Поиск
Настройки
Тема

Бер-Сижель - Рукоположение женщин в Православной церкви

Бер-Сижель - Рукоположение женщин в Православной церкви
Это обзор книги «Бер-Сижель - Рукоположение женщин в Православной церкви» Перейти к книге

Небольшая книга «Рукоположение женщин в Православной церкви», вышедшая в 2000 году в Библейско-богословском институте св. апостола Андрея в переводе Людмилы Алексеевой, Алексея Бакулова, Анны Курт и Татьяны Стамовой под научной редакцией игумена Иннокентия Павлова, представляет собой русскую версию французского сборника, выпущенного издательством Cerf в 1998 году. В ней соединены голоса двух авторов, чьи имена хорошо известны каждому, кто интересуется православным богословием XX века. Элизабет Бер-Сижель (1907–2005), уроженка Эльзаса, получившая протестантское богословское образование в Страсбурге и в молодости принявшая православие, на протяжении десятилетий была едва ли не главным голосом православных женщин в экуменическом движении. Епископ Диоклийский Каллист (Уэр) (1934–2022), англичанин, перешедший в православие из англиканства, многолетний преподаватель Оксфорда и автор классической «Православной церкви», был одним из самых авторитетных православных богословов англоязычного мира. Книга, изданная при поддержке Всемирного совета церквей, родилась в эпоху, когда вопрос о женском священстве из академической темы превратился в церковно-политический: в 1976 году Епископальная церковь США приняла решение о рукоположении женщин в пресвитеры, в 1994 году первых женщин-священников рукоположила Церковь Англии, а Рим ответил декларацией Inter Insigniores (1976) и апостольским посланием Ordinatio Sacerdotalis (1994). Православные церкви, вовлеченные в экуменический диалог, оказались перед необходимостью дать собственный ответ, и аннотация русского издания прямо говорит о его задаче: показать, что тема женского служения не является для православия чем-то посторонним, одним из «искушений» экуменизма.

Главный богословский вызов, вокруг которого строится сборник, можно сформулировать как вопрос о природе Предания. Если Церковь почти две тысячи лет не рукополагала женщин, является ли эта практика выражением неизменной богооткровенной истины или исторически обусловленным обычаем, который может быть пересмотрен без ущерба для веры? Оба автора принимают в качестве методологической отправной точки различение, которое Бер-Сижель заимствует у протопресвитера Иоанна Мейендорфа: между освященным церковным Преданием как подлинным выражением Откровения и человеческими традициями, лишь несовершенно его отражающими. Однако применяют они этот принцип по-разному. Бер-Сижель действует как историк и полемист, прослеживая, как формировались православные аргументы, и последовательно показывая их внутреннюю противоречивость. Каллист Уэр действует как систематик, рассматривающий одно за другим три основания исключительно мужского священства, то есть предание, антропологию и литургический символизм, и честно взвешивающий их силу. Любопытно, что книга фактически содержит диалог: во второй статье Бер-Сижель подробно разбирает раннюю, 1978 года, версию статьи Уэра, а в завершающем очерке епископ Каллист, переработав свой текст, отвечает ей и неоднократно на нее ссылается.

Первая статья Бер-Сижель, «Женщины в Православной церкви», служит историко-богословским введением. Она открывается словами архимандрита Льва Жилле о православии как церкви контрастов, и положение женщин оказывается самой яркой иллюстрацией этих контрастов. Женщины-мироносицы почитаются как «апостолы апостолов», но Евангелие за богослужением читают только мужчины-клирики; таинства христианского посвящения едины для всех, и хор поет крестильный стих из Гал 3:27, но при воцерковлении младенца мальчика вносят в алтарь, а девочку нет. Автор призывает различать «живую традицию и закосневший традиционализм». Далее она обращается к святоотеческой антропологии, опираясь на исследование Верны Харрисон о каппадокийцах. Василий Великий, Григорий Богослов, Григорий Нисский и Максим Исповедник, по ее мысли, утверждали онтологическое единство человечества в различии мужского и женского начал, основываясь на Быт 1:27–28 и Гал 3:27–28; знаменитые слова Григория Богослова об одном Создателе, одной глине, одном образе, одной смерти и одном воскресении для мужчины и женщины проходят лейтмотивом через весь сборник. За этим богословием стояли реальные женщины: мученица Иулитта, Макрина Старшая, Нонна, Горгония и особенно Макрина Младшая, которую братья называли своей наставницей. Бер-Сижель отмечает, что патристическая эпоха совпала с расцветом женского диаконата, требовавшего, по исследованиям Евангелоса Теодору, подлинного рукоположения. После Византии эта антропология, по ее выражению, оказалась погребенной, подобно кладу в поле, под грудой архаичных предрассудков, прежде всего идеи ритуальной нечистоты, почерпнутой из книги Левит. Вторая половина статьи посвящена XX веку: русским «бабушкам», сохранившим приходы при Хрущеве, женщинам-старостам и участницам «двадцаток», диссиденткам, матери Марии Скобцовой, погибшей в Равенсбрюке, а также образованным постсоветским неофиткам, которых автор называет диакониссами, не имеющими этого звания. Здесь же напоминается о дореволюционном проекте возрождения диаконисс, поддержанном митрополитом Филаретом (Дроздовым) и великой княгиней Елизаветой Федоровной. Статья завершается выводом, что вопрос о допущении женщин к сакраментальному служению стал для православных церквей внутренним, а не навязанным извне.

