Книга Николая Александровича Бердяева «Экзистенциальная диалектика божественного и человеческого» принадлежит к последнему, итоговому периоду творчества русского философа и потому читается почти как духовное завещание. Основной текст помечен автором как написанный в Париже и Кламаре в 1944–1945 годах, а в одном из примечаний Бердяев сообщает, что закончил книгу в те дни, когда была изобретена атомная бомба. Это обстоятельство важнее, чем может показаться: книга создавалась в оккупированной Франции, в атмосфере мировой катастрофы, тоталитарных режимов, массовых убийств, и одновременно в атмосфере личного горя, поскольку посвящена памяти Лидии Бердяевой, жены и многолетней спутницы философа, скончавшейся в 1945 году. Сам Бердяев к этому времени прошёл путь от марксизма к христианской философии свободы, пережил высылку из Советской России в 1922 году и четверть века эмиграции, став едва ли не самым известным на Западе русским мыслителем. Книга увидела свет уже посмертно, в 1952 году в парижском издательстве YMCA-Press; на сайте клуба она представлена по изданию АСТ и «Хранитель» 2006 года. Уже в предисловии автор предупреждает читателя о характере своего труда: «Книга эта не догматическая, совсем не теологическая, хотя я хотел бы иметь право сказать, что она верующая». В этой фразе заключён ключ ко всему последующему тексту: перед нами не богословская система и не апологетика, а исповедальная религиозная философия, которая сознательно ставит себя вне церковной догматики и вместе с тем претендует говорить о самых последних вопросах веры.
Главная проблема, которую ставит перед собой Бердяев, обозначена уже в названии. Отношение Бога и человека он рассматривает не как статическую иерархию Творца и твари, а как живую драму двух свободных начал, которую он называет богочеловечностью, сознательно предпочитая это слово соловьёвскому термину «богочеловечество». С его точки зрения, вся история христианской мысли колеблется между двумя срывами: либо божественное поглощает человеческое, и тогда человек превращается в ничто перед всемогуществом Бога, либо человеческое поглощает божественное, и тогда человек становится сам себе богом и в конце концов теряет и Бога, и себя. Кризис христианства середины XX века Бердяев объясняет тем, что ни историческая Церковь, ни секулярный гуманизм не удержали тайну двух природ, соединённых без смешения и без разделения. Метод автора он сам называет не логической, а жизненной, экзистенциальной диалектикой. Философ отвергает феноменологию Гуссерля и онтологию Хайдеггера как формы объективации, закрывающие тайну жизни, и признаёт единственно верным путём экспрессионизм в философии, то есть выражение пережитого духовного опыта, в котором индивидуальная судьба раскрывает судьбу мира. Ключевым понятием всей книги становится объективация: отчуждение духа, выбрасывание его вовне, превращение живого существа в предмет, а свободного события в закон и учреждение. Через эту призму Бердяев перечитывает учение о Промысле, об откровении, об искуплении, о грехе, об аде, о Церкви и о конце истории. Стиль книги афористичен, полемичен и повторяющ: одни и те же мысли возвращаются в каждой главе, сам автор постоянно подчёркивает, что здесь всё стоит на острие, что истина легко переходит в заблуждение, а заблуждение может обнаружить истину.
