Поиск
Настройки
Тема

Бенуа - Майстер Экхарт и мистика отрешенности

Бенуа - Майстер Экхарт и мистика отрешенности
Это обзор книги «Бенуа - Майстер Экхарт и мистика отрешенности» Перейти к книге

Страница книги на сайте: https://esxatos.com/benua-mayster-ekhart-i-mistika-otreshennosti

Мало какой средневековый богослов вызывал столько противоположных суждений, как доминиканец Иоганн Экхарт из Хоххайма, вошедший в историю под почётным университетским титулом Майстера. Для одних он православный, хотя и чересчур смелый наследник Фомы Аквинского, для других тайный пантеист, для третьих предтеча Реформации, для четвёртых родоначальник немецкой философии, а для современного читателя, привыкшего к разговорам о духовности без догм, едва ли не христианский учитель дзена. Небольшая книга бельгийского философа и историка Бенуа Бейера де Рика, вышедшая по-французски в брюссельском издательстве OUSIA в 2000 году и переведённая иеромонахом Евгением Шиловым для серии «Христианская мысль» московского Института св. Фомы (2019), не стремится добавить к этому ряду ещё одну оригинальную интерпретацию. Её задача скромнее, но для русского читателя едва ли не важнее: дать трезвый, исторически укоренённый очерк того, кем был Экхарт, в какой среде он проповедовал, из каких источников выросла его мистика отрешенности, за что его осудили и как его наследие проходило через руки учеников, противников и толкователей вплоть до ХХ века. Автор, выпускник Свободного университета Брюсселя, писал её совсем молодым исследователем, и в ней чувствуется добросовестность аспиранта, прочитавшего всю доступную литературу.

Исторический фон, на котором развёртывается повествование, хорошо известен специалистам, но для широкого читателя заслуживает напоминания. Экхарт родился около 1260 года в Тюрингии, вступил в Орден проповедников в Эрфурте, дважды занимал кафедру богословия в Парижском университете (честь, которую до него орден оказал лишь Фоме), был провинциалом новообразованной провинции Саксония, затем духовным руководителем доминиканских монахинь и бегинок в Страсбурге и, наконец, преподавателем кёльнского Studium generale. В 1326 году кёльнский архиепископ Генрих Вирнебургский, уже прославившийся кострами для бегардов, начал против него инквизиционный процесс. Экхарт апеллировал к папе, дело перешло в Авиньон, и 27 марта 1329 года Иоанн XXII буллой In agro dominico осудил двадцать восемь положений, семнадцать как еретические и одиннадцать как подозрительные. Сам Майстер к тому времени уже умер, публично заявив, что отвергает всё, что в его словах может оказаться ошибочным. Главный вопрос, который ставит перед собой Бейер де Рик, сформулирован во введении: кем считать Экхарта, философом, богословом или мистиком? Автор подробно излагает спектр мнений, от Бохумской школы Курта Флаша, отказывающейся называть Экхарта мистиком, до Алоиса Хааса, настаивающего на духовном смысле его сочинений, и занимает собственную позицию: «мы будем отдавать предпочтение мистическому подходу, но включенному в контекст истории, то есть с учетом его богословских и пастырских корней». Метод книги, таким образом, двоякий: она стремится соединить историю идей, поскольку рейнская мистика умозрительна и укоренена в неоплатонизирующем богословии немецких доминиканцев, с историей религиозной ментальности, поскольку индивидуалистический мистицизм позднего Средневековья знаменует перемену в религиозном поведении целых слоёв общества.

Любопытно, что введение начинается не с XIV века, а с конца ХХ: автор видит в моде на Экхарта симптом эпохи, когда внутри Церкви происходит утрата религиозного, а вне её размытое возвращение религиозного, и проводит параллель с позднесредневековым раздроблением веры на индивидуальные мистические пути. Эта рамка задаёт оптику всей книги, видящей в рейнской мистике явление одновременно умозрительное и социальное.