Вторая статья, «Рукоположение женщин обсуждается и в Православной церкви», составляет смысловой центр первой половины книги. Бер-Сижель начинает с констатации: официальные православные заявления, вроде слов коптского епископа на конференции в Сан-Антонио (1989) о том, что рукоположение женщин противно учению о Христе и Церкви, не обладают для православных тем авторитетом, каким для католиков обладают папские документы, а потому вопрос остается открытым. Она прослеживает эволюцию православной реакции. Первая реакция, представленная в брошюре ВСЦ 1964 года, была откровенно негативной: румынский канонист Николае Китеску ссылался на избрание Христом двенадцати мужчин, на 1 Кор 14:34, на Лаодикийский собор и на слова Епифания Кипрского, примешивая к этому наивную мысль, будто «нечистое состояние женщин» препятствует священнослужению, а архимандрит (впоследствии митрополит) Георгий Ходр выводил из 1 Кор 11 естественную иерархию, в которой мужчина есть образ Божий, а женщина подобие мужчины. Бер-Сижель замечает, что мысль Ходра мечется между Гал 3:28 и 1 Тим 2:11, пытаясь примирить победу Христа над всеми различиями с неизменной иерархией полов. Затем она переходит к «новым аргументам». Павел Евдокимов, первым из православных осознавший значение «женской революции», связывает различие полов с различием харизм: мужчина призван творить и священнодействовать, женщина воплощает святость самого естества и связана со Святым Духом. Бер-Сижель видит здесь дихотомию, прикрытую романтической риторикой, которая возвращает к древним стереотипам о пассивной женской святости. Еще резче ее критика отца Фомы Хопко, который в сборнике «Women and the Priesthood» (1983) установил аналогию между Адамом и Сыном, Евой и Духом и утверждал, что подчинение женщины мужчине должно уподобляться подчинению Духа Христу; по оценке автора, такое проецирование половых различий на Бога вызывает серьезные возражения с точки зрения святоотеческой триадологии. Подробно излагается и ранняя позиция Каллиста Уэра с ее тремя аргументами: традицией, иконическим характером священства и различием полов в догреховном порядке творения.

