются в рамке давно пересмотренного «тезиса о конфликте»: геоцентризм приписан христианской догме, хотя он восходит к Аристотелю и Птолемею, а глубокая вера Коперника, Кеплера и Ньютона не упомянута. Французская революция описана без гонений на Церковь и культа Разума. Утверждение, будто пуритане изобрели «хамитский миф», а Библия ничего не сообщает о дальнейшей судьбе Хама, неверно: книга Бытия перечисляет его потомков, проклятие обращено к Ханаану, а сам миф сложился задолго до Новой Англии. Провиденциальное объяснение падения Рима предложено читателю на выбор рядом с секулярным, без попытки показать, что христианское богословие истории, восходящее к Августину и пророкам, говорит о Промысле совсем не в утилитарных категориях ненужности того или иного народа для Бога. Для читателя, придерживающегося библейского взгляда на историю как на движение к Царству Божию и пришествию Христа, особенно заметно, что эсхатологическое измерение истории в книге присутствует лишь как предмет средневековых страхов и суеверий, а вавилонская блудница предстаёт всего лишь прозвищем древнего города.

Подводя итог, можно сказать, что книга Алекса Белла — честная по намерению, увлекательная по форме и ненадёжная по содержанию попытка рассказать историю человечества тому, кто никогда ею не занимался. Её автор не враг веры и не скрывает своего христианства, однако его христианство остаётся скорее культурной симпатией и готовностью оставить место для тайны, чем богословски продуманной позицией, определяющей взгляд на человека и историю. Именно поэтому книга может оказаться полезной участникам нашего клуба: не как учебник и не как союзник в апологетике, а как зеркало, в котором хорошо видно, во что превращаются библейское учение о человеке, ветхозаветная история и наследие Реформации, когда их пересказывают доброжелательно, но без опоры на Писание и церковную традицию. Читать её стоит внимательно, с карандашом в руках и с Библией рядом, и тогда даже её ошибки станут поводом для плодотворного разговора о том, что значит быть человеком, сотворённым по образу Божию, и как Господь действует в истории, которую мы так стремимся понять.