Первая глава посвящена жизни и трудам Экхарта и представляет собой, пожалуй, лучшую по сжатости и точности часть книги. Автор делит биографию на три периода: университетский (до 1313 года), проповеднический (страсбургский и кёльнский, 1313–1326) и период процесса. С большой тщательностью он реконструирует университетский курс доминиканца, роль бакалавра-сентенциария, характер парижских диспутов, в которых Экхарт против францисканца Гонсалва Испанского доказывал, что Бог есть не потому, что знает, а знает, и потому есть, то есть утверждал первенство в Боге мышления над бытием. Однако подлинный центр главы составляет вопрос о причинах осуждения. Бейер де Рик убедительно показывает, что дело было не столько в отдельных тезисах, сколько в обстоятельствах их произнесения: Экхарт переводил тончайшие схоластические спекуляции на средневерхненемецкий язык, в котором прежде никто не богословствовал, и обращался с ними к монахиням, бегинкам и мирянам в то самое время, когда Церковь с растущей подозрительностью смотрела на полумонашеские формы жизни, а генеральный капитул ордена в Венеции запрещал раскрывать простому народу богословские тонкости. Автор охотно цитирует Курта Ру, который объясняет, почему из всех великих средневековых богословов именно Экхарт предстал перед инквизицией: тот был не только богословом, но и духовным наставником, говорившим к народу, а его ошибки, по словам Ру, «касаются не столько его учения (если и имеются таковые), сколько самого факта его обращения к мирянам». К этому прибавляются церковно-политические обстоятельства: соперничество францисканцев и доминиканцев (среди комиссаров архиепископа были минориты), конфликт Иоанна XXII с Людовиком Баварским, близость экхартовского языка к лозунгам ереси Свободного духа. Подробно и почти протокольно изложены этапы процесса, от кёльнских списков в сорок девять и пятьдесят девять положений, сохранившихся вместе с оправдательной запиской Экхарта, до авиньонского Votum и самой буллы, содержание которой автор передаёт словами Андре Воше: Экхарта упрекали за учение о вечности мира, за тождество праведника и Бога, за нетварность интеллектуальной части души, за пренебрежение покаянием и молитвой. В споре о том, обнародовали ли буллу за пределами Кёльнской епархии, автор, вопреки Роберту Лернеру, настаивает на её локальном характере.

Вторая половина главы представляет корпус сочинений. Здесь автор отклоняет тот, по его слову, шизофренический подход XIX века, при котором либеральный протестант Франц Пфайффер, издатель немецких проповедей, видел в Экхарте пантеиста, а доминиканец Генрих Денифле, издатель латинских трудов, видел в нём ортодоксального томиста. Экхарт один, но у него два типа слушателей и, соответственно, два пути речи, учёная латынь для клириков и немецкий для монахинь и мирян. Бейер де Рик описывает замысел незавершённого «Трёхчастного труда» с его тысячей тезисов, открывающихся положением о том, что бытие есть Бог, библейские комментарии, латинские проповеди, а затем немецкие трактаты: «Духовные наставления», где впервые звучит понятие Gelassenheit, «Книгу божественного утешения», написанную для королевы Агнессы Венгерской, проповедь о благородном человеке и трактат об отрешенности, подлинность которого Курт Ру оспаривает, а автор вслед за Йозефом Квинтом защищает. Глава заканчивается программным признанием самого Экхарта из пятьдесят третьей проповеди, которое Бейер де Рик справедливо считает кратким содержанием всего его проповедания: «Когда я проповедую, то обычно говорю об отрешенности и о том, что человеку надлежит быть пустым от себя самого и от всех вещей». Далее в этой проповеди названы возвращение к простому благу, которое есть Бог, благородство души и чистота божественного естества.