Особенно ценны для историка страницы о межправославном совещании на Родосе (1988), созванном Вселенским патриархатом. Бер-Сижель, сама участвовавшая во многих подобных встречах, описывает три группы делегатов, из которых наиболее влиятельной оказалась та, что опиралась на построения Евдокимова и Хопко. Итоговый документ, по ее наблюдению, парадоксальным образом использовал крестильный гимн Гал 3:27–29 для оправдания исключения женщин из священства, а решающим аргументом сделал литургический символизм; вместе с тем он признал, что идея женской неполноценности проникла в исторический опыт Церкви «по человеческому греху», и предложил возродить женский диаконат и освятить преподавательское и пастырское служение женщин. Далее автор рассказывает о конференции православных женщин в Агапии (1976), где, по ее ироничному замечанию, родился типично православный феминизм, и о проекте ВСЦ «Изучение общины женщин и мужчин в церкви», завершившемся бурным съездом в Шеффилде (1981), чье «Послание» православные встретили с возмущением. Только после этой истории Бер-Сижель излагает собственную позицию, которую она сформулировала в книге «Служение женщины в церкви» (1987). Рассмотрев вопрос в свете Писания, святоотеческой антропологии, сотериологии, евхаристической экклезиологии и учения Павла о дарах, она заключает: «осмелюсь сказать, преодолев свои предрассудки, что собственно богословского препятствия нет». Опираясь на Верну Харрисон и Джона Эриксона, она утверждает, что отцы подчеркивали человечество, а не мужской пол Христа, что православный священник служит в собрании верных, а не над ним, призывая Духа от имени всей Церкви, и что пресвитер в святоотеческом понимании не только совершитель жертвы, но и предстоятель, учитель и тайноводитель. Отсюда ее вопрос, почему язык и руки, которые священник «предоставляет» Христу, по слову Златоуста, не могут быть руками крещеной и миропомазанной христианки, и напоминание о Фиве, Прискилле и Юнии среди сотрудников апостола Павла. Однако заключение статьи неожиданно сдержанно: «Решение о рукоположении женщин неизбежно привело бы к расколу в Православной церкви». Поэтому автор призывает смирить нетерпение, ссылаясь на любовь, которая «долготерпит», поддержать восстановление диаконата и признать, что во Вселенской церкви возможны иные подходы.

Третья и самая объемная часть книги, очерк епископа Каллиста «Мужчина, женщина и священство Христово», начинается с жалобы, знакомой каждому, кто читал «Православную церковь»: православным трудно говорить собственным голосом. Ссылаясь на Юрия Самарина, автор упрекает единоверцев в том, что, вступая в спор о женском священстве, они нередко просто повторяли доводы римской декларации Inter Insigniores, не задумываясь о ее соответствии православию. Тут же он делает признание, которое придает всему очерку особый вес: «В 1978 г. я считал рукоположение женщин невозможным. Теперь я в этом не уверен». Не будучи убежден доводами сторонников женского священства, он находит возражения противников гораздо менее убедительными, чем прежде, и просит считать вопрос открытым, напоминая, что ни Афинская декларация англикано-православной комиссии 1978 года (на заседании которой, как он с сожалением отмечает, не было ни одной женщины), ни решения Родоса не имеют всеправославной силы. Уэр ставит три вопроса, о природе Предания, о богословском значении пола и о смысле священнического представительства Христа, и предваряет их четырьмя важными различениями: Предание не тождественно культурным условностям; естественный порядок не тождественен падшей природе; царственное священство всех верных не тождественно рукоположенному служению; человеческая природа Христа не тождественна его мужскому полу.

Прежде чем перейти к этим вопросам, епископ Каллист помещает тему в контекст многообразия служений. Египетские «Церковные правила святых апостолов» около 300 года рисуют приход с епископом, пресвитерами, чтецом, диаконами и тремя вдовами, из которых две посвящены молитве и получают откровения, а одна помогает страждущим женщинам. Отсюда автор выводит, что споры о женском священстве на Западе искажены клерикализмом, будто вне священства у женщины нет подлинной роли, и предлагает поставить вопрос иначе: какими дарами Бог наделяет женщин и в каких формах служения эти дары выражаются. Он разбирает апостольскую проповедь равноапостольных жен, служение жены священника, называемой в народе матушкой, служение диаконисс и служение духовных матерей. Раздел о диакониссах особенно насыщен: Уэр доказывает, опираясь на византийский чин и на принцип lex orandi, lex credendi, что диаконисс рукополагали подлинной хиротонией, что их чин никогда не был упразднен и потому не существует канонических препятствий к его возрождению; вместе с тем он настаивает, что диаконат есть полноправный чин, а не ступень к священству. С заметной осторожностью он относится к метафоре «Апостольской Дидаскалии», где диакон стоит на месте Христа, а диаконисса почитается как образ Святого Духа, считая опасным строить богословие на единичном и смутном свидетельстве. Рассказы об аммах египетской пустыни и о женщинах со свечами из «Пасхального крестного хода» Солженицына подводят к главному вопросу: если женщинам открыты столь многие служения, почему закрыто одно? Здесь же звучит предостережение, неудобное для обеих сторон: говорить об особых женских дарах нужно с величайшей осторожностью, чтобы не подменить реальность новым культурным стереотипом.

