Поиск
Настройки
Тема

Бердяев - Душа России

Бердяев - Душа России
Это обзор книги «Бердяев - Душа России» Перейти к книге

Николай Александрович Бердяев принадлежит к тем русским мыслителям, чьё имя давно стало нарицательным для целого типа религиозной философии: страстной, афористичной, персоналистической, неизменно сосредоточенной на теме свободы и вместе с тем постоянно ускользающей от церковной догматической определённости. Путь его хорошо известен: юношеский марксизм и ссылка, переход «от марксизма к идеализму», участие в «Вехах», религиозно-философские собрания Петербурга и Москвы, высылка из Советской России на так называемом «философском пароходе» в 1922 году, Берлин, затем Париж и Кламар, редактирование журнала «Путь», ставшего одним из главных органов русской религиозной мысли в эмиграции. Сборник «Душа России», выпущенный издательством «Центрполиграф» в 2016 году, соединяет под одной обложкой тексты двух очень разных эпох этой биографии. Его ядро составляет публицистика времён Первой мировой войны: заглавная статья, по общим сведениям, вышла отдельной брошюрой в 1915 году, а затем вместе с близкими ей по духу очерками вошла в книгу «Судьба России» 1918 года. Рядом с ней помещены более ранний текст о русском национальном сознании, явно написанный ещё в годы после первой революции, поскольку в нём говорится о первой Думе, о Японской войне и о «Союзе русского народа», и три поздние эмигрантские статьи, посвящённые уже не России как таковой, а православию и христианству в целом. Издание не снабжено ни датировками, ни вступительной статьёй, ни комментарием, кроме трёх кратких подстрочных пояснений, и читателю приходится самому восстанавливать, что одни страницы писались в дыму 1915 года, а другие в предвоенном Париже конца тридцатых, когда Европа уже стояла перед лицом Гитлера и Франко.

Этот хронологический разрыв не случайная деталь, а ключ к пониманию книги. Главный вызов, на который пытается ответить Бердяев военных лет, можно сформулировать так: что такое Россия перед лицом мировой катастрофы, в чём её призвание и как совместить в национальном самосознании любовь к своей земле с христианским универсализмом. Поздний Бердяев ставит иной, но внутренне связанный вопрос: способно ли историческое православие, срощенное с государством, бытом и национализмом, остаться верным свободе духа и евангельской человечности. Метод аргументации автора на протяжении всего сборника узнаваем с первых страниц. Это метод антиномий: Бердяев выдвигает тезис о России, затем столь же убедительный противоположный антитезис и ищет не компромисса между ними, а глубинного корня, из которого вырастают оба. Таким корнем в военных статьях неизменно оказывается метафизика мужественного и женственного начал, а в поздних текстах противопоставление внутреннего и внешнего, духа и быта, свободы и авторитарного коллективизма. Аргументация почти никогда не опирается на экзегезу или систематическое богословие; это философская публицистика в лучшем и худшем смысле слова, где сила интуиции и яркость формулы нередко заменяют доказательство.

Заглавная статья открывается признанием, что мировая война остро ставит вопрос о русском национальном самосознании. Россия, по мысли Бердяева, всё ещё остаётся для Европы уединённой провинцией, чуждым Востоком, то притягательным, то пугающим, и война должна наконец ввести её в мировую жизнь как определяющую духовную силу. Опираясь на знаменитое тютчевское четверостишие о России, которую умом не понять, автор утверждает, что к разгадке русской тайны можно подойти, лишь признав её жуткую противоречивость. Первая антиномия касается государства. Россия предстаёт самой безгосударственной, самой анархической страной в мире: славянофилы и Толстой, Бакунин и Кропоткин, народники и даже идеологи самодержавия одинаково видели во власти нечто внешнее и нечистое. Русский народ описан как пассивная, женственная стихия, которая ждёт жениха и властелина, а отсутствие рыцарства объясняет слабость личного начала. Здесь Бердяев произносит одно из самых точных своих суждений, которое прямо касается и богословия: по его словам, «самым коренным грехом славянофильства было то, что природно-исторические черты русской стихии они приняли за христианские добродетели». Тут же звучит антитезис: та же Россия есть самая государственная и самая бюрократическая страна, создавшая величайшую империю ценой подавления личности, а бюрократия названа внутренним нашествием «неметчины». Русская земля, говорит автор, ошиблась в женихе.