Первая глава иронически названа неблагочестивым размышлением, и в ней Бердяев формулирует свой диагноз. Существуют два кризиса, кризис внехристианского мира и кризис внутри самого христианства, и второй глубже первого. Историческое христианство, по его словам, в известном смысле кончается, и возрождения можно ждать лишь от религии Святого Духа, которая станет исполнением христианства, а сама наша эпоха похожа на мучительный антракт. Мир переживает богооставленность, и христиане должны многому научиться у атеизма, ибо страдающий атеизм есть восстание против ложной, рабской идеи Бога во имя более высокой. Бердяев различает атеиста страдающего и атеиста злобного и считает первого формой религиозного опыта, очищающего понятие о Боге от социоморфизма, то есть от перенесения на Бога категорий господства, власти, суда и наказания. Отсюда его решительная критика юридического понимания христианства и искупления, учения об удовлетворении оскорблённой справедливости, кальвинистского предопределения и самого разделения человечества на избранных и осуждённых. Столь же решительно философ пересматривает учение о Промысле: Бог не управляет падшим миром так, как монарх управляет государством, присутствие Бога невозможно найти в чуме и холере, в убийствах и насилии, а в нашем мире действуют ещё рок, необходимость и случай. Промысл открывается лишь в тайне индивидуальной судьбы, но не в совокупности мировых событий. Положительный центр этого размышления выражен в формуле, которая затем пронизывает всю книгу: «Бог с человеком и миром есть большее, чем Бог без человека и мира». Бог, по Бердяеву, нуждается в человеке, тоскует по ответной любви, и учение о Боге, сотворившем мир лишь для собственной славы, должно быть оставлено как рабье.
Вторая половина первой главы посвящена тому, что автор называет критикой откровения, аналогичной кантовской критике разума. Откровение двучленно, богочеловечно: есть Тот, Кто открывается, и тот, кому открывается, и потому откровение всегда окрашено уровнем человеческого сознания, его антропоморфизмом и социоморфизмом. Откровение не падает извне на человеческую голову и не есть сообщение о предметной реальности, оно есть событие Духа в субъекте, а интеллектуалистическая догматика представляет собой объективацию этого события и приспособление его к среднему сознанию. Бердяев идёт дальше и утверждает, что понятие исторического откровения противоречиво и порождено религиозным материализмом, а Библия и Евангелие несут на себе печать ограниченности языка и понятий древнего Израиля, сквозь которую лишь прорывается вечный свет. Отсюда его вывод, что не может быть авторитета исторического и что возражать против возможности нового, продолжающегося откровения можно только при статическом взгляде на человека. Глава завершается темой мессианизма: первохристианство жило эсхатологическим ожиданием, но вместо Царства Божьего в истории образовалась Церковь, приспособившаяся к царству Кесаря, а профетический дух угас в сакраментально-священническом окостенении.
Вторая глава представляет собой обширный очерк германской мысли как драмы в трёх актах, разыгранной на тему божественного и человеческого. Первый акт составляют Майстер Экхарт с его учением о безличном Божестве, предшествующем Богу Творцу, и Лютер с трактатом о рабстве воли, у которых божественное поглощает человеческое; к этой же линии Бердяев относит Карла Барта и Кальвина, парадоксально называя их скрытыми монистами, поскольку для них Бог есть всё, а человек ничто. Второй акт образует германский идеализм, вдохновлённый Якобом Бёме: у Фихте и Гегеля познаёт уже не человеческий, а божественный разум, и сам Бог становится в мировом процессе, приходя к самосознанию в человеке. Третий акт открывает Фейербах, для которого тайна теологии есть антропология; за ним следуют Штирнер и Маркс, у которых человек поглощается то Единственным, то социальным коллективом, и наконец Ницше, которому Бердяев посвящает самые проникновенные страницы. Ницше, по его мысли, был человеком, раненным Христом, он поставил проблему творчества и страдания, но, желая, чтобы ничтожный человек сотворил сверхчеловека, пришёл к исчезновению и Бога, и человека. Хайдеггер замыкает эту линию как философ предельной богооставленности. Вторая часть главы посвящена диалектике Троичности, и здесь мысль Бердяева становится наиболее смелой: предвечная Человечность есть второй лик Божества, человеческая и космическая общность в свободе и любви есть разрешение Троичности, то, что экзотерически называют миротворением, есть внутренняя жизнь Божества, а в осуждённом церковью савеллианстве, понимавшем Троицу как модусы откровения и эпохи, была своя истина. Бердяев различает непостижимое Божество и Бога, обращённого к миру, призывает к экзистенциальному гностицизму и признаёт, что христианская мысль должна оперировать мифами, главный из которых есть миф о богочеловечестве.