Обращаясь к Преданию, Уэр сначала излагает аргумент противников женского священства во всей его силе. Христос, свободно нарушавший раввинские условности и беседовавший с самарянкой, мог бы избрать женщин апостолами, если бы хотел; Церковь как «столп и утверждение истины» не могла ошибаться две тысячи лет; вопрос этот не второстепенен. Автор с сочувствием цитирует кальвиниста Жан-Жака фон Альмена, заметившего, что Христос ни одной женщине не говорит «Слушающий вас Меня слушает» и ни одной не поручает пасти Его стадо. Затем Уэр разбирает три возражения сторонников рукоположения. Довод о том, что апостолами были и только обрезанные евреи, он отвергает, поскольку вопрос о язычниках был решен Иерусалимским собором при жизни апостолов. Довод о рабстве он признает более серьезным, но указывает, что различие полов, в отличие от рабства, принадлежит догреховному порядку творения (Быт 1:27), и ни один отец не называл недопущение женщин к священству необходимым злом, как Григорий Нисский называл рабство. Довод о том, что предание лишь молчит, он опровергает свидетельствами Тертуллиана, «Апостольских постановлений» и Епифания Кипрского, писавшего против коллиридианок. И все же главный недостаток аргумента от предания, по мнению Уэра, в том, что он говорит, что женщин не рукополагали, но не объясняет почему. Здесь появляется самый запоминающийся образ книги: купивший старый дом ударяется на чердаке о балку, назначение которой ему неизвестно, и было бы опрометчиво вынуть ее, не рискуя обрушить крышу. Однако притча обращена в обе стороны: «Даже если мы решили пока не трогать загадочную балку, стоит по крайней мере поинтересоваться ее предназначением».

Антропологический раздел построен по тому же принципу. Аргумент от врожденной неполноценности и ритуальной нечистоты женщин Уэр отклоняет решительно, показывая, что «господство» мужа в Быт 3:16 есть следствие грехопадения, что левитские предписания нельзя вырывать из контекста и что Деян 15 освобождает Церковь от ветхозаветных норм чистоты. Слово «глава» в 1 Кор 11:3 он предлагает понимать в свете триадологии: в Троице есть необратимый порядок, ибо Отец есть источник, но нет подчинения, и потому «главенство» мужа в браке не означает униженного положения жены. Более тонкий аргумент «равные, но разные», выраженный в Афинской декларации и перекликающийся со статьей К. С. Льюиса «Священницы в церкви?» о государстве-улье, нуждающемся в бесполых рабочих пчелах, Уэр тоже находит недостаточным: он показывает лишь, что женщины-священники служили бы иначе, но не объясняет, почему они служить не могут. Автор признается, что глубоко убежден в духовной значимости мужской и женской природы, но не уверен, что это убеждение опирается на отцов, для которых пол не был центральным богословским понятием. Вывод осторожен и симметричен: поскольку мы смутно представляем себе, что такое человеческая личность, было бы глупо немедленно переходить к рукоположению женщин, но по той же причине неразумно утверждать, что оно абсолютно невозможно.

Наиболее оригинален последний раздел, посвященный вопросу о том, в каком смысле священник есть икона Христа. Уэр показывает, что аргумент, кратко сформулированный протопресвитером Александром Шмеманом (священник есть икона Христа, Христос мужчина, следовательно, священник должен быть мужчиной), отсутствует в раннем предании и является новым построением второй половины XX века, о чем ревнители предания должны помнить. Сама идея священника как образа и представителя Христа, напротив, древняя: Уэр прослеживает ее от Игнатия Антиохийского и Киприана до Феодора Студита. Но решающее различие, по его наблюдению, заключается в том, что в римском обряде священник произносит установительные слова in persona Christi, тогда как в византийской анафоре он говорит от лица Церкви, вместе с народом благодаря Отца и призывая Духа. Отсюда следует вывод, что «связанный с иконой аргумент против рукоположения женщин для православных христиан менее убедителен, чем для католиков». Икона к тому же не означает физического сходства, иначе священнику пришлось бы гримироваться под Спасителя, как актеру. Второе слабое звено автор находит в христологии: отцы и Символ веры говорят о том, что Христос стал человеком (homo), а не о том, что Он был мужчиной (vir). Вместе с тем Уэр не считает воплощение в мужском поле случайным: оно сообразно тому, что второе Лицо Троицы открылось как Сын, а Христос именуется в Новом Завете Женихом Церкви. Может ли женщина представлять Жениха, если мужчины в литургии представляют Церковь-Невесту? На этот вопрос автор не отвечает, но предупреждает, что символы обладают огромной и непредсказуемой силой, и опасается, что за рукоположением женщин последуют молитвы, начинающиеся словами «Матерь наша». Итог очерка звучит как исповедь богослова, не желающего ни сдать позиции, ни защищать их негодными средствами: православные христиане должны, по его словам, «уяснить со всей строгостью и смирением, что мы еще не представили глубокого обоснования существующей ныне практики». Завершается книга образом Богоматери Оранты в апсиде храма, воздевшей руки в ожидании Утешителя.