Вторая антиномия относится к национальности. С одной стороны, Россия представлена страной самой не шовинистической, наделённой всечеловеческим духом, о котором говорил Достоевский, и призванной быть освободительницей народов. С другой стороны, это страна невиданных эксцессов национализма, насильственной русификации и бахвальства, где национализировано всё вплоть до вселенской Церкви. Бердяев не щадит и Достоевского, который проповедовал всечеловека и одновременно травил поляков и евреев. Особенно важны для богословского читателя страницы о церковном национализме. Русская религиозность, по Бердяеву, есть религиозность коллективной биологической теплоты, больше религия матери-земли, чем религия Христа; народ не дерзает подражать святым, а лишь преклоняется перед ними, перекладывая на старцев бремя духовной активности. Христианская любовь, по природе духовная и противоположная связям плоти и крови, натурализуется и превращается в любовь к «своему». Противоядие против этого Бердяев видит во Владимире Соловьёве и его беспощадной критике церковного национализма, хотя и оговаривает, что Соловьёв слишком склонялся к католичеству. Третья антиномия касается свободы и рабства: Россия есть страна странников, ищущих града грядущего, страна бесконечной духовной дали, где даже атеизм оказывается религиозным, и в то же время страна неслыханного сервилизма, обрядоверия, тяжёлой плоти и инертного быта. Разрешение всех противоречий автор находит в несоединённости мужественного и женственного начал: мужественное, оформляющее начало приходит в Россию всегда извне, то в лице немецкого чиновника, то в лице Маркса, Канта или Штейнера, и единственный выход видится в имманентном пробуждении мужественного, светоносного сознания внутри самого народа.

Вторая часть статьи переносит эту схему на войну, которую Бердяев истолковывает как давно жданную борьбу славянской и германской расы и одновременно как духовную брань двух типов христианского мира. Он предупреждает об опасностях ложного национализма, огрубения и ненависти к Германии, но центральное место отводит проблеме русского мессианизма. Мессианское сознание, рассуждает автор, коренится в религиозном опыте Израиля, но после явления Христа исключительный мессианизм одного народа становится невозможен, ибо для христианина нет ни эллина, ни иудея. Христианский мессианизм может быть лишь сознанием того, что в новую эпоху Россия призвана сказать своё слово, как его уже сказали латинский и германский мир. Здесь же Бердяев проводит различие, которое станет одним из лейтмотивов книги: религия священства, охраняющая существующее, сталкивается в русском духе с религией пророчества, взыскующей грядущей правды; духовная сытость противостоит духовному голоду. Русская мистика, по его словам, апокалиптична, устремлена к Небесному Иерусалиму и всеобщему спасению, но эта апокалиптика слишком пассивна, выжидательна и окрашена народным ужасом перед антихристом. Отсюда программный призыв, особенно значимый для эсхатологически чуткого читателя: «Россия пророческая должна перейти от ожидания к созиданию, от жуткого ужаса к духовному дерзновению». Завершается статья размышлением о том, что русский дух устремлён к абсолютному и потому бездарен в относительном и среднем, что святая Русь всегда имела оборотной стороной Русь звериную, и что подлинное возрождение возможно лишь как раскрытие Христа внутри человека и народа, а русская культура может быть только конечной, выходом за грани культуры.