Вторая глава переносит читателя из биографии в эпоху. Политическая её часть конспективна: усиление французской монархии, Авиньонское пленение пап, упадок имперской власти, борьба Иоанна XXII с Людовиком Баварским и францисканцами-спиритуалами. Гораздо содержательнее религиозная часть. Опираясь на Андре Воше, автор описывает двоякое превращение мистики в XIII–XIV веках: она выходит из монастыря, становясь мирской, и одновременно феминизируется. Центральное место отводится бегинкам, Мехтхильде Магдебургской, Хадевейх Антверпенской с её загадочным двойником Хадевейх II и особенно Маргарите Поретанской, сожжённой в Париже в 1310 году вместе с «Зерцалом простых душ» незадолго до того, как Экхарт поселился в том же доминиканском монастыре, что и её судья-инквизитор. Автор оспаривает привычное деление на женскую мистику любви и мужскую мистику бытия, показывая, что у бегинок обе линии уже соединены под цистерцианским влиянием Бернарда и Вильгельма из Сен-Тьерри. Особенно ценен раздел о ереси Свободного духа. Бейер де Рик честно признаёт, что само существование организованной секты остаётся спорным и что наши сведения почти целиком зависят от инквизиционных протоколов, где обвинение в доктринальном отклонении неизменно сопровождалось обвинением в разврате. Но важнее всего здесь принципиальное различение, к которому автор будет возвращаться на протяжении всей книги: обе традиции говорят об обожении, однако «если Экхарт настаивает на роли благодати в этом преображении, то в Свободном духе исповедуется обожение без благодати». Завершается глава попыткой объяснить мистический взрыв XIV века: бедствиями времени, реакцией на громоздкую папскую администрацию, эмоциональной проповедью нищенствующих орденов. Впрочем, автор оговаривается, что мистика самого Экхарта коренится скорее в неоплатонизме кёльнской доминиканской школы, чем в народной чувствительности, и лишь в проповеди и духовном руководстве рейнская теология превращается в рейнскую мистику.

Третья глава, богословское сердце книги, прослеживает интеллектуальную родословную экхартовской мысли по двум осям: отрицательное богословие как путь к Богу и обожение как результат этого пути. Автор начинает с платоновского Единого и сверхсущего Блага, переходит к Филону, Плотину, Проклу и Дамасцию, у которых апофатика становится отрицательной генологией, учением о Едином, о котором нельзя сказать даже, что оно есть. Интересно авторское отступление о бесконечности: классическая античность видела совершенство в конечном, и лишь неоплатоники и отцы Церкви сделали бесконечность божественным атрибутом, создав тем самым условие возможности апофатизма. Здесь же автор чётко фиксирует точку расхождения неоплатонизма с религией Откровения: христианство знает и катафатического Бога, Творца, открывающего Себя в истории, и апофатического Бога мистиков, тогда как для платоника существует лишь непознаваемое Единое. Затем следует подробный и ясный раздел о Дионисии Ареопагите. Здесь и легенда о слиянии в одном лице афинского ученика Павла и первого епископа Парижа, и её разоблачение от Абеляра до Штигльмайера и Коха, и три пути богопознания, утвердительный, отрицательный и превосходный, и переход от henosis к theosis. Автор вслед за Йозефом Кохом различает августиновский неоплатонизм, где душа лишь уподобляется Богу в ограниченном причастии, и дионисиевский, где она стремится стать тем, что есть Бог, и высказывает важную гипотезу: Экхарта осудили прежде всего потому, что он поставил в центр своей мистики идею обожения, центральную для православного Востока, но занимавшую неопределённое и подозрительное место в латинском богословии. Раздел о немецкой доминиканской школе представляет Альберта Великого, Ульриха Страсбургского, Дитриха Фрайбергского и Бертольда Моосбургского, показывает, что альбертинская линия с её смесью Августина, Авиценны и Дионисия отличалась от томистской, и не позволяет, вопреки Флашу, делать Дитриха ключом к Экхарту.

Последний параграф третьей главы посвящён собственно учению Майстера. Автор излагает различение Божества и Бога, то есть сверхсущей, безымянной основы и Бога, проявленного в Троице и в отношении к творению. Он объясняет, что называние Бога небытием означает не отрицание Его существования, а Его превосходство над всяким бытием и небытием, и показывает, как экхартовское первенство мышления над бытием в Парижских вопросах согласуется с тезисом о бытии как Боге в прологах «Трёхчастного труда». Ярче всего эту меонтологическую интуицию передаёт проповедь «Quasi stella matutina», где Экхарт говорит, что Бог как сущность виден лишь с паперти храма, а внутри храма Он есть интеллект, и добавляет: «Я бы высказал ложь, если бы назвал Бога бытием, как если бы я говорил о солнце, что оно мертвенно-бледно или черно». Отсюда автор переходит к самому острому вопросу, поставленному Аленом де Либера: что первично для Экхарта, Единое или Троица? Бейер де Рик отвечает, что Экхарт не ставит под сомнение ни Троицу, ни Воплощение, ни творение, но ищет непосредственного единения с единственным Единым, где основание души и основание Бога совпадают, и предлагает понимать это Единое не как четвёртое Лицо или подоснову Лиц, а как единство самой Троицы. В этом единении душа рождается в Боге, а Бог в душе, а путь к нему есть отрешенность, бедность духа, о которой говорит знаменитая пятьдесят вторая проповедь: бедный человек ничего не хочет, ничего не знает и ничего не имеет. Автор настаивает, что речь идёт о духовном имманентизме, а не о философском пантеизме, опирается на книгу Владимира Лосского, показавшего близость Экхарта к восточной традиции обожения, и подчёркивает, что формула Максима Исповедника о том, что человек становится по благодати тем, чем Бог является по природе, у Экхарта звучит в контексте плодов Воплощения и усыновления. Против Свободного духа Майстер, по словам автора, боролся и прямо: он отвергал свободу без заповедей и, вопреки традиционному предпочтению Марии, ценил деятельную Марфу. Глава завершается любопытным сопоставлением: то самое блаженное созерцание, которое Иоанн XXII в последние годы понтификата отказывался признать за праведниками на небе до Страшного суда, Экхарт допускал уже на земле для человека благородного, бедного и отрешенного.