Следует отметить, что, вопреки ожиданиям, которые может вызвать описание сборника, в русском издании нет ни отдельных приложений, ни сводной библиографии: научный аппарат сосредоточен в подстрочных примечаниях, весьма богатых ссылками на французскую и англоязычную литературу, а последние страницы занимает каталог изданий ББИ. Читателям нашего клуба, знакомым с монографией Е. В. Беляковой, Н. А. Беляковой и Е. Б. Емченко «Женщина в православии», рецензируемая книга будет полезна как взгляд с другой стороны: если российские историки исследуют каноническое право и отечественную практику, прежде всего материалы Собора 1917–1918 годов, то Бер-Сижель и Уэр смотрят на тот же предмет из пространства западной православной диаспоры и экуменического диалога, где вопрос ставился острее и раньше.

Круг читателей, которым эта книга может принести реальную пользу, достаточно определен. В первую очередь это студенты богословия и преподаватели, которым нужен компактный и надежный путеводитель по православной дискуссии второй половины XX века с ее ключевыми именами (Евдокимов, Шмеман, Хопко, Харрисон, Эриксон) и документами (Агапия, Родос, Афины). Специалистам по истории экуменического движения она даст живые свидетельства участницы событий. Пастырям любой традиции очерк Уэра будет интересен как образец того, как спорный вопрос можно обсуждать без полемической запальчивости, проверяя на прочность прежде всего собственные аргументы. Мирянам, ищущим интеллектуальных ответов, книга поможет понять, почему православие, в отличие от многих протестантских церквей, не рукополагает женщин и насколько многослойны основания этой практики. Читателю без подготовки будет непросто: тексты насыщены отсылками, а перевод местами шероховат.

К несомненным достоинствам сборника относится прежде всего его интеллектуальная честность. Редко встретишь богословскую книгу, где автор открыто признает, что пересмотрел свою позицию, и затем подробно объясняет, какие доводы его переубедили, а какие нет. Притча о балке на чердаке удачно выражает подлинно консервативное отношение к Преданию, которое не тождественно ни слепому охранительству, ни легкомысленному реформаторству. Различение in persona Christi и in persona Ecclesiae принадлежит к самым ценным наблюдениям книги и выходит далеко за пределы вопроса о женском священстве, проясняя различие западной и восточной литургической богословской мысли. Уэр также справедливо указывает, что Гал 3:28 говорит о крещении, а не о рукоположении, и тем самым удерживает от поверхностного употребления этого текста, столь распространенного в популярной полемике. Немалая заслуга Бер-Сижель состоит в том, что она последовательно разоблачает квазибогословские конструкции, в которых романтическая риторика о «вечной женственности» лишь прикрывает старые стереотипы, и показывает, как построения Евдокимова и Хопко незаметно переносят половые различия на внутритроичную жизнь. Обоим авторам присуща живая убежденность во всеобщем священстве верных, выраженная словами 1 Пет 2:9, и настойчивое напоминание, что служение в Церкви есть дар и призвание, а не право или привилегия; слова Уэра о том, что всякий спор, где встает вопрос о «праве», с самого начала искажает суть дела, стоило бы помнить участникам дискуссий в любой конфессии.