Ранняя статья о русском национальном сознании написана в иной, гораздо более политической тональности. Бердяев здесь стремится вырвать национальную идею из рук реакционной власти, которая оправдывает зло настоящего заслугами предков в собирании и охране России. Освободительное движение, по его убеждению, проиграло потому, что приняло космополитический, классовый, марксистский характер и уступило национальное знамя тем, кто фактически изменял нации. Автор различает две линии русского самосознания: идеальную, выраженную формулой о том, что мы должны и можем быть хороши, и первобытно-языческую, убеждённую, что всё наше хорошо и лучше становиться незачем. Нация мыслится как живой организм, но не верховный, а подчинённый высшей норме жизни человечества и личности. Резко осуждается «Союз русского народа», в основе которого автор видит зоологический инстинкт, лицемерно прикрытый христианством, и звучит призыв решить больные национальные вопросы, прежде всего польский, не по-язычески, а по-христиански. Завершается статья образом Петра Великого, соединившего задачи национального могущества и приобщения к мировой культуре, которые затем разошлись между властью и интеллигенцией.

Статья о войне и кризисе интеллигентского сознания продолжает военную тему, но обращена к интеллигенции, чьи привычные категории оказались бессильны перед лицом мировой трагедии. Бердяев упрекает её в провинциализме, в отвлечённом социологизме и морализме, в неспособности видеть историю как конкретную метафизическую реальность. Он противопоставляет точку зрения блага точке зрения ценности и утверждает, что цель жизни народов не благополучие, а творчество ценностей и героическое переживание исторической судьбы, что, в свою очередь, предполагает религиозное отношение к жизни. Русское мышление названо слишком монистичным, враждебным множественности, и война должна разбить этот монизм, перевести сознание от бойкота и отрицания к созиданию и ответственности. Следующая статья, о душе азиатской и европейской, представляет собой блестящую полемику с Максимом Горьким, который в первом номере журнала «Летопись» призвал бороться с азиатскими наслоениями в русской психике. Бердяев переворачивает тезис Горького: именно радикальное западничество, идолопоклонство перед Европой, превращение второстепенного популяризатора Бюхнера в катехизис и есть явление азиатской души, тогда как славянофилы, пытавшиеся мыслить самостоятельно, были первыми русскими европейцами. Европа гораздо сложнее и богаче, чем представляется наивному поклоннику разума; в ней есть религия, мистика, метафизика и романтизм. Против Горького, обвинявшего «богоискателей» в бегстве от ответственности, автор утверждает, что лишь религиозное сознание способно верить в творческую свободу человека, тогда как позитивизм видит в человеке рефлекс среды.

Статья об отношении русских к идеям развивает ту же мысль с другой стороны. Бердяев с горечью констатирует равнодушие к идеям и аскетическое недоверие к свободной мысли, одинаково свойственное толстовцам, охранительным религиозным брошюрам и революционным катехизисам. Русский человек ищет не столько истины, сколько правды и спасения; мысль о всеобщем спасении названа характерно русской. В этом автор видит и подлинную правду, и опасность народнически обоснованного невежества. Существенно его различение душевности и духовности: русский народ, быть может, самый духовный в мире, но его духовность плавает в стихийной душевности, сердце преобладает над умом и волей, и потому мысль не получает свободы. Бердяев настаивает, что первоначальная органическая цельность не может быть сохранена без мучительного процесса дифференциации и даже секуляризации, что русские боятся греха мысли и что подлинное развитие народного духа невозможно без ответственности и дерзновения личного духа. Статья заканчивается образом ночи нового средневековья, в которую вступает человечество, и надеждой на идейное возрождение, без которого Россия не созреет до мировой роли.