Третья глава о развитии и новизне продолжает эту линию на уровне философии природы и истории. Бердяев признаёт факт развития, но отвергает натуралистический эволюционизм Дарвина, Спенсера и Геккеля как консервативную и детерминистскую теорию, не знающую внутреннего источника изменений. Законы природы он называет лишь привычками действия сил, которые может изменить вторжение новых духовных энергий. Гегелевская диалектика глубже эволюционизма, но и она остаётся логическим детерминизмом, тогда как подлинная новизна рождается только из свободы, невыводимой из бытия. Творческое развитие мира автор называет восьмым днём творения: Бог ждёт от человека дел свободы и творческой новизны. Этот принцип Бердяев прилагает и к истории христианства. Вслед за Ньюманом и Соловьёвым он признаёт развитие догматов, но упрекает их в недостаточной радикальности; модернизм он предпочитает называть пневматизмом и видит в нём подготовку к завершительному откровению Духа. Современный человек, утверждает философ, прошёл через Руссо и романтиков, Достоевского, Кьеркегора и Ницше, через фрейдизм, марксизм и тоталитаризм, и на его вопросы не отвечают старые катехизисы и святоотеческая антропология. Вместе с тем Бердяев трезво отказывается от веры в прогресс: новизна не означает улучшения, нравственный регресс так же реален, как и прогресс, а бесконечное развитие упирается не в бесконечность, а в конец, и потому всякое углублённое понимание развития ведёт к эсхатологии.
Следующие главы спускаются, по выражению самого автора, от того, что наверху, к тому, что внизу. Глава о страхе различает животный страх и тот экзистенциальный ужас, который Кьеркегор и Хайдеггер называли Angst, и связывает последний с богооставленностью, то есть с отделённостью человека от Бога. Страх правит миром, власть пользуется страхом, общество построено на страхе и потому на лжи, а историческое христианство, по мысли Бердяева, приспособилось к страху и кристаллизовало его в доктрину, перенеся на Бога эмоции, вызванные низшими силами, страх дьявола и страх ада. Освобождение от страха философ называет главной духовной задачей человека и напоминает, что совершенная любовь изгоняет страх. Глава о страдании начинается с афоризма о том, что формула «я страдаю, значит, я существую» вернее декартовского cogito. Источник страдания Бердяев видит в несоответствии бесконечной природы человека конечным условиям его существования, в столкновении личности с чуждым миром объектов и с чуждым в себе самом. Он резко возражает против мнения, будто страдание пропорционально вине, напоминает, что Бог оправдал Иова, а не его утешителей, и с гневом перечисляет примеры садистского извращения христианства в инквизиции и истязаниях еретиков. Христианство, в отличие от буддизма и стоицизма, принимает крест, превращая тёмное страдание в просветлённое. Социальные причины страданий должны быть устранены, и автор не скрывает симпатии к социалистическим преобразованиям, но марксизм он называет духовной утопией, ибо никакое общество не уничтожит трагедию смерти, любви и одиночества. Окончательно победить страдание может лишь Бог, ставший человеком; однако и искупление Бердяев отказывается понимать как выкуп, данный Богу для угашения Его гнева, видя в нём просветление и преображение.
Глава о зле развивает эти мысли в сторону теодицеи. Бердяев отвергает традиционное решение Августина и Лейбница, согласно которому зло существует лишь в частях, а целое благо, поскольку такое решение приносит личность в жертву гармонии целого и подчиняет этику эстетике. Дьявола он определяет как экзистенциальную реальность духовного опыта, а не как предметную реальность, и предупреждает о духовном терроре, который создавала церковная демонология. Особенно глубоки страницы о моральной диалектике борьбы со злом: борющийся со злом легко заражается злом, отношение к врагу становится главной нравственной проблемой эпохи, а потребность в козле отпущения порождает ненависть к евреям, еретикам, масонам, буржуазии или большевикам. Грех, по Бердяеву, есть раздвоенность и разобщённость, а не непослушание и не формальное нарушение воли Божией, и потому он объявляет идею вечного ада нелепой и злой, увековечивающей зло. Объяснение зла свободой требует, по его мнению, признания несотворённой, добытийственной, меонической свободы, коренящейся в том, что Бёме называл Ungrund, бездной, предшествующей бытию. Зло становится путём и испытанием, диалектическим моментом, через который человек идёт к свету, и потому нужно не истребление злых, а их просветление. Завершается глава мыслью о том, что проблема зла есть прежде всего проблема смерти, а победа над злом есть воскресение; германский дух, по Бердяеву, знал глубину, но не знал сил воскрешающих, которые явлены в русском духе и в мысли Николая Фёдорова.