Четвёртая глава посвящена потомству Экхарта, и здесь книга превращается в сжатый путеводитель по истории рецепции. Таулер и Сузо, оба лишь учители жизни без магистерских степеней, разделили между собой два жанра учителя: Таулер оставил только проповеди, Сузо только трактаты. Оба стремились очистить память Экхарта от подозрения в пантеизме, говорили об обожении осторожнее и полемизировали со Свободным духом. Таулер сохраняет центральную тему рождения Слова в душе, но усиливает роль благодати, различие природ, добродетели и таинства и вводит классическую схему трёх путей. Сузо после «Книжицы Истины», настоящего манифеста экхартовской теологии с её спором против безымянного дикаря, после обвинений в ереси уходит от темы богорождения к подражанию страдающему Христу. Автор видит в этом аскетическое отклонение рейнской мистики и цитирует де Либера о двух моделях богословия, одна из которых направлена на обожение, а другая на Страдание. Ещё интереснее раздел о Рёйсбруке и devotio moderna, который автор не случайно называет двусмысленной связью. Брабантский мистик, вопреки распространённому представлению, оказывается скорее оппонентом Экхарта: его мистика церковна, брачна, укоренена в любви и посредничестве Церкви, а его ученик Ян ван Лёвен прямо называет Экхарта дьявольским существом. Герт Гроте запрещает братьям Общей жизни держать книги с осуждёнными положениями, Зербольт критикует экхартовскую отрешенность, а «Подражание Христу» Фомы Кемпийского знаменует уже развод богословия и благочестия. Далее следуют Николай Кузанский, хранитель экхартовских рукописей и защитник экхартизма против Иоанна Венка, затем Лютер, издатель «Немецкой теологии» (частично в 1516-м, полностью в 1518 году) и почитатель Таулера, причём именно через Таулера, по мнению автора, рейнская мистика и воздействовала на реформатора. Затем английские мистики, Иоанн Креста с его понятиями ничто и основания души, Ангелус Силезиус, французский Великий век и осуждение квиетизма, остановившее на Западе традицию сущностного единения. Завершающий параграф о XIX и XX веках описывает Экхарта как место памяти, вокруг которого кристаллизуются самые разные смыслы. Баадер открывает его Гегелю, Шопенгауэр ставит его рядом с Буддой и самим собой, историческая школа видит в нём врага схоластики и предтечу Реформации, Денифле защищает его латинское правоверие ценой подозрения к немецким проповедям, а Альфред Розенберг вербует его в пророки религии крови. Здесь же рассказана история Раймонда Клибанского, издателя латинских трудов, бежавшего из нацистской Германии.

Заключение формулирует парадокс, который, по мнению автора, составляет нерв всей позднесредневековой мистики. С исторической и социологической точки зрения мистический путь есть утверждение индивида в религиозной сфере, процесс интериоризации и индивидуализации веры. Но цель этого пути состоит в уничтожении индивида, в потере себя в Боге, и отказ от своей воли остаётся при этом работой воли. Экхартовская мистика оказывается радикальным теоцентризмом, противопоставленным субъективности, и всё же её подход субъективен. Именно поэтому, замечает автор, многие протестантские историки видели в осени Средневековья первый набросок Реформации. Последние строки книги звучат подчёркнуто лично. Привлекательность Экхарта автор объясняет не только его историческим значением, но и той высотой, на которую тот поднимает читателя, ставя его в связь с непознаваемой реальностью, которая и превосходит нас, и служит нам основанием. Итог сформулирован так: «Не подражая ему, мы просто можем восхищаться им».

