Бэнфилд – Моральные основы отсталого общества

Книга американского политолога Эдварда Бэнфилда «Моральные основы отсталого общества», написанная при участии его жены Лоры Фазано Бэнфилд и впервые изданная в 1958 году, принадлежит к тем немногим трудам послевоенной социальной науки, которые пережили свою эпоху и превратились в классику, к которой возвращаются не ради истории дисциплины, а ради вопроса, поставленного в ней с беспощадной ясностью. Вопрос этот звучит просто: почему одни сообщества способны объединяться ради общего дела, а другие, имея для этого и нужду, и время, и даже желание улучшить свою жизнь, не способны ни на какое согласованное действие за пределами узкого семейного круга? Книга появилась в момент, когда западная наука и политика верили в скорое развитие «слаборазвитых» стран при помощи капитала, техники и государственных программ, и Бэнфилд, по собственному опыту работы в агентствах «нового курса» хорошо знавший, как часто такие программы проваливаются, решился утверждать обратное: решающим фактором развития является культура, то есть совокупность нравов, ожиданий и представлений о должном. Русское издание 2019 года, вышедшее в «Новом издательстве» в серии «Библиотека свободы» в переводе Дмитрия Карельского и снабженное послесловием Эллы Панеях «Общество, которого нет», делает этот текст доступным читателю, для которого тема доверия, взаимного подозрения и неспособности к совместному действию отнюдь не является экзотикой южноитальянской деревни.

Интеллектуальный контекст книги задан уже эпиграфами. Томас Гоббс напоминает о состоянии, где жизнь человека одинока, бедна и кратковременна, а Алексис де Токвиль утверждает, что в демократических странах умение создавать объединения есть первооснова общественной жизни. Между этими двумя полюсами, гоббсовской войной всех против всех и токвилевской Америкой добровольных ассоциаций, и разворачивается исследование. Во введении автор формулирует тезис, который затем будет проверять на протяжении всей книги: большинство людей на земле за всю жизнь не становятся членами сообщества крупнее семьи или племени, а без способности к организации невозможны ни современная экономика, ни самоуправление. Бэнфилд с женой и двумя детьми прожил девять месяцев 1954–1955 годов в горной коммуне провинции Потенца, которую он назвал вымышленным именем Монтеграно; из послесловия мы узнаем, что под этим именем скрывается Кьяромонте в Базиликате. Лора Бэнфилд с помощью студента-итальянца опросила около семидесяти человек, сам же автор, как он честно признается, итальянским языком почти не владел. К интервью добавились данные переписей, учетные книги и автобиографические записки, которые крестьяне вели по просьбе исследователей, а также тематические апперцептивные тесты, проведенные в Монтеграно, в северной провинции Ровиго и, для контраста, среди фермеров Канзаса. Метод Бэнфилда заслуживает отдельного внимания: он не претендует на доказательство, а предлагает прогностическую гипотезу, ценность которой, вслед за Милтоном Фридменом, измеряется ее способностью сделать поведение людей понятным и предсказуемым, как если бы они следовали одному простому правилу.

Первая глава строится на резком контрасте. Автор открывает ее перечнем начинаний, о которых сообщает еженедельная газета городка Сент-Джордж в Юте: Красный Крест набирает членов, женский клуб устраивает цирковое представление ради нового общежития колледжа, церковный приход собирает мелочью почти полторы тысячи долларов для детской больницы за сотни миль, родители заседают в школьных комитетах. В Монтеграно, где живут три тысячи четыреста человек, нет ничего подобного. Новости разносит глашатай с медным рожком, единственное объединение составляют двадцать пять мужчин высшего класса, которые собираются поиграть в карты и ни разу не задумались о делах коммуны. Монахини в полуразрушенном монастыре содержат приют для девочек из местных семей, но ни один из полубезработных каменщиков не потратил дня на его ремонт, и ни один крестьянин не пожертвовал голодающим детям поросенка. Особенно важны для нашего клуба наблюдения о Церкви: в городке две церкви и два священника, которые не занимаются благотворительностью и не участвуют в мирских делах, воскресную мессу посещают не более трехсот пятидесяти человек, в основном женщины, мужчины стоят у входа, подчеркивая, что не слишком набожны, а традиционный антиклерикализм, восходящий к временам, когда церковь была крупным землевладельцем, распространяется и на нынешних священников, хотя их признают людьми отзывчивыми и достойными. Политическая жизнь описана с почти анекдотической наглядностью: врач-социалист пытался создать партийную ячейку, но интерес к членству угас, как только выяснилось, что надо платить взносы; секретарь монархистов за несколько недель успел стать коммунистом и снова вернуться к монархистам; избиратели соседних городков бросаются от центра влево и обратно, а лучший способ растерять друзей, по наблюдению автора, состоит в том, чтобы получить выборную должность. Глава завершается перечнем насущных нужд, школы, больницы, кареты скорой помощи, ради которых никто не пытается объединиться, и главным вопросом книги о причине политической несостоятельности коммуны.