Совершенно иной голос слышен в статье, задающей вопрос, существует ли в православии свобода мысли и совести. Она открывается перифразой Ницше о людях, ставших маленькими от учения о смирении и послушании, и написана по конкретному поводу: профессору парижского Богословского института Георгию Федотову по предложению митрополита был предъявлен ультиматум либо оставить кафедру, либо прекратить печатать политические статьи «левого» уклона. Бердяев показывает, что запрет на политику касается лишь демократов и христианских гуманистов, тогда как правые и монархические выступления церковной среды никого не смущают. Он обрушивается на выражение «национально мыслящий», за которым видит бесчеловечие, ненависть и готовность отдать Россию Гитлеру, и формулирует, пожалуй, самую острую мысль книги: «Национализм есть язычество внутри христианства, разгулявшиеся инстинкты крови и расы». Единственным критерием христианского отношения к политике он признаёт человечность, то есть свободу, справедливость, милосердие и достоинство личности. Евангелие, по Бердяеву, вовсе не традиционно, оно направлено против традиционализма, а традиция может быть изменой, совершённой в прошлом; крепостное право было внесено в катехизис, смирение и послушание превратились в школу угодничества, а духовенство всегда трепетало перед государственной властью. Евангельского читателя не может не задеть деталь, брошенная автором мимоходом: люди такого склада, пишет он, могут быть очень «православными», но очень мало христианами и даже считают Евангелие баптистской книгой. Вывод статьи радикален: официальное православие оказалось самой обскурантской формой христианства, в авторитетном католичестве свободы больше, православие нуждается в реформе, которая начнётся с признания верховенства личной совести, ибо соборность без свободы превращается во внешний авторитарный коллективизм. Ожидание правыми православными «кесаря», который защитит их мечом, Бердяев называет гибельным и предупреждает, что такой кесарь станет предшественником антихриста.

Следующая статья, «Истина православия», на первый взгляд звучит почти противоположно. Здесь православие представлено формой христианства, наименее искажённой историей, Церковью предания в отличие от католической Церкви авторитета и протестантских церквей личной веры. Оно описано как православие жизни, а не школьной доктрины, как наименее нормативная и наиболее духовная форма веры, не знавшая схоластики и понимающая догматы прежде всего как мистические факты. Бердяев подчёркивает его онтологизм в противовес западному критицизму, его тринитарность и пневматологичность, ожидание нового излияния Святого Духа, отказ от filioque, в котором видит субординационизм в учении о Духе, и учение о благодати как божественной энергии, а не посреднике между естественным и сверхъестественным. Церковь мыслится не как авторитет, а как благодатное единство любви и свободы, где личность и коллектив взаимно внутренни друг другу. Наиболее значимы для богословской дискуссии страницы о спасении. Православию, утверждает автор, чуждо юридическое понимание искупления как разрешения судебного процесса между Богом и человеком, и центральной идеей восточной патристики было обожение: «Спасение есть преображение и просветление твари, а не судебное оправдание». Отсюда первенство Пасхи над Рождеством, космичность восточного христианства, стремление ко всеобщему спасению, отказ от учения о предопределении в духе Августина и Кальвина и прямое утверждение, что большая часть восточных учителей от Климента Александрийского до Максима Исповедника была сторонниками апокатастасиса. Последней чертой православия названа эсхатологичность, ожидание второго пришествия Христа и грядущего воскресения, которое западное христианство, по мнению автора, заслонило заботой о земной организации. Различие двух статей Бердяев отчасти снимает оговоркой, что говорит о глубинах православия, а не о поверхностных течениях, однако внимательный читатель неизбежно ощутит напряжение между приговором историческому православию и его апологией.

Самой пространной и, на наш взгляд, самой зрелой частью книги является статья о достоинстве христианства и недостоинстве христиан. Она начинается рассказом Боккаччо о еврее, который, увидев разврат папского двора, принял крещение, рассудив, что вера, выдержавшая такое, должна быть истинной. Бердяев признаёт, что главное возражение против христианства составляют сами христиане, но показывает внутреннее противоречие этого возражения: христиан осуждают именно за несоответствие высоте христианства, и потому нельзя отвергать христианство на основании их недостоинства. Христианство названо самой трудной религией, направляющей жизнь по линии наибольшего сопротивления, а жизнь христианина самораспятием. Так называемая неудача христианства в истории объясняется свободой: Бог не хочет насилия и внешнего торжества правды, тогда как материалистический социализм обещает Царство Божье без Бога ценой принуждения. Царство без креста автор прямо называет соблазном, отвергнутым Христом в пустыне, и напоминает, что Христос сомневался, найдёт ли веру на земле при Своём пришествии. Далее следуют размышления о троякой измене христианскому делу, о различии между божественной и человеческой стороной Церкви, о двух испытаниях христианского человечества, гонением и торжеством, причём второе, начавшееся с Константина, христиане выдержали гораздо хуже. Церковь, напоминает Бердяев, существует прежде всего для грешников; осудив монтанизм, она утвердила себя как Церковь спасающихся грешников, а ложный максимализм, предъявляющий высшие требования другим, а не себе, есть фарисейство. Особенно глубок разбор толстовства как безблагодатного морализма, в котором Христос перестаёт быть Искупителем, а любовь превращается в закон и источник осуждения. Итоговая формула статьи звучит почти по-евангельски: отвержение христианства из-за грехов христиан есть непонимание первородного греха, и потому «недостоинство христиан может лишь подтвердить, а не опровергнуть достоинство христианства». Возрождение мыслится как обращение к самому Христу, ибо невозможное для человека возможно для Бога.