Кому адресован этот труд? Прежде всего студентам богословских и философских факультетов, которым нужен компактный, но не упрощённый вход в одну из самых трудных тем средневековой истории мысли. Книга даёт то, чего обычно не хватает популярным изданиям Экхарта: точную хронологию, сведения о характере текстов и их рукописной традиции, внятное объяснение, почему одни сочинения бесспорны, а другие сомнительны, и почему булла 1329 года не равнозначна приговору всему учению. Преподавателям церковной истории и истории догматов она полезна обзором исследовательских позиций последних десятилетий XX века: читатель узнает, что думают о Майстере Флаш и Мойзиш, де Либера и Хаас, Ру и Стурлезе, и сможет ориентироваться в обширной литературе. Пастырям и проповедникам, которым приходится отвечать прихожанам, увлечённым восточной или эзотерической духовностью, книга даст ясный исторический аргумент: Экхарт был католическим монахом, университетским богословом и духовником, мыслившим внутри христианского догмата, а его превращение в учителя космического сознания есть позднейший миф, у которого есть своя родословная от Шопенгауэра до нью-эйджа. Для протестантского, в том числе баптистского, читателя особенно поучителен раздел о том, каким путём рейнские темы дошли до Лютера и почему протестантская историография так охотно видела в немецких мистиках предтеч Реформации.

Сильные стороны книги очевидны. Прежде всего это редкая для столь малого объёма полнота: в ней есть биография, социально-религиозный контекст, интеллектуальная генеалогия, изложение доктрины и история рецепции, и ни одна часть не превращается в простую декорацию. Автору удаётся показать Экхарта не как вневременного гения, а как человека своего ордена, своего университета, своего пастырского послушания. Убедителен тезис о том, что осуждение было вызвано прежде всего депрофессионализацией богословского знания, переводом латинских тонкостей на язык мирян в момент, когда Церковь боролась с полумонашеской религиозностью. Очень ценно последовательное различение экхартовского учения об обожении по благодати и самообожения Свободного духа: оно освобождает читателя от двух соблазнов сразу, и от наивного отождествления Экхарта с еретиками, и от наивного представления, будто его язык был безопасен. Удачны разделы о бегинках, забытых матерях рейнско-фламандской традиции. Глава о рецепции отличается редкой трезвостью: автор разоблачает и пантеистическое прочтение XIX века, и нацистскую мифологию, и восточные параллели, не отрицая законности сравнительного изучения, но показывая, какой ценой оно даётся. Наконец, к достоинствам книги нужно отнести интеллектуальную честность автора, который нередко признаёт пределы знания, будь то неясная датировка «Книги утешения», спорная подлинность трактата об отрешенности или проблематичность самой секты Свободного духа. Огромный научный аппарат, где сноски порой превосходят по объёму основной текст, делает книгу библиографической картой для тех, кто захочет идти дальше.

Однако у книги есть и существенные слабости, и их следует назвать. Первая связана с жанром. Это добросовестный синтез, почти целиком опирающийся на вторичную литературу, преимущественно франкоязычную: Воше, де Либера, Жильсона, Цум Брунн, Бердяева. Самого Экхарта в книге поразительно мало. Читатель получает пересказы и короткие выдержки, но почти не видит, как устроена экхартовская проповедь, как он работает с библейским текстом, как развивается его аргумент от начала до конца. Для книги, посвящённой мистике отрешенности, анализ трактата об отрешенности занимает едва страницу и сводится к схеме Квинта. Вторая слабость носит богословский характер. Самые острые вопросы автор ставит, но разрешает слишком поспешно. Так, он мимоходом сообщает, что, по Экхарту, Бога не было бы без творений, и не задерживается на том, как совместить такое утверждение с учением о свободном творении и самодостаточности Троицы. Вопрос де Либера «Единое или Троица?» снимается формулой о Едино-Троице, которая звучит скорее как благопожелание, чем как результат анализа. Сближение экхартовского различения Божества и Бога с паламитским различением сущности и энергий неточно: у Паламы энергии не являются Богом, проявленным в Троице поверх безличной основы, и вопрос о Лицах там стоит совсем иначе. Небрежность заметна и в изложении темы любви. Сначала автор утверждает, что любовь не играет роли в мистическом единении, а затем, ссылаясь на Воше, говорит, что отрешенность выше и союза любви, и союза интеллекта, после чего цитирует того же Воше о тождестве бытия и Бога, хотя страницей раньше доказывал, что Экхарт ставит Бога выше бытия. Читатель вправе ожидать, что эти напряжения будут не просто зафиксированы, а продуманы.

