Есть своя ирония в том, что одно из самых объёмных однотомных собраний религиозной мысли Николая Александровича Бердяева вышло в 2011 году в Минске под маркой Издательства Белорусского Экзархата. Под общим заглавием «Дух и реальность. Основы богочеловеческой духовности» составители объединили три очень разных пласта: трактат 1937 года, давший имя всему тому, последнюю книгу философа «Царство Духа и царство Кесаря», изданную уже после его смерти в 1948 году, и раздел «О русской философии», в котором собраны пять статей о русской религиозной мысли XIX века, о Мережковском, Флоренском, Булгакове и Флоровском. Издательская аннотация представляет Бердяева как мыслителя, видевшего полноту истины в Православной Церкви. Как жест церковного издателя, возвращающего читателю наследие эмиграции, такая рекомендация понятна и даже благородна. Однако содержание тома ставит её под сомнение почти на каждой странице. Парадоксальным образом именно в этом и состоит главная ценность минского издания: вопреки собственной аннотации оно позволяет увидеть подлинное отношение Бердяева к церковной традиции во всей его сложности, с почтением к соборности и одновременно с упорным отказом признать над духом какой бы то ни было внешний авторитет. Поскольку обе большие книги уже разобраны на нашем сайте в отдельных рецензиях, здесь речь пойдёт о томе как целом и прежде всего о третьем, наименее известном его разделе.
Хронологически том охватывает больше трёх десятилетий. Самый ранний текст, рецензия на «Столп и утверждение истины» Павла Флоренского, появился в 1914 году, статьи о Мережковском и Булгакове написаны в 1916-м, обзор русской религиозной мысли XIX века помечен 1932 годом, трактат о духе вышел в Париже в 1937-м, а «Царство Духа и царство Кесаря» создавалось в последние годы жизни в Кламаре. Между этими датами лежат участие в религиозно-философском возрождении Серебряного века, сборник «Вехи», революция, высылка 1922 года, полтора десятилетия редактирования парижского журнала «Путь» и непрерывный диалог с западной философией. Ранние статьи показывают, против кого и в каком споре складывались его убеждения, трактат излагает их в наиболее собранном виде, а последняя книга прикладывает их к истории, обществу и власти. Главный вопрос, проходящий через все три части, можно сформулировать так: способно ли христианство принять человеческую свободу и творчество как подлинно религиозные ценности или верность Богу непременно требует подчинения внешней инстанции, будь то иерархия, догматическая система, предание или даже текст Писания? Ответ Бердяева известен: свобода есть не уступка человеку, а требование Бога, и всякая подмена живого духа авторитетом есть объективация, то есть отчуждение и охлаждение духовной жизни. Метод аргументации во всех частях тома один и тот же. Бердяев не столько доказывает, сколько показывает и типологизирует: он выстраивает пары противоположностей (трансцендентное и имманентное, авторитет и свобода, послушание и творчество, символ и реальность, коллектив и личность) и размещает по этой оси философские системы, исторические формы благочестия и живых собеседников.
Трактат «Дух и реальность», занимающий первую треть тома, представляет собой наиболее последовательное изложение бердяевской философии духа. Первые две главы отвечают на вопрос, что такое дух, и отказываются мыслить его как субстанцию, вещь или особый слой бытия: дух есть свобода, смысл, творческая активность, целостность и любовь, он раскрывается в субъекте и персоналистичен по самой своей природе. Третья глава вводит центральное понятие объективации: выражая себя вовне, дух социализируется и застывает в формах государства, института, догмы, обряда, и в этих формах остаются лишь символы, тогда как реальны святой, пророк и творец. Следующие три главы проверяют этим критерием три исторических типа духовности. Аскеза оценивается двойственно: Бердяев различает аскезу страха и заслуги, которую отвергает, и аскезу любви, которую готов принять, и жёстко критикует бесстрастие, послушание как отсечение воли и двойной стандарт церковной дисциплины, суровой к плоти и снисходительной к корыстолюбию. Глава о зле и страдании выводит зло из иррациональной свободы, отвергает рациональную теодицею и призывает не оправдывать страдание, а просветлять его. Глава о мистике противопоставляет её богословию как живой опыт его понятийной обработке, сравнивает мистику Востока и Запада и опирается на схему германской мистики, в которой из безосновной бездны рождается Бог Троичный.