Во второй главе Бэнфилд разбирает шесть «готовых ответов», которые обычно дают в Италии: нищета, невежество, классовый антагонизм, различия в землепользовании, патологическое недоверие к государству и мрачный фатализм южанина. Каждый из них, признает автор, в чем-то справедлив, и каждый предполагает свою политику, от роста доходов до государственных фондов развития юга, но ни один не согласуется с фактами. Бедность не мешает крестьянину два-три дня в месяц поработать на благо коммуны, ведь его клочок пшеничного поля требует работы лишь несколько недель в году; нищетой, замечает Бэнфилд, человек оправдывает неделание того, чего он так или иначе не стал бы делать. Невежество тоже не объясняет поведения: опрошенные крестьяне вполне здраво рассуждают о программе коммунистов и о том, что раздел баронской земли едва ли прокормит больше людей. Классовый антагонизм не порождает никаких совместных действий против высшего класса, недоверие к государству оказывается скорее здоровым, чем патологическим, а фатализм распространяется лишь на коллективные дела, тогда как в личных вопросах, например в ограничении рождаемости ради будущего детей, крестьянин действует как реалист. Особенно убедительна ссылка на американский фронтир, где люди не менее бедные и невежественные, чем жители Монтеграно, издавали газету и строили общественную жизнь, когда их хозяйство было еще натуральным. Бедность и классовые отношения, заключает автор, не являются причиной, но задают общие условия, и потому им посвящены две следующие главы.

Третья глава представляет собой выразительный этнографический портрет нищеты. Читатель узнает о крутых безводных склонах, о раздробленных наследованием участках, об издольщине и отсутствии кредита, а затем знакомится с семьей сельскохозяйственного работника Карло Прато, который в течение года вел записи доходов и расходов. Однокомнатный дом без электричества и туалета, хлеб с оливками на завтрак и обед, единственная теплая куртка на всю семью, приданое дочери, на которое за год удалось купить пять простыней, долги коммерсантам, страх перед градом, болезнью или гибелью свиньи, все это изложено без сентиментальности и потому особенно убедительно. Однако главное открытие главы состоит в анализе того, что крестьяне называют la miseria. Бэнфилд показывает, что хроническое уныние крестьянина не сводится к физиологическим лишениям: в некоторых первобытных обществах уровень жизни еще ниже, но люди не чувствуют себя несчастными. Крестьянин Монтеграно живет внутри большого общества, к которому не принадлежит, в культуре, где очень важно быть «культурными» (civile), и знает, что по ее меркам он ничтожен и нелеп. Отсюда автор делает важный практический вывод: рост доходов без социальных и культурных перемен лишь усилит неудовлетворенность.

Четвертая глава посвящена отношениям между классами. Крестьяне, ремесленники с коммерсантами и высший класс разделены прежде всего отношением к физическому труду, который на юге Италии считается унизительным. Бэнфилд описывает постоянный страх нисходящей мобильности, узкие пути восхождения через службу в карабинерах или учительство, а также социальное происхождение духовенства, которое пополняется из среднего слоя, но не из детей знати. Отношения патроната показаны через тонкие детали: крестьянин молча несет домой покупку господина, приносит ему на Рождество петуха и тем самым получает повод для визита, а монахине, тащащей тяжелую поклажу в приют, никто не поможет, потому что она не может ни оказать милость, ни причинить вред, тогда как священникам помогают. Хотя отношения классов в Монтеграно по итальянским меркам дружелюбны, история врача, который неудачной шуткой оскорбил покусанную ослом вдову, и аптекаря, отказавшегося отпустить ей пенициллин в долг, показывает толстую стену непонимания и подозрительности. В одной из реплик крестьянской ненависти к господам звучит и религиозная интуиция: все мы одинаковые, все дети Божии, говорит крестьянин, а они плюют нам в лицо.