Завершает сборник вновь военная статья о власти пространств над русской душой. Бердяев рассматривает необъятность русской земли не как внешний географический фактор, а как внутренний духовный факт, как географию русской души. Огромные пространства потребовали создания государственного колосса, поглотившего силы народа, подавили личную самодеятельность, лишили русского человека радости формы и творческой игры. Русская душа, по его выражению, ушиблена ширью; отсюда лень, беспечность, недостаток ответственности и привычка полагаться на матушку-землю, которую народ почти отождествляет с Богородицей. В противоположность немцу, который чувствует себя в мышеловке и потому сам спасает Германию, русский думает, что Россия спасёт его. Вывод статьи созвучен всей военной части книги: русский народ должен перестать быть рабом пространств и стать их господином, а самобытность, которую можно сохранить лишь привязав её к отсталости, ничего не стоит.

Если спросить, кому прежде всего адресована эта книга, ответ будет многослойным. Для историков русской мысли и церкви она представляет ценный первоисточник, позволяющий проследить эволюцию одного из ключевых мыслителей Серебряного века от военного мессианизма к эмигрантскому персонализму и увидеть изнутри полемику с Горьким, споры вокруг Федотова и Богословского института, кризис интеллигенции в годы войны. Студентам богословия и философии сборник полезен как доступное введение в бердяевский язык и в весь круг проблем русской религиозной философии: соотношение нации и вселенскости, Церкви и государства, свободы и авторитета, юридического и онтологического понимания спасения. Пастырям, особенно служащим в русскоязычной и шире восточнославянской среде, книга даёт редкий по остроте диагноз той религиозности, где вера срастается с бытом, этничностью и государственной идеей, где святые почитаются, но не становятся примером, а любовь к своим вытесняет любовь к ближнему; этот диагноз во многом приложим не только к православию, но и к нашим собственным общинам, переселившимся из одной культуры в другую. Мирянам, ищущим интеллектуальных ответов, особенно полезна статья о достоинстве христианства и недостоинстве христиан, которая может стать прекрасным пособием для разговора со скептиками, отвергающими Евангелие из-за грехов церковных людей. Вместе с тем книга требует от читателя зрелости и богословской подготовки: человек, не имеющий твёрдых библейских оснований, легко может принять яркую бердяевскую формулу за истину только потому, что она ярко сказана.

Достоинства сборника значительны. Прежде всего это пафос свободы и достоинства личности, пронизывающий все тексты, от военных до эмигрантских. Бердяев последовательно отказывается видеть в Церкви учреждение принуждения и настаивает, что Богу нужны лишь свободные, что вера не может быть навязана мечом кесаря, а Царство Божье не создаётся насилием. Для евангельских христиан, исторически выстрадавших принцип свободы совести и отделения Церкви от государства, эти страницы звучат как свидетельство союзника из неожиданного лагеря. Не менее ценна критика церковного национализма и огосударствления веры: Бердяев с пророческой резкостью показывает, как Евангелие подменяется религией крови и почвы, как смирение превращается в угодничество перед сильными, как ожидание сильного кесаря открывает дорогу антихристову духу. Эти предостережения, написанные в конце тридцатых годов, читаются сегодня с пугающей актуальностью. Важна и его антиутопическая трезвость: в статье о достоинстве христианства он ясно отвергает мечту о Царстве Божьем на земле без креста, признаёт реальность первородного греха и демонического противления, видит Церковь как общину спасающихся грешников и обличает фарисейский максимализм. Великолепна полемика с Горьким и с позитивизмом: Бердяев убедительно показывает, что материализм, сводящий человека к рефлексу среды, разрушает саму основу ответственности. Наконец, нельзя не отметить литературный дар автора, его способность в одной фразе схватить целую историческую эпоху, а также интеллектуальную честность, с которой он обличает не только чужие, но и родные ему традиции, включая славянофилов и Достоевского.