Последняя глава трактата, о новой духовности, собирает все нити и подводит к пневматологии. Христианство, по Бердяеву, пневмацентрично, ему свойственно скрытое ожидание нового излияния Духа, а между Духом и авторитетом лежит пропасть. Здесь появляется формула, особенно важная для понимания всего тома, поскольку в ней Бердяев опирается на того самого Хомякова, о котором подробно пишет в третьем разделе: «Не то есть истина, что говорит собор, а то есть собор, где говорится истина. Не там действует Дух Святой, где собор, а там собор, где действует Дух Святой.» Для баптистского читателя эта мысль поначалу звучит почти родственно, поскольку исторически наша традиция тоже отказывалась признавать за церковными собраниями и иерархией самостоятельную власть над совестью. Однако у Бердяева за ней следует вывод, которого баптисты никогда не делали: если нет внешнего критерия для действия Духа, то нет и вероучительной нормы, по которой можно было бы проверить, где говорится истина. Трактат завершается программой перехода от символизации к реализации, требованием очистить идею Бога от категорий власти и причинности и надеждой на то, что конец мира зависит не только от Бога, но и от человека.
Вторая часть тома, «Царство Духа и царство Кесаря», переносит эту метафизику в область социальной философии. Книга открывается гносеологическим введением о борьбе за истину в эпоху, когда истину заменили пользой и волей к могуществу, а затем рассматривает отношение человека к Богу, технике, обществу, власти, коллективу, нации и утопии. Кесарь здесь становится именем для всего объективированного мира, а дуализм двух царств понимается как гарантия свободы в падшем мире, тогда как окончательное единство мыслится лишь эсхатологически. В составе минского тома эта книга выполняет роль прикладной части: читатель, только что прошедший через трактат о духе, видит, как те же категории объективации, персонализма и несотворённой свободы работают в анализе тоталитаризма, техники, марксизма как секулярной религии и национализма. Существенно, что именно в последней книге с наибольшей прямотой высказаны положения, которые плохо согласуются с аннотацией о полноте истины в Православной Церкви: апостольские слова о власти из Послания к Римлянам объявлены не имеющими религиозного значения, откровение об обществе отнесено к грядущей эпохе Святого Духа, а заключительные страницы говорят о мистике, которая глубже религии.
Подлинная новизна минского тома заключена в третьем разделе. Его открывает статья о характере русской религиозной мысли XIX века, наиболее спокойная и зрелая из всех пяти. Бердяев начинает с утверждения, что только XIX век стал для России веком мысли и слова: Древняя Русь знала иконопись, зодчество и святость, но не знала богословской и философской мысли в собственном смысле, а то, что существовало, сводилось к обоснованию идеи православного царства от инока Филофея до Ивана Грозного. Школьное богословие питалось то католическими, то протестантскими образцами, а подлинную религиозную мысль создали миряне. Величайшим православным богословом России Бердяев называет конногвардейского офицера и помещика Хомякова, первым замечательным историософом считает гусара Чаадаева и подчёркивает, что подобное положение было бы непонятно на Западе, где богословие развивают иерархи и профессора. Важнейшая часть статьи посвящена ответу правым критикам, Леонтьеву и Флоренскому, упрекавшим Хомякова в протестантизме и заимствованиях из германского идеализма, а также тем, кто обвинял Соловьёва в шеллингианстве. Бердяев отвечает аналогией с патристикой: греческие отцы пользовались Платоном и неоплатонизмом, Фома Аквинский окрестил Аристотеля, и русские мыслители точно так же пользовались высшей философией своего времени. Он формулирует это с намеренной резкостью: «Несомненно, Платон и Аристотель были не более, а менее христианами, чем Шеллинг и Гегель.» При этом он оговаривает, что истина христианского откровения не зависит ни от какой философии и что догматы Церкви не могут устареть, тогда как богословские доктрины учителей Церкви устаревают. Если же в традиционном учении нет хомяковского учения о свободе и соловьёвского учения о богочеловечестве, то это, по Бердяеву, указывает не на ересь мыслителей, а на неполноту раскрытия христианской истины в прошлом, на монофизитский уклон, свойственный историческому православию.
