Энциклика «Caritas in veritate» («Любовь в истине»), подписанная Бенедиктом XVI 29 июня 2009 года, в торжество святых апостолов Петра и Павла, стала третьей энцикликой папы Йозефа Ратцингера после «Deus caritas est» (2005) и «Spe salvi» (2007) и первой из них, целиком посвящённой социальной проблематике. Документ встраивается в длинную традицию социального учения Римско-католической церкви, начало которой положила энциклика Льва XIII «Rerum novarum» (1891), откликнувшаяся на рабочий вопрос эпохи промышленной революции; в этой линии стоят «Quadragesimo anno» Пия XI, «Pacem in terris» Иоанна XXIII, «Sollicitudo rei socialis» и «Centesimus annus» Иоанна Павла II. Непосредственным же поводом для нового текста послужила энциклика Павла VI «Populorum progressio» (1967) о развитии народов: Бенедикт XVI прямо называет её «Rerum novarum в современную эпоху» и намеренно пишет свою энциклику как её продолжение и актуализацию более чем через сорок лет. Ко времени подписания мир переживал последствия финансового кризиса 2008 года, и этот фон ощутим почти на каждой странице: папа говорит о спекулятивных финансах, иссякшем доверии, сокращении систем социальной защиты, о том, что кризис «обязывает нас перепланировать маршрут». Русский перевод, выпущенный Издательством Францисканцев в том же 2009 году, сохраняет плотную понятийную ткань оригинала и обширный справочный аппарат, где энциклика постоянно опирается на предшествующие документы Учительства.
Главная проблема, которую ставит автор, сформулирована уже в названии. Глобализация породила фактическую взаимозависимость людей и народов, но эта взаимозависимость не сопровождается, по словам энциклики, «этическим взаимодействием» на уровне совести и ума, которое одно могло бы принести плоды подлинно человеческого развития. Экономика претендует на автономию от морали, техника становится самодовлеющей идеологией, а истина в культуре объявляется относительной. На этом фоне сама любовь, на которой христианство строит своё социальное слово, рискует превратиться в сентиментальное пожелание, неспособное ничего требовать от экономики и политики. Отсюда основной метод аргументации Бенедикта XVI: он соединяет два классических принципа, обращая привычную павлинистскую формулу. Апостол призывает быть истинными «в любви» (Еф 4:15), папа же настаивает на дополняющем направлении: любовь должна пребывать в истине. Истина здесь понимается одновременно как свет разума и как свет веры, и это двойное основание определяет весь стиль документа: богословские утверждения о Троице, грехопадении и благодати переплетаются с экономическими наблюдениями, апелляциями к естественному закону и к данным социальных наук. Энциклика адресована не только епископам, клиру и мирянам, но и «всем людям доброй воли», а потому её аргументация намеренно двуязычна: она говорит и на языке Откровения, и на языке общечеловеческого разума.
Введение (параграфы 1–9) задаёт богословскую рамку. Любовь, явленная во Христе, названа главной движущей силой подлинного развития человека и человечества, а защита истины и свидетельство о ней — необходимыми формами любви. Ключевой тезис звучит с почти афористической резкостью: «Без истины любовь впадает в сентиментализм, превращается в пустую скорлупу, наполняемую чем угодно». Бог Библии, по мысли автора, есть одновременно «Агапэ» и «Логос», и потому христианство, в котором осталась любовь, но исчезла истина, сводится к набору благих чувств, полезных для общежития, но лишённых публичного веса. Социальное учение Церкви определяется как возвещение истины о любви Христовой в общественных делах, а практическими критериями этого принципа названы справедливость и общее благо. Справедливость, по выражению Павла VI, есть «минимальная мера» любви: нельзя «даровать» ближнему от своего, не отдав прежде того, что ему причитается; любовь же превосходит справедливость и восполняет её логикой дара и прощения. Общее благо требует институционального, «политического» пути любви, и здесь автор делает существенное эсхатологическое утверждение: деятельность, вдохновлённая любовью, вносит вклад в созидание вселенского града Божия, а град человеческий становится «предвосхищением и прообразом города без границ, града Божия». Введение завершается оговоркой, которая важна для понимания жанра: Церковь не предлагает технических решений и не стремится вмешиваться в политику государств, её миссия есть миссия истины.