Пятая глава составляет теоретическое ядро книги. Жители Монтеграно, утверждает Бэнфилд, ведут себя так, как если бы следовали правилу: «Добивайся максимальной краткосрочной материальной выгоды для своей нуклеарной семьи; исходи из того, что все остальные поступают так же». Того, кто ему следует, автор называет аморальным фамилистом, оговаривая, что термин неуклюж: такой человек аморален лишь по отношению к посторонним, а внутри семьи понятия добра и зла для него вполне действительны. Из правила последовательно выводятся семнадцать следствий, каждое из которых иллюстрируется материалом наблюдений. В таком обществе никто не станет действовать в интересах группы без личной выгоды; общественными делами занимаются только оплачиваемые чиновники, а интерес частного лица к общему благу кажется ненормальным; контроль за властью ослаблен, и молодой учитель, отказываясь разоблачать взяточника, вспоминает Христа и фарисеев; создание объединений почти невозможно, поскольку они требуют неэгоистических мотивов, доверия и готовности к жертве. Здесь Бэнфилд делает наблюдение, которое не может не задеть церковного читателя: из двух формальных объединений Монтеграно, Церкви и государства, оба привнесены извне, и Церковь поражена той же неспособностью к совместному действию. Два приходских священника соперничают так ожесточенно, что однажды чуть не подрались на площади, один не впустил в свой храм статую «чужого» святого, а молодых людей, пытавшихся создать отделение «Католического действия», они общими усилиями заставили отказаться от замысла.

Дальнейшие следствия описывают чиновников и специалистов, лишенных чувства долга и призвания, для которых должность служит оружием в личных интересах; закон, соблюдаемый лишь под угрозой наказания; повсеместную уверенность во взяточничестве любого должностного лица; тоску слабых по режиму твердой руки, выражающуюся в удивительно теплых воспоминаниях о фашистском порядке. Принципиально важно девятое следствие: никто не верит людям и организациям, которые объясняют свои действия заботой об общем благе, и первый вопрос к любому начинанию звучит как «зачем ему это?». Бэнфилд замечает, что священники заботятся о своей выгоде не больше других специалистов и живут не богаче их, однако именно на них обрушиваются обвинения в алчности и лицемерии: «Но поскольку Церковь проповедует бескорыстие, для таких нападок ее служители уязвимее прочих». Автор идет еще дальше и предполагает, что крестьянин, который знает, что милосердие есть добродетель, и сам его не проявляет, переживает вину и превращает ее во враждебность к Церкви, через которую он, возможно, хотел бы косвенно к этой добродетели приобщиться. Последние следствия объясняют электоральные загадки первой главы: аморальный фамилист голосует за сиюминутную выгоду, не верит обещаниям, наказывает любую власть как коррумпированную, а устойчивой «политической машины» для скупки голосов возникнуть не может, поскольку при тайном голосовании нельзя положиться на купленного избирателя.

Шестая глава переходит от модели к реальному этосу. Индивид в Монтеграно неотделим от семьи и существует не как «я», а как родитель; в историях тематического теста герой почти всегда назван отцом, матерью или сыном. Девяносто процентов этих историй говорят о бедствиях, и лишь две или три из трехсот двадцати имеют радостный настрой, тогда как у северян из Ровиго и фермеров Канзаса беда встречается несравнимо реже. Жители знают это состояние под именем preoccupazione, хронической тревоги за семью. Религиозный материал главы особенно интересен. Одни крестьянки благодарят Бога утром и вечером за прожитый без вреда день, другая каждый год сеет, надеясь, что Бог не отвернется, третьи покупают удобрения, чтобы, если Христос пошлет хороший год, свою часть работы сделать заранее, и при этом погрязают в долгах. Многие же относятся к Богу как к везению, которым нельзя управлять, и Бэнфилд делает трезвый вывод: если благополучие зависит от удачи или каприза святого, бессмысленны и бережливость, и совместные действия, ибо община может молиться или надеяться, но вряд ли попробует взять судьбу в свои руки. В сноске автор сопоставляет эту установку с кальвинистским представлением, описанным Максом Вебером, где деятельность на пользу общества понимается как угодная Богу. Далее разворачивается анатомия interesse, слова, которое в Монтеграно употребляется только в значении выгоды: принести пользу другому можно лишь в ущерб своей семье, поэтому недоступны ни щедрость, ни даже справедливость. Солидарность неполна и внутри семьи, женатый сын почти освобождается от обязанностей перед родителями, крестные, которых крестьяне называют «вторыми родителями», на деле выбираются так, чтобы с ними не пришлось иметь дел. Дружба, по местным понятиям, роскошь, соседи опасны своей завистью, колбасу и яйцо проносят домой тайком, а обмануть чужака можно, но земляка нельзя, потому что с ним придется встречаться каждый день.