Далее статья очерчивает основные темы русской религиозной мысли. Первая из них есть христианская свобода, глашатаями которой названы Хомяков и Достоевский с его Легендой о Великом инквизиторе. Русская свобода, настаивает Бердяев, не есть протестантский индивидуализм и разграничение прав, она осуществляется в соборной жизни и понимается как бремя: «Свобода есть не право, а обязанность христианства. Не человек требует от Бога свободы, а Бог требует от человека свободы.» Вторая тема есть соборность как идеальный образ Церкви, при котором даже Вселенские соборы, по Хомякову, не обладают внешне обязательным авторитетом. Третья тема есть профетизм и эсхатологизм, обращённость к грядущему Царству и к вопросу о новом откровении Духа, и здесь особое внимание уделено Фёдорову, толковавшему апокалиптические пророчества как условную угрозу, которую человечество может отвратить общим делом воскрешения. Затем Бердяев говорит о богочеловечестве как центральной идее русской мысли, о софиологии Соловьёва, которую сам называет двусмысленной и опасной космическим прельщением, и различает три струи русского православия: аскетически-монашескую, космическую, связанную с почитанием земли и Богородицы и доходящую у Розанова до того, что душа мира оказывается сильнее Логоса, и антропологически-эсхатологическую, к которой относит Достоевского, Несмелова и Фёдорова. Последние части статьи посвящены антирационалистической гносеологии Киреевского и Хомякова, литературе, которую Бог мучил больше, чем любую другую в мире, и социальной мысли, хилиастической по своему источнику. Русский нигилизм назван здесь негативом русского апокалипсиса, а мечта о совершенном социальном строе на земле объявлена ложной и тиранической. Завершается статья тревожным вопросом о том, сохранит ли русский народ, прошедший через кровавую тиранию, черты, явленные в Достоевском, когда начнёт обуржуазиваться.
Статья о Мережковском переносит читателя в 1916 год, в полемику внутри самого религиозного возрождения. Мережковский представлен как глава течения, которое Бердяев называет новым религиозным сознанием или неохристианством, течения, где пророчество всегда побеждает священство. Литератор до мозга костей, он мыслит религию только через литературу, и вся его мысль, по Бердяеву, построена на схеме антитез, будь то христианство и язычество, дух и плоть, Христос и антихрист, Толстой и Достоевский, за которыми ожидается синтез третьего Завета. Бердяев считает эту схему бедной и монотонной, а саму тайну Мережковского определяет как тайну двоения. Центральный упрёк состоит в том, что Мережковский при всём своём дерзновении остаётся в плену того же трансцендентного, внешнего понимания откровения, что и его противники из московского круга, только с меньшими основаниями. Он ждёт третьего откровения сверху, хочет видеть религиозную общественность новым таинством и почти готов принять причастие из собственных рук. На это Бердяев отвечает фразой, которая неожиданно звучит как голос церковного трезвения: «Таинства нельзя создать, нельзя изобрести их. Это не может быть нашим человеческим делом.» Однако собственная позиция автора тут же оказывается ещё радикальнее позиции Мережковского. Третий Завет, по Бердяеву, есть завет человеческого творчества, его не следует ждать сверху, никаких гарантий и санкций для него не будет, и всё совершается в последней свободе. Апокалипсис трансцендентный, свойственный, по его словам, дохристианскому и христианскому иудаизму, противопоставлен апокалипсису имманентному, где конец мира есть акт божественной мистерии, предполагающий творческую активность человека. Попутно Бердяев признаёт правоту оккультизма в учении о других планах космоса и называет тему хлыстовства религиозно-огненной, хотя и не отрицает в нём тьмы и антихристианских уклонов. Итог статьи всё же мягок: Мережковский был посредником между культурой и религией и останется в памяти как один из предтеч грядущего возрождения.