Первая глава (параграфы 10–20) перечитывает «Populorum progressio» в свете Предания и II Ватиканского собора. Бенедикт XVI последовательно проводит свою известную герменевтику преемственности: нет двух социальных доктрин, дособорной и послесоборной, есть единое учение, «последовательное и одновременно всегда новое». Из наследия Павла VI выделены две истины: вся Церковь во всём своём бытии и действии служит целостному развитию человека, и подлинное развитие охватывает личность во всех её измерениях, ибо без перспективы вечной жизни земной прогресс «задыхается». Автор вводит в рассмотрение также «Humanae vitae» и «Evangelii nuntiandi», связывая этику жизни с социальной этикой, а продвижение человека с евангелизацией. Центральное понятие главы — развитие как призвание: если развитие есть ответ на трансцендентный зов, то оно требует свободы и ответственности, исключает мессианские проекты, обещающие рай собственными силами, и нуждается в истине о человеке. Наконец, в центре этого призвания стоит любовь, ибо главная причина отсталости, по Павлу VI, лежит не в материальной сфере, а в отсутствии братства. Здесь звучит одна из самых точных формул документа: «Общество, всё более глобализированное, приближает нас друг к другу, но не превращает в братьев». Разум способен постичь равенство людей, но не способен основать братство, источник которого — призвание Бога Отца, возлюбившего нас первым.
Вторая глава (параграфы 21–33) переходит от принципов к диагнозу современности. Картина развития, по словам автора, сегодня «полицентрическая»: граница между богатыми и бедными странами размыта, мировое богатство растёт, но растёт и неравенство, а коррупция, безответственность доноров и получателей помощи, жёсткая защита интеллектуальной собственности и вредные культурные модели тормозят развитие с разных сторон. Глобальная мобильность капитала ограничила суверенитет государств, конкуренция за инвестиции привела к сокращению систем социальной защиты и ослаблению профсоюзов, а хроническая нестабильность труда подрывает саму возможность строить жизненные планы, включая брак. Автор напоминает, что важнейший капитал — это человек в его целостности. В культурной сфере он различает две противоположные опасности, некритичный эклектизм, уравнивающий все культуры, и нивелирующую унификацию образа жизни; обе отрывают культуру от человеческой природы. Особое место занимают уважение к жизни и религиозная свобода: принудительный демографический контроль, аборт, стерилизация, эвтаназия, а равно и насаждение практического атеизма объявлены прямыми препятствиями развитию. Человек, пишет папа, не атом, затерянный в случайной вселенной, а творение Божие, наделённое бессмертной душой; если бы всё исчерпывалось историей и культурой, можно было бы говорить о росте или эволюции, но не о развитии. Глава завершается призывом к междисциплинарному синтезу, в котором любовь «не последующее добавление», а внутренняя душа знания, и к расширению разума, способного направить глобализацию к «цивилизации любви».
Третья глава (параграфы 34–42), по-видимому, наиболее оригинальная часть энциклики. Её исходная категория — дар. Человек сотворён для дара, а современное самомнение, полагающее, будто человек сам себя созидает, восходит, «если говорить языком веры», к первородному греху. Бенедикт XVI цитирует Катехизис: отказ признать, что природа человека повреждена и склонна ко злу, ведёт к тяжким ошибкам в политике и нравах, и к этому перечню давно прибавилась экономика. Рынок, основанный на коммутативной справедливости, необходим, но сам не способен произвести ту сплочённость и доверие, без которых не может функционировать; рынок не порочен по природе, порочным его делает идеология и человек, использующий инструмент в эгоистических целях. Отсюда главный тезис главы: принцип бескорыстия и логика дара как выражение братства должны найти место внутри обычной экономической деятельности, а не только вне её или «после» неё. Автор различает три логики, обмена («отдавать, чтобы получать»), государственной обязанности («отдавать по обязанности») и безвозмездного дара, и подытоживает: «Бескорыстного рынка не бывает, и нельзя требовать бескорыстия по закону. Однако и рынку, и политике нужны люди, способные приносить друг другу дары». Практическим выражением этой мысли служат своего рода гибридные предприятия, не отказывающиеся от прибыли, но подчиняющие её социальным целям, социальная ответственность бизнеса, моральное измерение инвестиций, многообразие форм предпринимательства и распределение политической власти на многих уровнях. Глобализация при этом не демонизируется: вслед за Иоанном Павлом II автор утверждает, что она сама по себе ни плоха, ни хороша и будет такой, какой её сделают люди.