Вместе с тем книга вызывает и ряд серьезных вопросов. Статьи Бер-Сижель, по ее собственному признанию, составлены из разновременных текстов и страдают повторами; историко-полемическое изложение в них явно преобладает над систематической аргументацией. Ее итоговый тезис о том, что богословского препятствия нет, опирается главным образом на святоотеческую антропологию и евхаристическую экклезиологию, тогда как собственно экзегетическая работа почти отсутствует: 1 Кор 14:34 упоминается лишь как стих, который вырывают из контекста, 1 Тим 2:11 появляется мимоходом в разборе Ходра, а Фива, Прискилла и Юния только названы по именам без разбора Рим 16:1–7. Апелляция к «знамениям времени», к западной культуре, которой православие не может оставаться чуждым, и к возможности того, что Дух говорит через опыт другой церкви, оставляет открытым вопрос о критерии: как отличить действие Духа от давления эпохи? Очерк Уэра методологически стройнее, но и он заканчивается сознательным апофатическим молчанием, и читатель вправе спросить, не превращается ли постоянная ссылка на тайну и открытость вопроса в способ уйти от решения. Примечательно и то, что Уэр, принимая троичную аналогию «главенства» без подчинения для брака, не задается вопросом, распространяется ли эта аналогия на устройство церковной общины, хотя именно к этому подводит контекст 1 Кор 11 и 14.

Для евангельского читателя оценка этой книги неизбежно двойственна. Баптисты не признают сакраментального священства в православном смысле: пастор в наших общинах не hiereus, приносящий бескровную жертву, а пресвитер и епископ в новозаветном значении, служитель Слова, учитель и пастырь стада. Поэтому значительная часть аргументации сборника, прежде всего спор об иконичности священника у престола, для нас лишена непосредственного предмета. Однако сама логика книги неожиданно выводит на нашу территорию. Когда Бер-Сижель вслед за Эриксоном подчеркивает, что пресвитер-епископ возглавляет евхаристию именно как предстоятель, учитель и пастырь общины, и спрашивает, неужели женщина не способна воспринять эту харизму, она переносит вопрос в ту плоскость, где Новый Завет высказывается наиболее прямо. Большинство баптистских общин, в том числе русскоязычных, придерживаются комплементарианской позиции: мужчина и женщина равны по достоинству и в равной мере наследуют благодать жизни, но пастырско-пресвитерское служение, связанное с авторитетным учительством и руководством церковью, Писание поручает квалифицированным мужчинам. Ключевым текстом здесь служит 1 Тим 2:11–14, где апостол не позволяет жене учить и властвовать над мужем и обосновывает это не обычаями своего времени, а порядком творения («ибо прежде создан Адам, а потом Ева») и историей грехопадения. Этот аргумент тем более примечателен, что сам Уэр, отвечая на довод о рабстве, указывает на различие полов как принадлежащее догреховному порядку творения; но ни он, ни Бер-Сижель не делают следующего шага и не разбирают то место, где апостол Павел прямо связывает этот порядок с учительским служением в церкви. Текст 1 Кор 14:34 комплементарии обычно не понимают как абсолютный запрет на любую речь женщины в собрании, поскольку в 1 Кор 11:5 женщины молятся и пророчествуют; чаще его относят к оценке пророчеств и к учительному руководству общиной. Гал 3:28, как справедливо замечает Уэр, говорит о единстве во Христе через крещение и не упраздняет различия призваний. При этом честность требует признать силу аргументов авторов: Рим 16:1–7 действительно свидетельствует о Фиве как служительнице Кенхрейской церкви, о Прискилле, которая вместе с Акилой наставляла Аполлоса, и об Андронике и Юнии, «прославившихся между Апостолами», а многообразие служений, о котором пишет Уэр, напоминает евангельским общинам, что ограничение пасторского служения не должно превращаться в ограничение всякого служения женщин. Призыв книги восстановить подлинное диаконское служение сестер, ценить духовное материнство и наставничество, открывать женщинам преподавание и миссию вполне созвучен лучшему в баптистской традиции. Поскольку среди евангельских христиан есть и эгалитарное меньшинство, тем важнее, чтобы комплементарианская позиция защищалась не ссылками на обычай и не рассуждениями о «женской природе», которые справедливо критикуют оба автора, а внимательной экзегезой.

В целом «Рукоположение женщин в Православной церкви» представляет собой небольшую, но насыщенную книгу, ценную прежде всего как документ богословского поиска. Она не дает окончательного ответа и не претендует на него, но учит различать сильные и слабые доводы, традицию и традиционализм, служение и власть. Для участников нашего клуба она может стать поводом не только узнать, как мыслят о женском служении наши православные собратья, но и проверить на прочность собственные основания, вернувшись к тем текстам Писания, которые в этом сборнике остались в тени, и прочитав их с той же строгостью и смирением, к которым призывает епископ Каллист.

Оцените публикацию:
—/5 (0)

Комментарии

Пока нет комментариев. Будьте первым!