Рецензия на «Столп и утверждение истины», написанная по горячим следам выхода книги, принадлежит к самым блестящим и самым несправедливым страницам тома. Бердяев признаёт книгу Флоренского единственной в своём роде, волнующей и прельщающей, но видит в ней первое явление эстетизма на почве православия, осеннюю книгу, возможную лишь после эстетического декаданса конца века. Его приговор сформулирован так: «Свящ. Павел Флоренский — блестящий, даровитый, изысканно умный и изысканно ученый стилизатор православия,— у него нет ни одной мысли, ни одного слова, не прошедшего через стилизацию.» Православие Флоренского, по Бердяеву, не живое и не непосредственное, а сентиментальное в шиллеровском смысле, это археологическая реставрация, в которой нет ни негодования против зла, ни любви к свободе. Ложное смирение, с которым Флоренский называет свои мысли недомыслием, Бердяев считает унижением паче гордости и противопоставляет ему признание, что философ всегда в буквальном смысле еретик, то есть свободно избирающий. Наиболее интересен философский разбор. Лучшей главой книги Бердяев считает главу о сомнении, но замечает, что Флоренский преодолевает скепсис, постулируя Троичность из отчаяния, подобно тому как Кант постулировал Бога, и через эту трансцендентную гипотезу в книгу возвращается схоластика. Отсюда противопоставление богословия как трансцендентизма и мистики как имманентизма. Бердяев указывает и на внутреннее противоречие книги: вслед за Хомяковым Флоренский определяет церковность как жизнь в Духе, критерием которой служит Красота, но тут же применяет формальные вероисповедные критерии, по которым Бёме, Экхарт и даже Франциск оказываются вне Церкви. Особое место занимает разбор учения Флоренского о геенне, которое Бердяев называет оригинальным, интересным и, вероятно, неортодоксальным. Сам он идёт дальше, утверждая, что ужас гибели есть лишь этап религиозного пути: «Возможна психология гибели, но невозможна онтология гибели.» Тут же он допускает в качестве задачи христианскую переработку учения о перевоплощении. Высоко оценены главы о Софии и учение об антиномичности истины, но в целом книга названа документом души, убегающей от себя.
Самая пространная статья раздела, о возрождении православия у Сергея Булгакова, открывается важной оговоркой: автор пишет о православии как течении религиозно-философской мысли, а не о православии как Церкви, хранящей вечную истину. Эту оговорку стоит держать в уме, читая издательскую аннотацию, поскольку она показывает, что Бердяев сам различал Церковь и её историческую мысль. Новое православие Булгакова, Флоренского, Евгения Трубецкого и Эрна описано как явление, зеркально противоположное католическому модернизму: здесь современные люди оказываются пленены старой истиной, и отсюда сознательная наивность, рефлектирующая цельность и модернизированная архаичность. Булгаков представлен кающимся интеллигентом, чьё мироощущение есть трансцендентный дуализм, колеблющийся между пустынью и хозяйством. Особенно остра критика «Философии хозяйства»: Булгаков, по Бердяеву, чувствует мир как хозяйство, Бога как Хозяина, а человека как управляющего, тогда как евангельское отношение к миру бескорыстно и беззаботно. Далее Бердяев обвиняет Булгакова в отрицании творчества и в гетерономном сознании, видит в его софиологии женственно-пассивную религиозность, в которой София подменяет Христа, и с горячностью защищает от него Якоба Бёме, называя последнего величайшим теософом всех времён, а гностика Валентина ставя выше Иринея Лионского по свободе от рационализма. Главный упрёк сформулирован в одиннадцатой части: у православных мыслителей вовсе не поставлена религиозная проблема человека, смирение превращено в онтологию, а такая онтология есть онтология рабов, а не сынов Божиих. Статья завершается рассуждением об имяславии, в котором Бердяев не находит ничего нового, и утверждением, что всякое подлинное возрождение начинается с собственной глубины, ибо Дух дышит, где хочет. Здесь же, к сожалению, находятся и самые тяжёлые страницы раздела, где о Булгакове сказано, что по типу религиозности он семит, а не ариец, а религиозный национализм назван иудаизмом на христианской почве. Судя по редакторской разметке, часть подобных выражений автор позднее снял или смягчил, заменив их словом о ветхозаветном типе религиозности, но сама логика противопоставления Заветов осталась.