Седьмая глава описывает этос как систему норм. Бэнфилд подчеркивает, что представления жителей о должном испытали влияние Католической церкви, но не совпадают с ее учением. Религиозное образование сводится к бабушкиным рассказам о чудесах и катехизису, забываемому после экзамена; Библию читать не запрещают, но и не поощряют; загробную жизнь большинство мужчин всерьез не принимает. Центральное богословское наблюдение книги сформулировано так: «Типичный крестьянин не воспринимает Бога (или Христа, эти два слова для них взаимозаменяемы) как духа милосердия или хотя бы непреклонной справедливости». Бог для него требовательный и своенравный властитель, которого нужно задабривать, святые нередко кажутся могущественнее Его, свечи ставят перед статуями, а не перед главным алтарем, и отношения с небом строятся на взаимном interesse, причем осторожный проситель обещает святому Антонию две свечки только после того, как свинья благополучно доживет до продажи. Собственная мораль крестьянина определяется двумя ролями, родителя и постороннего, который может повлиять на семью; характерно, что из всех нарушителей закона крестьяне не хотели наказывать лишь проститутку, единственную, кто не угрожает семье. Поступки людей считаются следствием внешних сил, дурных советчиков и случая, наказанный не чувствует вины, а только невезения. Один крестьянин объясняет, что поносить святых лучше, чем красть, потому что Бог всех прощает, а закон нет. Моральная оценка, по Бэнфилду, опирается на сакральное, но для большинства жителей Монтеграно ничто не свято, и потому они не испытывают чувства вины; хорошая власть для них, как и все хорошее, даруется судьбой, а не создается трудом и жертвой. Глава завершается любопытным объяснением относительной законопослушности коммуны, где сдерживающими факторами служат карабинеры, страх мести и сплетен, а тщеславие играет лишь вспомогательную роль.

В восьмой главе автор ищет происхождение этоса и называет его каркас: крайняя бедность и униженное положение тех, кто занят физическим трудом. К ним добавляется всепроникающий страх преждевременной смерти, подкрепленный реальностью: до антибиотиков смертность была очень высокой, сироты были обречены на нищенство, и почти каждый взрослый вырос с мачехой, отчимом или в услужении у чужих людей. Рассказы о детстве Прато, его жены и других респондентов принадлежат к самым горьким страницам книги. Решающим обстоятельством Бэнфилд считает отсутствие расширенной семьи: там, где ребенок принадлежит большому роду, а в качестве примера автор упоминает и общинный «мир» в России прошлого столетия, смерть родителей не становится катастрофой. В Ровиго многопоколенные семьи под руководством старшего мужчины и семейного совета не только избавили крестьян от страха будущего, но и научили их сотрудничать в кооперативах. Различие же в структуре семьи автор возводит к истории землевладения: на севере феодализм пал рано и крупные собственники сдавали землю большим семьям на долгий срок, а на юге поместья распродавались по частям и дробились наследованием. Заключительная часть главы посвящена воспитанию детей, сочетающему снисходительность с непоследовательными побоями, и здесь автор формулирует свой самый глубокий психологический тезис: «Когда вознаграждение и возмездие — «хорошее» и «плохое» — целиком отданы на усмотрение того, кто сильнее, никакие внешние принципы не могут стать внутренними, иначе говоря, совестью». Отношения со всеми носителями власти, будь то государство или Бог, складываются у человека по заложенному родителями образцу.