Четвёртая глава (параграфы 43–52) соединяет права с обязанностями. Права, оторванные от обязанностей, превращаются в произвол и в «безумную спираль требований»: в обществах изобилия требуют права на излишнее, тогда как значительная часть человечества лишена воды, пищи и элементарной медицины. Принципиально важно замечание о правовом позитивизме: если единственным основанием прав служат решения собраний граждан, то их можно изменить в любой момент. Далее автор обращается к демографии, отвергая взгляд на рост населения как на первопричину отсталости, защищает ответственное деторождение, семью, основанную на браке мужчины и женщины, и указывает на экономические последствия падения рождаемости, в котором видит симптомы «моральной усталости». Экономике нужна этика, но не любая, а ориентированная на личность; слово «этический» нельзя превращать в рекламную наклейку, этичной должна быть вся экономика. Вторая половина главы посвящена природе: она — дар Творца, содержащий «грамматику», которая указывает цели мудрого пользования, а значит, недопустимы и её обожествление в духе неоязычества, и техническое господство над ней. Здесь возникает понятие «экология человека»: нелогично требовать от поколения уважения к природе, если законы и воспитание не учат его уважать самого себя, ибо одни и те же принципы управляют сферой окружающей среды и сферой жизни, брака и семьи. Глава завершается напоминанием, что истина и любовь не конструируются, а только принимаются как дар.
Пятая глава (параграфы 53–67) посвящена сотрудничеству человеческой семьи и содержит наиболее развёрнутое богословие отношений. Одиночество названо одной из тягчайших форм бедности, а для осмысления единства человечества автор требует вклада метафизики и богословия. Образцом служит Троица, в которой три Ипостаси суть чистые отношения, а Церковь названа знаком и инструментом единства, к которому Бог призывает людей. Отсюда следует трезвое требование различения религий: религиозная свобода не означает индифферентизма и не предполагает равенства всех религий, а критерием оценки культур объявляется формула Павла VI «весь человек и все люди». Разум и вера нуждаются во взаимном очищении: секуляризм и фундаментализм одинаково разрушают их диалог. Центральными социальными принципами главы становятся субсидиарность и солидарность, которые взаимно уравновешивают друг друга, поскольку «субсидиарность без солидарности вырождается в социальный партикуляризм», а солидарность без субсидиарности становится унижающей патерналистской опекой. Далее разбираются международная помощь, естественный закон как общее основание межкультурного диалога, налоговая субсидиарность, образование, туризм, миграция, достойный труд, профсоюзы, этика финансов и ответственность потребителей. Глава кульминирует в параграфе 67, где говорится о реформе ООН и международной финансовой системы и звучит, пожалуй, самое обсуждаемое предложение энциклики: для управления мировой экономикой, разоружения, продовольственной безопасности и регулирования миграции «нужна настоящая всемирная политическая власть, о которой говорил уже мой предшественник блаженный Иоанн XXIII». Эта власть должна руководствоваться правом, субсидиарностью и солидарностью, но вместе с тем обладать реальными полномочиями и возможностью обеспечивать выполнение своих решений.
Шестая глава (параграфы 68–77) обращается к технике. Автор начинает с антропологии: мы не сотворили себя сами, свобода изначально обусловлена данностью нашего бытия, и человек должен обнаружить в себе естественный нравственный закон, вписанный Богом в сердце. Техника признаётся подлинно человеческой реалией и выражением власти духа над материей, вписанной в поручение «возделывать и хранить» землю (Быт 2:15). Однако техника становится идеологией, когда вопрос «как» вытесняет вопрос «почему» и когда «истинное приравнивают к возможному». Тогда развитие и мир сводятся к финансовой инженерии и межправительственным соглашениям, а средства массовой коммуникации объявляются морально нейтральными. Ключевым полем этой культурной борьбы названа биоэтика: экстракорпоральное оплодотворение, опыты над эмбрионами, клонирование, евгеника и эвтаназия ставят выбор между разумом, открытым трансцендентному, и разумом, замкнутым в имманентном. Последние параграфы главы критикуют психологический и неврологический редукционизм, смешение души с психикой и духовного здоровья с эмоциональным благополучием; новые формы рабства, наркомания и отчаяние, имеют прежде всего духовные корни, ибо вдали от Бога человек «беспокоен и болен».