Заключает раздел рецензия на «Пути русского богословия» Георгия Флоровского. Бердяев открывает её язвительным каламбуром, предлагая переименовать книгу в беспутство русского богословия, но затем честно перечисляет её достоинства: новизну темы, талант, огромную эрудицию, ценную библиографию на пятьдесят страниц, удачные характеристики раскола, масонства, Победоносцева и Флоренского. Главный упрёк касается духа книги: она продиктована не любовью, а враждой, это книга духовной реакции против человека и человечности. Флоровский, по мысли Бердяева, борется с романтизмом, понятым столь широко, что под него подпадает почти вся русская мысль, хотя сам его византизм есть романтическая тоска по умершему миру. Он противопоставляет настоящему не вечное, а прошлое, не видит трагического конфликта христианства и истории, на котором держится вся эсхатология, и страдает атрофией чувства социальной правды, вплоть до того, что пропускает Белинского. Самая серьёзная ошибка Флоровского, по Бердяеву, состоит в заимствованном у славянофилов представлении о едином Западе, которого в действительности не существует, поскольку между французской и немецкой культурой пропасть шире, чем между немецкой и русской. Вновь возвращается довод из статьи 1932 года: учители Церкви зависели от философии не меньше русских мыслителей, богословие никогда не было и не будет независимым от философии, ибо оно есть не само откровение, а реакция человеческой мысли на откровение. Флоровский же, абсолютизируя категории греческой мысли, нигде не говорит, на какой философии стоит сам. Финал рецензии неожидан: несмотря на все недостатки, книгу следует рекомендовать, потому что она разрушает наивную веру в непогрешимость митрополитов и епископов и отрицательным путём возвращает читателя к темам русской религиозной мысли.
Прочитанный целиком, раздел о русской философии придаёт всему тому новое измерение. Здесь Бердяев предстаёт участником домашнего русского спора, и становится видно, откуда растут его ключевые идеи. Хомяковская соборность, понятая как жизнь в любви и свободе без внешних гарантий, оказывается прямым источником тезиса о Духе и авторитете из трактата 1937 года. Защита Бёме против Булгакова объясняет, откуда в трактате схема безосновной свободы, предшествующей Богу Троичному. Полемика с Мережковским о третьем Завете раскрывает корни надежды на эпоху Святого Духа, звучащей в «Царстве Духа и царстве Кесаря». Наконец, критика Флоренского и Флоровского показывает, что противником Бердяева всю жизнь было не православие как таковое, а то, что он называл трансцендентизмом и охранительством, то есть понимание веры как подчинения внешней и завершённой норме. На этом фоне становится ясно, насколько условна характеристика, данная в аннотации. Бердяев действительно считал себя православным, никогда не переходил ни в католичество, ни в протестантизм и с уважением говорил о соборности как идеальном образе Церкви. Но полнота истины в его понимании не дана Церкви как завершённое достояние, а ещё только должна раскрыться в творческом акте человека и в новом откровении Духа. Аннотация, таким образом, говорит о Бердяеве то, что хотел бы услышать церковный читатель, а сам Бердяев на страницах тома говорит нечто гораздо более беспокойное.