Девятая глава обращена к будущему и написана с почти пессимистической честностью. Аморальный фамилизм, утверждает автор, не нормальное состояние общества: без государства, поддерживающего порядок, война всех против всех перешла бы в насилие, и община либо погибла бы, либо выработала бы культурные формы, например авторитетное религиозное учение, способное выполнять функцию «общественного договора». Мораль нельзя выбрать коллективным решением, ведь если бы люди могли ее выбрать, она бы у них уже была; нужна внешняя сила, и Бэнфилд называет среди возможных ее носителей левые партии, Церковь и промышленный север. При этом он не требует альтруизма и считает, что достаточно трех улучшений: более широкого понимания выгоды, появления людей, способных ответственно руководить, и готовности не разрушать уже существующую организацию из зависти. Устранять причины этоса трудно, поскольку они быстро меняются, и рискованно, ибо, предупреждает автор, обесценив interesse, можно принизить сам институт семьи. Среди путей просвещения Бэнфилд рассматривает и такой, который для евангельского читателя звучит неожиданно: «Необходимые перемены в мировоззрении могли бы оказаться побочным результатом широкой проповеди протестантизма». Он ссылается на исследование о Бразилии, где обращенные протестанты стали активнее участвовать в коллективных начинаниях, а безграмотности, мошенничества и азартных игр стало меньше, но тут же признает, что католики такой проповеди на юге Италии не допустят. Более реалистичными ему кажутся децентрализация с префектом в роли просветителя, ротация преданных делу учителей, местные газеты и даже футбольная команда, которая дала бы людям опыт сотрудничества и свела бы на одном поле детей господ и крестьян. Книга заканчивается на безрадостной ноте: даже при успехе голод, усталость и тревога останутся, на восстановление социальных связей уйдут поколения, а сами меры, скорее всего, никто не станет осуществлять.

Приложения содержат статистику образования, землепользования, смертности и состава домохозяйств, а также подробные бюджеты семей работника и ремесленника; в бюджете Прато расходы на медицину за год составили восемь центов, а на приданое дочери около семидесяти пяти долларов. Второе приложение воспроизводит ответы на один рисунок тематического теста, мальчик и скрипка, и это, пожалуй, самая наглядная иллюстрация всей теории. Большинство жителей Монтеграно увидели в мальчике сироту, нищего или жертву скупого дяди, спасение которого приходит от благородного господина или дяди из Америки; крестьяне из Ровиго рассказывали о родителях, жертвующих ради мечты сына; канзасские фермеры видели мальчика, которого мать заставляет заниматься, хотя ему хочется на улицу. Три мира, три образа будущего, три представления о том, откуда приходит помощь.

Послесловие Эллы Панеях существенно обогащает книгу и одновременно полемизирует с ней. Исследовательница рассказывает об интеллектуальной биографии Бэнфилда, его разочаровании в идеях «нового курса», последующих работах о провалах городских программ помощи бедным, о бурной полемике вокруг книги «Град ненебесный» и о том, что знаменитый сборник «Культура имеет значение» Хантингтона и Харрисона посвящен именно ему. Главное возражение Панеях состоит в том, что Бэнфилд принял за устойчивый традиционный уклад общество, переживающее распад: многопоколенная семья превращается в нуклеарную, сохраняя прежние ценности, мобильность делает чужаками всех соседей, старые механизмы доверия разрушаются, а новые институты еще слишком чужеродны. Она указывает, что автор видел лишь фасад, поскольку крестьяне говорили с чужаком, смотревшим на них сверху вниз и, возможно, с позиции победителя в войне. Вместе с тем Панеях признает, что Бэнфилд понимал социальный капитал весьма современно, как совокупность норм и связей, делающих возможной кооперацию, и что он оказался прав если не в диагнозе, то в прогнозе. Ее итоговая оценка остроумна и самокритична: «И все-таки эта книга незаслуженно льстит нам, потому что мы гораздо больше похожи на автора, чем на его респондентов». Стоит заметить, что прямых рассуждений о России послесловие не содержит, однако сам контекст издания и выбор слов, вроде слов о том, что распадаются старые «скрепы», явно приглашают российского читателя к сопоставлению. Добавим от себя, что понятие, введенное Бэнфилдом, впоследствии стало одним из отправных пунктов для Роберта Патнэма, который в исследовании итальянских регионов связал эффективность демократических институтов с гражданскими традициями и горизонтальным доверием; так небольшая книга о горной деревне вошла в фундамент современной теории социального капитала.