Глава о войне показывает Бердяева как трезвого политического мыслителя. Война есть основное явление нашего эона, крайняя форма господства коллектива над личностью, и с развитием техники она становится тоталитарной, а с появлением атомного оружия перерождается в нечто, для чего ещё нет имени. Однако абстрактный пацифизм Бердяев отвергает: защитительная и освободительная война может быть не только оправданной, но и священной. Льва Толстого он называет единственным последовательным пацифистом и великим пробудителем совести, но упрекает его в монизме и в равнодушии к судьбе жертвы насилия. Особенно запоминаются мысли о том, что нет большего испытания, чем испытание победы, ибо гонимые христиане, победив, сами стали гонителями, и о том, что воевать можно только с объектом, а не с субъектом. Глава о человечности утверждает, что подлинная человечность есть богоподобие: человечен не человек, а Бог, и именно Бог требует от человека свободы и человечности, тогда как сам человек легко мирится с рабством. Здесь звучит одна из самых характерных формул книги: «Отношения между Богом и человеком не судебные, а драматические». Бердяев выделяет три стадии христианской истории, бесчеловечность в христианстве, человечность вне христианства и новую христианскую человечность, критикует руссоистский оптимизм, обернувшийся якобинским террором, расизм как крайний антиперсонализм, моральный максимализм катаров, пуритан и фанатических коммунистов, и утверждает, что оригинальность христианства заключается в любви к грешникам. Истинный аристократизм он понимает как аристократизм нисхождения, жертвы и сознания собственной вины.
Глава о духовности определяет дух не как субстанцию, а как свободу и смысл, прорывающиеся в природный и исторический мир. Объективная духовность для Бердяева есть бессмысленное словосочетание: объективированный дух охлаждён, приспособлен к обыденности, и именно таков, по его словам, недуховный характер официальной церковной духовности. Христианская духовность отличается от индийской, неоплатонической и строго аскетической тем, что она не только восходит, но и нисходит, она горяча, а не бесстрастна, и не отворачивается от множественного мира, поскольку любовь к ближнему есть любовь к этому миру. Эта глава содержит и одну из самых сильных апологетических мыслей книги, направленную против Фейербаха: «Существование Бога есть существование моей независимости от мира, от общества, от государства». Если нет Бога, человек становится рабом мира; не бедным, а безмерно богатым делает человека бытие Божие. Рядом с мистической духовностью Бердяев ставит профетическую, обращённую к судьбам народов, и заканчивает главу ожиданием новой духовности, нового излияния Святого Духа, которое не может быть пассивным, но требует творческой активности человека. Глава о красоте возводит красоту в ранг метафизической категории и конечной цели мировой жизни: Царство Божье можно мыслить лишь как царство красоты, а всякая красота в мире есть либо воспоминание о рае, либо пророчество о преображённом мире. Различая красоту и обманную красивость и осуждая эстетство Леонтьева, автор видит в кризисе искусства XX века симптом распада форм космоса, души и общества, вновь подводящий к эсхатологии.