Заключение (параграфы 78–79) возвращает всё сказанное к христологическому и молитвенному центру. Без Бога человек не знает, куда идти, и даже не понимает, кто он; главный фактор развития — христианский гуманизм, а противоположное ему направление получает резкую оценку: «Гуманизм, исключающий Бога, — это бесчеловечный гуманизм». Развитию нужны христиане, чьи руки воздеты к Богу в молитве, нужны сердца, преображённые из каменных в плотяные (Иез 36:26), и вся человеческая семья, научающаяся молиться «Отче наш». Энциклика завершается словами из Послания к Римлянам о нелицемерной любви и, в соответствии с католической традицией, обращением к Деве Марии как Матери Церкви, Зерцалу справедливости и Царице мира.
Кому адресован этот труд с точки зрения читателя-евангельского христианина? Прежде всего он полезен пасторам и церковным служителям, которые всё чаще сталкиваются с вопросами общины о бизнесе, наёмном труде, миграции, долгах, биоэтике и потребительском образе жизни и которым не хватает целостной богословской рамки для ответов. Энциклика даёт образец того, как говорить об экономике, не сводя Евангелие к экономической программе и не оставляя экономику вне Евангелия. Студентам богословия и семинаристам документ необходим как первоисточник: без знакомства с ним трудно понимать современную христианскую социальную этику, экуменические дискуссии и саму католическую мысль после II Ватиканского собора, а плотный аппарат ссылок позволяет проследить развитие социального Учительства от Льва XIII до Бенедикта XVI. Христианам-предпринимателям, экономистам и управленцам энциклика предлагает серьёзный разговор о прибыли как средстве, о моральном измерении инвестиций, о социальной ответственности предприятия, а мирянам, ищущим интеллектуальных ответов, — убедительную критику релятивизма и технократического мышления. Наконец, для преподавателей апологетики и этики ценна сама модель аргументации, обращённой одновременно к верующим и к «людям доброй воли». Читателю, впрочем, понадобится терпение: текст плотен, местами абстрактен и предполагает знакомство с католической терминологией.
Сильные стороны энциклики очевидны и значительны. Первая из них — сама центральная идея неразрывности любви и истины. Для евангельского читателя, воспитанного на апостольском призыве быть истинными в любви, обращение этой формулы оказывается не игрой слов, а точным диагнозом времени, в котором любовь стала синонимом снисходительности и безоценочности. Бенедикт XVI показывает, что любовь, лишённая истины, не просто слабеет, а теряет способность судить и потому вытесняется в частную сферу; эта мысль прямо применима к проповеди и пастырскому служению в любой церкви. Вторая сильная сторона — последовательная критика релятивизма, проходящая через весь текст: от культурного эклектизма и правового позитивизма до педагогики, которая не может воспитывать, не зная, что такое человек. Третья — богословски укоренённая критика экономики, объявившей себя свободной от морали. Ценно, что автор не впадает ни в антирыночный пафос, ни в апологию рынка: рынок признан благом, но благом, питающимся моральными ресурсами, которых сам он не производит. Особо следует отметить, что в основание экономического анализа положено учение о первородном грехе; для евангельского читателя это редкий и отрадный пример, когда социальная доктрина опирается на трезвую библейскую антропологию, а не на оптимистическую веру в прогресс. Четвёртая сильная сторона — внимание к жизни и семье, органически вписанное в социальную тему. Тезис о том, что нельзя защищать природу, одновременно допуская аборт, эвтаназию и опыты над эмбрионами, обнажает внутреннее противоречие современной культуры с редкой ясностью. Наконец, заслуживают высокой оценки диалектика субсидиарности и солидарности, предостережение против патерналистской помощи, удерживающей бедных в зависимости, внимание к духовному измерению развития и к одиночеству как форме бедности, а также трезвая оговорка о том, что всё осуществлённое людьми, будь то политиками или хозяйственниками, неизменно оказывается меньше желаемого.