Кому адресован этот труд? Прежде всего тем, кто занимается социальными науками, политологией, экономикой развития и историей идей, поскольку перед нами классический образец исследования, в котором культурный фактор впервые поставлен в центр объяснения экономической и политической отсталости. Однако для участников богословского клуба, и особенно для пасторов и служителей, работающих в постсоветской среде, ценность книги, пожалуй, еще выше, хотя и иного рода. Описанные Бэнфилдом подозрительность ко всякому, кто заявляет о бескорыстии, уверенность в продажности любой власти, неспособность довести до конца общее дело, привычка решать вопросы через личные связи и с помощью «маленького желтого конверта», доверие только к своим и легкость обмана чужих хорошо знакомы каждому, кто пытался создать в наших общинах служение, выходящее за пределы одной семьи или одного клана. Студенты богословия найдут в книге материал для размышлений о социологии религии, о разрыве между обрядовой религиозностью и нравственной жизнью, о том, как образ Бога связан с опытом отцовства. Миряне, ищущие трезвого понимания общества, получат редкую возможность увидеть, как частные добродетели, преданность семье, трудолюбие и жертвенность ради детей, без более широкого нравственного горизонта превращаются в источник общественного бесплодия.

Сильные стороны книги очевидны и значительны. Прежде всего это ясность главного тезиса и честность метода. Бэнфилд не прячется за абстракциями, он формулирует проверяемую гипотезу, открыто оговаривает ее ограничения, не претендует на репрезентативность и предлагает любому желающему проверить его выводы. Его разбор «готовых ответов» во второй главе представляет собой образец научной дисциплины: автор не отвергает бедность, невежество или классовые противоречия, но показывает, что они не объясняют наблюдаемых фактов. Второе достоинство состоит в богатстве эмпирического материала. Голоса крестьян, учителей, врача, коммерсантов звучат в книге так живо, что она читается как роман о человеческом существовании в условиях хронической нужды, а бюджеты семей, истории детства и ответы на тесты делают этот материал ценным независимо от того, принимаем ли мы авторскую интерпретацию. Третье достоинство заключается в глубине психологических наблюдений. Анализ la miseria как переживания социального унижения, а не только голода, вывод о том, что совесть не формируется там, где награда и наказание зависят от произвола сильного, наблюдение о самоисполняющемся пророчестве всеобщего недоверия, все это выходит далеко за пределы итальянской деревни. Наконец, следует высоко оценить интеллектуальную скромность финала: автор не обещает быстрых решений, предупреждает о рисках социальной инженерии, вплоть до опасности превратить расслабленных фашистов в пламенных нацистов, и признает, что народы не больше отдельных коммун способны к целенаправленным коренным переменам. Хорошо продуман и русский том: точный перевод с примечаниями, выправляющими неточности автора, и послесловие, которое не просто хвалит классика, а вступает с ним в спор.

Вместе с тем книга вызывает и серьезные возражения. Методологическая база исследования узка: семьдесят интервью, проведенных через посредников, шестнадцать участников тематического теста в Монтеграно, десять в Ровиго, отсутствие научной выборки и полевой исследователь, не говоривший на языке тех, кого изучал. Логика «как если бы» удобна, но таит опасность тавтологии, ибо почти любое поведение можно истолковать как погоню за краткосрочной выгодой семьи, и тогда гипотеза перестает быть опровержимой. Справедливы и упреки Панеях в статичности картины: Бэнфилд описывает послевоенную деревню, пережившую фашизм, войну, поражение, разруху и массовую эмиграцию, но почти не учитывает этих потрясений и выдает переходное состояние за вековой уклад. Ощутим и этноцентризм автора, проявляющийся в сомнении, что какая-либо незападная культура, кроме японской, способна к высокой организации, в мимоходом брошенных замечаниях об индейцах и в американской мерке, которой меряются чужие общества. Наконец, предлагаемые меры, от реформы префектуры до футбольной команды, выглядят скромно по сравнению с глубиной поставленного диагноза, что, впрочем, автор и сам признает.