Отсюда вытекает и характеристика аудитории. Наибольшую пользу минский том принесёт студентам богословия и истории церкви, изучающим русскую религиозную философию: раздел о русской философии даёт редкую возможность увидеть ключевых участников возрождения, Мережковского, Флоренского, Булгакова, Флоровского, глазами их современника и оппонента, а статья о характере русской религиозной мысли XIX века может служить сжатым введением в предмет, от Чаадаева и Хомякова до Фёдорова и Соловьёва. Преподавателям полезно сопоставить рецензию Бердяева с самой книгой Флоровского: спор о соотношении патристики и новой философии не утратил остроты и сегодня. Пасторам, служащим в русскоязычной среде, том поможет понять духовные корни того интеллектуального православия, с которым они нередко сталкиваются в разговорах с образованными собеседниками, а также увидеть, каким образом в русской мысли сочетаются глубокая религиозность и недоверие к любому внешнему авторитету. Мирянам, ищущим интеллектуальных ответов, книга скорее поставит вопросы, чем даст ответы. Её стоит читать тем, кто уже имеет твёрдое понимание библейского учения и способен отличить меткое наблюдение от богословской смелости, переходящей границы откровения.
Достоинства тома несомненны. Прежде всего, сам замысел издания удачен: соединение трактата, последней книги и ранней публицистики даёт объёмный портрет мыслителя, которого у нас обычно знают по отдельным книгам. Статья 1932 года остаётся одним из лучших кратких очерков русской религиозной мысли, её наблюдения о мирском характере русского богословия, о трёх струях православной духовности и о связи нигилизма с эсхатологическим максимализмом сохраняют эвристическую силу и сегодня. Довод о том, что отцы Церкви пользовались философией своего времени и потому обвинения в германизации столь же поверхностны, как обвинения в эллинизации, вполне законен и полезен любому, кто размышляет о соотношении богословия и философии. Евангельский читатель не может не согласиться и с мыслью о том, что богословская система есть человеческий ответ на откровение, а не само откровение: именно поэтому наша традиция всегда отличала исповедание веры от Писания. Ценны и меткие наблюдения о новом православии начала века: о стилизации, о сознательной наивности, о том, как София вытесняет Христа, о противоречии между мистическим и формальным критериями церковности у Флоренского. Наконец, Бердяев умеет признавать достоинства оппонентов: главу Флоренского о сомнении, учение об антиномиях, искренность Булгакова, эрудицию Флоровского. Для полемической литературы это редкость.
Для баптистской традиции особенно близка бердяевская защита свободы совести и его настойчивое утверждение, что Бог не принимает рабского поклонения, а также его резкая критика синодального строя, при котором Церковь была подавлена государством и хомяковская соборность не могла себя выразить. Обличение веры в непогрешимость митрополитов и епископов, упрёк христианам, которые ничего не делали ради правды и потому не вправе осуждать революционеров, и мысль о том, что всякое возрождение начинается с покаянной глубины отдельного человека, а не с распоряжения извне, звучат почти по-баптистски. Многие из этих страниц нашли бы отклик в истории русского евангельского движения, выросшего в той же синодальной России.
Однако именно здесь проходит и главная линия расхождения, и касается она того, что для евангельского читателя является решающим, авторитета Писания. В статье 1932 года Бердяев с явным одобрением отмечает, что у ортодоксальных протестантов остался внешний авторитет Писания, Слова Божия, тогда как русская религиозная мысль и такого авторитета не хочет признавать, видя в нём остаток религиозного рабства. Это не случайная обмолвка, а принципиальная позиция, согласная с тезисом трактата об отсутствии внешних критериев для Духа. Но Писание не есть внешний авторитет в бердяевском смысле, то есть объективация чужого опыта, навязанная извне. Оно есть Слово, которым Дух рождает человека свыше (1 Пет 1:23) и которым Он же проверяет всякий опыт. Верийцы были названы благомысленнее фессалоникийцев именно потому, что исследовали Писания, так ли это, даже когда им проповедовал апостол (Деян 17:11), и пророк Исаия посылал народ к закону и откровению как к мерилу всякого духовного голоса (Ис 8:20). Отказ от этого мерила не освобождает дух, а оставляет его беззащитным перед собственными порывами. Показательный пример даёт статья о Булгакове, где слова змея из рассказа о грехопадении о том, что люди будут как боги, Бердяев объявляет великой задачей, которую ставит христианство. Между тем Новый Завет противопоставляет этому искушению путь Христа, Который, будучи образом Божиим, не почитал хищением быть равным Богу, но уничижил Себя (Флп 2:6–7). Подлинное обожение в библейском смысле есть приобщение к Божественному естеству через обетования (2 Пет 1:4), а не самочинное притязание творческого духа. Ту же избирательность показывает и последняя книга тома, где апостольское учение о власти отнесено к временному и историческому.