Однако евангельский читатель, верный авторитету Писания, не может не высказать и серьёзных возражений. Самое существенное из них касается отношения Бердяева к библейскому откровению. В статье о достоинстве христианства он прямо утверждает, что «гнев, ярость, ревность, месть, которые проявляет Бог Ягве в Библии, не являются свойствами Бога», а есть лишь преломление божественного образа в сознании еврейского народа, которому, по его словам, был свойствен гнев и мстительность. Там же он пишет, что даже апостолы искажали христианство, внося в него ограниченность своего еврейского миросозерцания. Подобные утверждения, при всей их апологетической мотивации, подрывают учение о богодухновенности Писания и единстве Заветов. Тот же Бог, Который является милосердным и долготерпеливым, «не оставляет без наказания» (Исх. 34:6–7); о «гневе Агнца» говорит не ветхозаветный пророк, а Откровение (Откр. 6:16); апостол Павел, на которого Бердяев охотно ссылается, свидетельствует о гневе Божьем, открывающемся с неба на всякое нечестие (Рим. 1:18). Отделять в Библии подлинного Бога от проекций народного сознания значит ставить собственное нравственное чувство судьёй над Словом, а это уже не православная и не евангельская, а скорее маркионитская логика, от которой Церковь отреклась ещё во II веке. К этому примыкает уничижительное употребление понятия «юдаизм» в заглавной статье, где всякое религиозно-национальное самомнение названо иудейской порчей христианства, а возвращение к Ветхому Завету представлено как регресс. Для читателя, исповедующего премилленаристскую надежду и верящего, что дары и призвание Божие непреложны (Рим. 11:29), такая схема неприемлема: избрание Израиля не было лишь этапом, который преодолела Церковь, и библейские обетования этому народу сохраняют силу. Справедливости ради надо сказать, что поздний Бердяев открыто обличал антисемитизм, и в той же книге с сочувствием упоминает Маритена и Пия XI за борьбу с ним, но богословская схема, противопоставляющая ветхозаветное и новозаветное как низшее и высшее, остаётся в тексте без коррекции.

Второе возражение касается учения о спасении. Противопоставление онтологического преображения и юридического оправдания, на котором строится статья «Истина православия», ложно в самой своей постановке. Новый Завет не знает спасения без оправдания: Бог оправдывает нечестивого верою во Христа, Которого предложил в жертву умилостивления, дабы быть праведным и оправдывающим (Рим. 3:24–26), Того, Кто не знал греха, Он сделал для нас жертвою за грех (2 Кор. 5:21). Судебный язык Писания не выдумка латинской схоластики, а апостольское свидетельство, и именно он даёт прочное основание для обновления и освящения, о которых справедливо говорит Бердяев. Отказ от него делает крест лишь путём человека к воскресению, а не совершённым делом Искупителя. Показательно, что в разборе Толстого автор сам упрекает его за то, что Христос перестал быть для него Искупителем, но не замечает, что собственное отрицание судебного измерения искупления ведёт в ту же сторону. Евангельский христианин арминианского склада найдёт у Бердяева созвучную ему критику учения о безусловном предопределении и о праведниках, услаждающихся муками грешников, однако не сможет принять апокатастасис. Утверждение, будто большая часть восточных отцов от Климента до Максима Исповедника была сторонниками всеобщего спасения, является явным историческим преувеличением: учение это связано прежде всего с Оригеном и отчасти с Григорием Нисским, а его оригенистская форма была осуждена в эпоху Пятого Вселенского собора. В самом сборнике вечные муки прямо не отрицаются, но стремление ко всеобщему спасению представлено как глубинная черта истинного православия, и это расходится с ясным словом Господа о вечном наказании и вечной жизни (Мф. 25:46).