Вместе с тем, оставаясь в рамках уважительного разговора, евангельский рецензент не может не указать на ряд существенных различий. Первое касается роли естественного закона. Энциклика опирается на него как на универсальное основание диалога: этическая мудрость человечества, по её словам, называет общие для всех культур нравственные совпадения естественным законом, а «Универсальный нравственный закон служит прочной основой для любого культурного, религиозного и политического диалога». Евангельская традиция не отрицает свидетельства закона, написанного в сердцах (Рим 2:14–15), но, следуя Писанию, видит в нём прежде всего основание для обличения, а не достаточную платформу для построения справедливого общества: мысли язычников то обвиняют, то оправдывают одна другую, а разум, по апостолу, омрачён. Любопытно, что сам автор в третьей главе убедительно говорит о повреждённости природы, но не проводит этот тезис до конца в отношении способности падшего разума усматривать нравственную истину; в результате возникает напряжение между пессимистической антропологией греха и оптимистической эпистемологией естественного закона. Второе различие связано с экклезиологией и источниками авторитета. Документ строится на Предании и Учительстве как на непрерывном и самоистолковывающемся корпусе: тезис о едином социальном учении служит не только историческим наблюдением, но и герменевтическим требованием. Евангельский читатель будет оценивать каждое положение не по его месту в преемственности папских документов, а по его соответствию Писанию, и с этой точки зрения многие экономические рекомендации, при всей их разумности, остаются суждениями христианской мудрости, а не учением, обязывающим совесть. С экклезиологией связано и мариологическое завершение текста, которое для протестантского читателя остаётся чуждым.
Третье и, пожалуй, наиболее серьёзное различие касается понимания миссии Церкви и Царства Божия. Энциклика связывает социальное служение с евангелизацией так тесно, что продвижение человека и развитие становятся составной частью возвещения, а общее благо мыслится как участие в созидании града Божия, по отношению к которому град человеческий есть предвосхищение и прообраз. Для читателя премилленаристских убеждений здесь неизбежен вопрос: не размывается ли граница между историей и эсхатоном? Евангельская вера не отрицает призвания христиан творить добро всем (Гал 6:10), быть солью земли и светом мира, но ожидает Царства не как плода постепенного преобразования мировых структур, а как дара, приходящего с личным, видимым возвращением Христа. В этой перспективе социальное служение есть свидетельство и проявление любви в падшем мире, а не возведение будущего града; главной же задачей Церкви остаётся проповедь покаяния, веры и прощения грехов через крест Христа. Показательно, что в энциклике, при всей её христоцентричности, почти нет речи о личном обращении, об оправдании верой и о кресте как событии примирения грешника с Богом; формула о разуме и вере («Только вместе они спасут человека») звучит для евангельского уха сотериологически неточно, пусть контекст и говорит о спасении человеческого в человеке, а не о вечном спасении. Четвёртое критическое замечание касается идеи всемирной политической власти. Нужно честно признать, что автор окружает её оговорками: власть должна быть субсидиарной, коллегиальной, подчинённой праву и общему благу, а в параграфе 57 прямо сказано, что управление глобализацией должно быть субсидиарным, чтобы не установилась «опасная всемирная тирания». Однако история XX и XXI веков даёт мало оснований для доверия к наднациональным инстанциям, наделённым полномочиями обеспечивать выполнение своих решений, и сама энциклика в других местах критикует бюрократию международных организаций. Для премилленаристского читателя, помнящего пророческие указания Писания на последнюю всемирную власть, враждебную Богу, этот проект вызывает не сенсационную тревогу, но серьёзную богословскую сдержанность: Церковь не призвана проектировать мировые институты, которым Писание не обещает праведности до пришествия Царя. Наконец, на уровне практической аргументации ряд предложений — гибридные предприятия, налоговая субсидиарность, перераспределение энергоресурсов — изложен декларативно, без анализа издержек и механизмов, что ослабляет силу текста там, где он переходит от принципов к рецептам, и отчасти противоречит собственной оговорке о том, что Церковь технических решений не предлагает.
Все эти замечания не отменяют главного: «Caritas in veritate» остаётся одним из самых глубоких христианских текстов о хозяйстве и обществе начала XXI века. Евангельский читатель найдёт в нём мощного союзника в защите жизни, семьи и объективной истины, точный диагноз технократической и релятивистской культуры и прекрасный пример того, как вера может говорить о рынке без страха и без идолопоклонства. Читать эту энциклику стоит критически, с Библией в руках, отделяя библейски обоснованное от того, что принадлежит особому католическому видению Предания, естественного закона и Церкви. Но именно такое чтение, внимательное и благодарное, поможет и нам, наследникам иной традиции, глубже продумать собственное понимание того, как любовь, пребывающая в истине, должна проявляться в мире, ожидающем своего Господа.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!