Вторая трудность связана с гностическими и бёмеанскими мотивами, которые в разделе о русской философии выступают откровеннее, чем в трактате. Бёме назван величайшим теософом всех времён, знавшим подлинные откровения, Валентин представлен гениальным гностиком, а тайна мистического гнозиса объявлена лежащей глубже самих догматов о Боге. Сочувственно упомянуты оккультизм с его учением о других планах космоса и огненная тема хлыстовства. Вместе с учением трактата о безосновной свободе, из которой рождается Бог Троичный, это складывается в картину, где высшей нормой является не откровение Бога о Себе, а мистический опыт, по отношению к которому догматы оказываются лишь символами. Апостол Павел предостерегал именно от такого знания, называя его лжеименным (1 Тим 6:20), и напоминал, что во Христе сокрыты все сокровища премудрости и ведения (Кол 2:3), так что христианину не нужен гнозис, восходящий за пределы явленного во Христе. Учение о свободе, предшествующей Богу, при всех оговорках Бердяева о символическом характере этого языка, подрывает библейскую веру в Творца, ибо Сын есть прежде всего и всё Им стоит (Кол 1:17), и делает зло укоренённым в чём-то более древнем, чем воля сотворённых существ.
Не менее серьёзен вопрос о последней участи человека. Том не содержит развёрнутого учения о всеобщем спасении, но направление мысли совершенно ясно. В трактате адский мир назван кошмаром и галлюцинацией субъекта, а в рецензии на Флоренского ужас гибели признаётся лишь этапом религиозного пути, психологией, за которой нет онтологии. Из других трудов Бердяева, прежде всего из книги «О назначении человека», известно, что он отвергал вечные муки как несовместимые с Богом любви, и минский том вполне согласуется с этой позицией. Допущение христианской переработки учения о перевоплощении уходит ещё дальше. Библейское откровение здесь недвусмысленно: человекам положено однажды умереть, а потом суд (Евр 9:27), и между участью праведного и неправедного утверждена великая пропасть (Лк 16:26). Пастырь, читающий эти страницы, должен помнить, что серьёзность евангельского призыва к покаянию неотделима от реальности суда, и никакое сострадание, сколь угодно искреннее, не даёт права смягчать то, что Господь сказал о вечной участи.
Для нашего клуба особенно чувствительна эсхатология, и здесь картина двойственна. С одной стороны, трезвость Бердяева в оценке социальных утопий, его утверждение, что совершенный строй на земле есть тираническая мечта, и его понимание русского нигилизма как искажённого апокалиптического максимализма во многом созвучны премилленаристскому видению истории, согласно которому никакой человеческий проект не введёт Царство Божие и мир до пришествия Христа будет оставаться миром, лежащим во зле. С другой стороны, сама бердяевская эсхатология устроена прямо противоположно библейской. Трансцендентный апокалипсис, то есть ожидание Бога, приходящего извне в силе и славе, он относит к иудейскому, ветхозаветному типу сознания, а христианским считает апокалипсис имманентный, в котором конец мира совершается при творческом участии человека. Сочувственно излагая учение Фёдорова об условности пророчеств о Страшном суде, Бердяев превращает Апокалипсис из откровения о том, что непременно будет, в предупреждение, которое можно отменить общим делом. Для читателя, ожидающего, что Сам Господь сойдёт с неба при возвещении и что Церковь будет восхищена навстречу Ему (1 Фес 4:16–17), такое понимание означает утрату блаженного упования (Тит 2:13). Надежда Церкви обращена не к третьему Завету человеческого творчества, а к Тому, Кто обещал прийти снова и взять Своих к Себе (Ин 14:3). Связанное с этим противопоставление трансцендентного Ветхого Завета и имманентного Нового близко к маркионитской схеме и игнорирует единство откровения, в котором Бог Авраама есть Отец Господа нашего Иисуса Христа.