С позиций евангельского богословия к книге возникают и более принципиальные вопросы, которые автор, будучи историком идей, оставляет за кадром. Почти целиком выпадает из поля зрения христология креста и искупления. Бейер де Рик замечает, что Экхарт, призывая сообразовываться со Христом, думает о Его божестве, а Сузо о Его страдающем человечестве, но поворот Сузо к распятому Христу он трактует как отклонение рейнской мистики, а не как возможный корректив к ней. Между тем именно здесь проходит граница, существенная для протестантской традиции. Евангельская вера понимает рождение свыше как действие Духа через слово Евангелия, а не как обнаружение в глубине души нетварной искры, тождественной основе Божества, и знает о том, что грешник оправдывается верою во Христа распятого, а не отрешенностью от себя и от всех вещей. Учение о нетварном в душе, осуждённое буллой, автор излагает сочувственно, но не спрашивает, совместимо ли оно с библейским различением Творца и твари, которое для апостола Павла и для Реформации было не схоластической условностью, а условием самой благодати. Тема греха и покаяния, столь существенная для Таулера и для молодого Лютера, в изложении экхартовского учения почти не звучит. Не раскрыта и протестантская история Gelassenheit. Автор ограничивается одним абзацем о Лютере, «Немецкой теологии» и Таулере и не упоминает, что тот же Лютер довольно скоро стал настороженно относиться к дионисиевской мистике, видя в Ареопагите скорее платоника, чем христианина, и что понятие Gelassenheit было подхвачено радикальной Реформацией, Карлштадтом и Мюнцером, где оно получило совсем иной, подчас разрушительный смысл. Эта линия рецепции дала бы куда более тонкий материал к его заключительному парадоксу об индивиде, чем ссылки на протестантских историков, видевших в немецкой мистике зарю Реформации.

Наконец, нельзя не сказать о русском издании. Перевод выполнен с подлинным знанием предмета, отдельные примечания переводчика полезно дополняют французский текст сведениями о новых томах критического издания и о русском переводе М. Ю. Реутина. Однако в целом книга вышла почти без обновления, и её научный аппарат застыл на рубеже 2000 года, тогда как экхартоведение за последние два десятилетия существенно продвинулось. Текст пестрит опечатками и шероховатостями, имена не унифицированы (Хадевейх появляется в трёх-четырёх написаниях, Денифле соседствует с Денифлем, Рёйсбрук бывает то Великолепным, то Восхитительным), одно и то же понятие Gelassenheit передаётся то как невозмутимость, то как отрешенность. Латинское выражение prout sonant, означающее положения, взятые так, как они звучат, переведено как непристойности, что искажает смысл важного эпизода процесса. Для серии, задача которой знакомить русского читателя с христианской мыслью Запада, такая редакторская небрежность досадна.

При всех этих оговорках книга Бейера де Рика остаётся полезным и честным введением в мир Майстера Экхарта. Она не заменит ни чтения самих проповедей и трактатов, ни основательных монографий Ру, Флаша или де Либера, но научит читать их с исторической трезвостью и без мифологических очков, которые надевали на Экхарта романтики, идеологи и любители восточной экзотики. Для участников богословского клуба она может стать отправной точкой разговора о том, чем христианская мистика отличается от растворения личности в безличном Абсолюте и что евангельская вера может сказать о желании человека стать пустым от себя, чтобы наполниться Богом. Автор сам подсказывает правильную дистанцию: можно не следовать Экхарту во всём и всё же признать спекулятивную силу его мысли. Для евангельского читателя к этому стоит добавить, что мерилом любой мистики остаётся Слово, ставшее плотью и распятое за нас, а не безымянная основа, лежащая по ту сторону всех имён.

Оцените публикацию:
—/5 (0)

Комментарии

Пока нет комментариев. Будьте первым!