Третье возражение связано с эсхатологией. Бердяев справедливо упрекает Запад в забвении тайны второго пришествия и сам с сочувствием говорит об ожидании Христа и грядущего воскресения. Но его призыв к пророческой России перейти от ожидания к созиданию выражает характерную для автора эсхатологию творчества, в которой конец истории подготавливается творческим дерзновением человека и народов, а ожидание нового излияния Духа и явления Нового Иерусалима мыслится как плод религиозной новизны внутри истории. Из других трудов Бердяева известно, что эта линия восходит к его концепции «нового религиозного сознания» и к учению об откровении человека в творчестве, развитому в «Смысле творчества»; известны и его бёмеанские мотивы безосновной, «меонической» свободы, предшествующей бытию. В настоящем сборнике эти метафизические идеи не излагаются, и их не следует ему приписывать, однако отголоски «нового религиозного сознания» в ожидании новых откровений Духа и в формуле о том, что русская культура может быть лишь выходом за грани культуры, слышны отчётливо. Библейская надежда иного рода: Царство приходит не как вершина человеческого творчества, а как личное, видимое и славное пришествие Господа, Который Сам упразднит царства мира сего (Дан. 2:44; Откр. 19–20). Любопытно, что в статье о достоинстве христианства Бердяев гораздо ближе к этому библейскому реализму, когда напоминает о сомнении Христа в том, найдёт ли Он веру на земле, и об оскудении любви. Эти два голоса в книге так и не примирены.

Наконец, нельзя пройти мимо и мессианско-национальной схемы военных статей. При всей критике национализма Бердяев 1915 года охотно рассуждает о славянской и германской расе, о славянстве как расе будущего, о мировом призвании России, в которое, по его собственному признанию, можно только верить, а доказать нельзя. Схема мужественного и женственного начал, превращённая в универсальный ключ к истории, носит произвольный характер и порой прямо оскорбительна, как в замечании об отсутствии исторического сознания у женщин. Писание не знает избранничества народов, сменяющих друг друга в мировой миссии; Новый Завет говорит о Церкви из всех племён и языков (Откр. 7:9) и об особом месте Израиля в замысле Божьем, но не о мессианстве России, Германии или Франции. Поразительно, что в поздней статье сам Бердяев выносит своему раннему пафосу почти беспощадный приговор, называя национализм ересью жизни, и эта эволюция, к сожалению, никак не обозначена составителями. Не хватает и того, что можно назвать экклезиологической трезвостью: восхваляя православие как Церковь предания, автор сводит протестантизм к индивидуализму и не видит в нём того, что сам же требует от православной реформы, а именно верховенства совести, плененной Словом Божьим. Его собственная реформа мыслится как дело творческих христиан всех исповеданий, но критерий этой творческой подлинности остаётся неопределённым, ибо Писание как норма веры в его построениях почти не присутствует.

И всё же, несмотря на эти серьёзные оговорки, «Душа России» остаётся книгой, которую стоит прочитать вдумчиво и с карандашом в руках. Она честно показывает, как легко христианская вера может быть подменена религией земли, крови и государства, и как трудно сохранить верность Христу, Который не принадлежит ни одному народу. Она даёт яркие образцы апологетической мысли, защищающей Евангелие от тех, кто судит о нём по худшим из христиан, и напоминает, что о христианстве нужно судить по апостолам и мученикам, а не по полуязыческой массе. Для участников нашего клуба эта книга может стать поводом к важному разговору о том, насколько наши собственные общины свободны от этнического и бытового христианства, о котором с такой горечью писал Бердяев, и насколько твёрдо наша надежда основана не на мессианстве народов и не на творческих усилиях человечества, а на обетовании Господа, Который сказал: се, гряду скоро.

Оцените публикацию:
—/5 (0)

Комментарии

Пока нет комментариев. Будьте первым!