Нельзя пройти и мимо этической стороны раздела. Расово окрашенные выражения о семитическом и арийском типах религиозности, как бы ни объяснять их языком эпохи, неприемлемы и богословски ошибочны, тем более что направлены против той самой веры Израиля, из которой, по слову Господа, спасение (Ин 4:22). Метод Бердяева нередко подменяет разбор аргументов психологическим портретом: Флоренский оказывается упадочником и стилизатором, Булгаков кающимся интеллигентом, не любящим человека, Мережковский петербургским провинциалом, и читатель часто узнаёт о душевном складе оппонента больше, чем о существе спора. Бердяев сам признаёт, что его классификация условна и определяется интересами собственной религиозной мысли, и это признание делает ему честь, но не снимает упрёка: самого автора легко обвинить в том же, в чём он обвиняет Булгакова по поводу Бёме, в стремлении втиснуть живого человека в заранее готовую схему. Наконец, внутренние противоречия раздела очевидны: Бердяев требует укрепления личности и дисциплины, но отвергает аскезу и послушание, приветствует секуляризацию, но обличает буржуазность, упрекает Мережковского в религиозном материализме и одновременно в отрицании старой плоти.
Отдельного замечания заслуживает качество самого издания. Научный аппарат тома оставляет желать лучшего. Рецензия на книгу Флоровского датирована 1927 годом, тогда как «Пути русского богословия» вышли в Париже лишь в 1937 году, и отклик Бердяева не мог появиться раньше. Ряд редакционных примечаний неточен: пневматизм объясняется как одушевление внешних объектов, хотя у Бердяева это слово обозначает ориентированность на Духа, а имяславие сведено к упрощённой формуле, искажающей существо спора о присутствии Божием в Имени. В статьях 1914–1916 годов сохранена разметка вариантов в квадратных и круглых скобках, по-видимому указывающая на снятые и добавленные автором места, но нигде не объяснённая читателю. В распространяемой электронной версии есть испорченные распознаванием и повторённые фрагменты, а Иосиф Волоцкий выступает как Иосиф Санин. Значения тома эти недочёты не умаляют, но требуют от читателя осторожности.
В итоге минский том оказывается книгой, которая говорит больше, чем хотели сказать её составители. Задуманный, судя по аннотации, как возвращение Бердяева в лоно церковного чтения, он на деле показывает философа во всей его непокорности: благодарного наследника Хомякова и Достоевского, резкого критика нового православия, защитника Бёме и пророка третьего Завета. Для евангельского читателя это чтение одновременно поучительно и тревожно. Поучительно потому, что Бердяев с редкой проницательностью обличает подмену живой веры стилизацией, охранительством и почитанием иерархии и напоминает, что вера без свободы перестаёт быть верой. Тревожно потому, что, отвергая всякий внешний авторитет, он отвергает и тот единственный, который сам Дух дал Церкви для различения духов, и потому его свобода, при всей её пламенности, лишена опоры, на которой только и может стоять христианская свобода. Апостол сказал, что где Дух Господень, там свобода, но в том же месте он говорит, что покрывало снимается, когда сердце обращается к Господу при чтении Писания, и что преображаются от Господня Духа те, кто открытым лицом взирает на Его славу (2 Кор 3:14–18). Минский том Бердяева стоит прочесть именно для того, чтобы яснее увидеть, что происходит с самой благородной жаждой свободы, когда она отрывается от этого Слова.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!