С богословской точки зрения главная слабость книги состоит в функциональном взгляде на религию. Бэнфилд замечательно фиксирует симптомы: Бог воспринимается как каприз судьбы, святые как покровители, которых можно подкупить свечой, прощение как гарантия безнаказанности, проповедь как повод для подозрений в лицемерии. Но он не задается вопросом, что именно в практике местной церкви привело к такому положению, и рассматривает христианство лишь как возможный инструмент формирования «общественного договора» или побочный фактор модернизации. Его сноска о протестантизме, приятная евангельскому читателю, на деле обнаруживает ту же утилитарную логику: вера ценна постольку, поскольку повышает грамотность и способность к кооперации. Для христианина же важнее обратное: возрождение общественной жизни есть плод, а не цель Евангелия, и там, где веру проповедуют ради социальной пользы, она быстро превращается в еще одну форму interesse. Однако сам материал книги дает богатую пищу для размышлений, которых автор не делает. Когда крестьянин видит в Боге требовательного и своенравного властителя, а Бэнфилд связывает это с опытом непоследовательных побоев в детстве, перед нами пастырская проблема первостепенной важности: искаженный образ земного отца искажает образ Отца Небесного, и благовестие о Боге, Который есть любовь и верен Своему слову, здесь требует не только проповеди, но и восстановления семейной жизни. Показательно, что истории тестов полны сюжетов о блудном сыне, который возвращается и на коленях просит прощения, но в них почти нет отца, выбегающего навстречу; евангельская притча оказывается одновременно узнаваемой и непонятой.

Еще важнее то, как книга освещает евангельское учение о Церкви как новой семье. Когда Христу сообщили, что Его ищут мать и братья, Он, обведя взглядом сидевших вокруг, сказал: «кто будет исполнять волю Божию, тот Мне брат, и сестра, и матерь» (Мк 3:35). Эти слова не отменяют заповеди о почитании родителей и апостольского требования заботиться о своих (1 Тим 5:8), но они разрывают замкнутый круг фамилизма, открывая пространство родства, основанного не на крови и не на выгоде, а на общей воле Божией. Первая иерусалимская община, где верующие имели все общее и делились с нуждающимися (Деян 2:44–45), и апостольский призыв делать добро всем, а наипаче своим по вере (Гал 6:10), описывают именно то сообщество, которого так не хватает Монтеграно: круг доверия, расширенный за пределы семьи и вместе с тем не растворяющий ее. Трагедия коммуны в описании Бэнфилда в том, что местная церковь не стала таким сообществом, а два враждующих священника, срывающие любое начинание друг друга, воплотили тот самый этос, который были призваны преодолевать. Господь сказал, что по взаимной любви ученики будут узнаны миром (Ин 13:35), и книга Бэнфилда с социологической точностью показывает, что происходит, когда этой любви не видно: проповедь бескорыстия становится лишь поводом для обвинений в лицемерии.

Для служения в постсоветском контексте отсюда вытекают трезвые выводы. Многие наши общины выросли в обществе, где десятилетиями разрушались горизонтальные связи, где доверие сохранялось только в узком кругу родни и проверенных друзей, а любое общественное начинание вызывало вопрос о скрытой выгоде. Евангельские церкви в таких условиях нередко становились редкими островами взаимопомощи и ответственности, школами доверия, где люди учились совместно трудиться, принимать решения на членских собраниях и отвечать за общее имущество. Но книга Бэнфилда предостерегает и от самоуспокоенности: та же логика может проникнуть внутрь общины, превращая ее в союз нескольких семейных кланов, где служение распределяется по родству, а пришедший со стороны остается вечным чужаком. Монтеграно напоминает, что церковь, не выходящая за пределы своего круга, рискует стать лишь более благочестивой разновидностью аморального фамилизма, и потому подлинное свидетельство общины измеряется не только верностью своим, но и тем, перестает ли она делить людей на «своих» и «чужих».

В итоге «Моральные основы отсталого общества» остаются книгой, которую стоит прочитать каждому, кто размышляет о природе доверия, об условиях общественной жизни и о том, как вера связана с повседневной нравственностью. Она не дает богословских ответов и временами раздражает высокомерием американского исследователя середины прошлого века, но ее вопросы точны, наблюдения незабываемы, а предостережения актуальны. Для христианского читателя она служит своеобразным негативом евангельской картины общины: показывая общество, где каждый заботится только о своих, она заставляет заново увидеть, какое богатство открыто в Церкви, призванной быть семьей Божией, и какую ответственность это призвание налагает на тех, кто называет себя братьями и сестрами.