Глава о бессмертии начинается с обзора религиозных и философских учений о посмертной судьбе человека, от египетских представлений о двойнике Ка до орфизма, Платона и Льва Толстого, и приходит к выводу, что только христианское учение о воскресении целостного человека действительно отвечает на вопрос о смерти, поскольку трагична смерть лишь личности, а не рода. Здесь же находятся самые личные и неожиданные страницы книги, где философ, вспоминая смерть любимого кота, признаётся, что не может мыслить Царства Божьего без него, и требует бессмертия для животных и даже для любимого дерева. Бердяев обличает кошмары христианской личной эсхатологии, которые, по его словам, носят печать мстительного воображения, и возводит идею ада к книге Еноха и к орфизму. Ад он определяет как дурную бесконечность, невозможность выйти из времени в вечность, а вечный ад, по его убеждению, означал бы окончательное поражение Бога. Кульминацией становится утверждение всеобщего спасения: «Если хоть одно существо, обладающее экзистенциальным центром, не будет воскрешено для вечной жизни, то мир не удался и теодицея невозможна». К этому добавляется допущение, что многопланное перевоплощение, то есть продолжение пути личности в иных мирах, вполне совместимо с идеей личности, а воскресение плоти понимается как воскресение духовного тела, формы, а не материи. Бессмертие, заключает автор, есть дело богочеловеческое, совершающееся одновременно свободой и благодатью.
Последние три главы раскрывают эсхатологическое ядро книги. В главе о мессианизме и истории Бердяев утверждает, что сама категория исторического порождена мессианским ожиданием, что философия истории возможна лишь как профетическая и что история имеет смысл только при условии, что она кончится. Секулярные философии истории Гегеля, Конта и Маркса он разоблачает как секуляризованный хилиазм, а идею прогресса как антиперсоналистическую, поскольку она превращает прошлые поколения в средство для счастья будущих. Чрезвычайно важна для нашего читателя его полемика с Августином: отождествление Церкви с Царством Божьим, по Бердяеву, погасило профетизм, о втором пришествии Христа предпочитают не говорить, Апокалипсис замалчивают, а между тем мы молимся «Да приидет Царствие Твое», и значит, Царство ещё не пришло. Глава о религии Духа, названная в противовес первой благочестивым размышлением, открывается тезисом: «Самое большое заблуждение исторического христианства связано с ограничивающим и мертвящим сознанием, что откровение закончено и ждать больше нечего, что здание Церкви достроено и покрыто крышей». Новое откровение должно стать не новой религией, а завершением христианства, откровением не только Бога человеку, но и человека Богу; в нём не будет авторитета и возмездия, исчезнет кошмар вечного ада, а человеческая свобода, по дерзкой формуле автора, будет творить Бога. Предшественниками этой эпохи названы Ориген и Григорий Нисский, Франциск Ассизский и Иоахим Флорский, Бёме, Серафим Саровский, Достоевский, Соловьёв, Фёдоров, польский мессианист Чешковский, а также богоборцы вроде Ницше. Апокалипсис, настаивает Бердяев, не есть фатум, положительный конец зависит и от человека, а тысячелетнее царство символизирует положительный результат мирового процесса, который историческая Церковь замалчивала. Завершающая глава о конце вещей и новом эоне говорит не о конце во времени, а о конце самого времени, понимаемом как преодоление объективации; Бердяев противопоставляет пассивной эсхатологии, образцом которой для него служит соловьёвская повесть об Антихристе, активную и творческую эсхатологию, утверждает, что нельзя спасаться индивидуально, и предлагает заменить саму идею спасения, будто бы рождённую подавленностью человека и судебным пониманием христианства, идеей творческого преображения мира.
Кому может быть полезен этот труд? Прежде всего студентам богословия и философии, а также преподавателям, которым необходимо понять русскую религиозную философию XX века и её место в европейской мысли. Книга представляет собой своего рода сжатую энциклопедию зрелого Бердяева: в ней в концентрированном виде собраны его персонализм, учение о свободе, критика объективации, эсхатологизм, и она даёт прекрасный обзор того, как русский мыслитель читал Экхарта, Лютера, Бёме, Гегеля, Фейербаха, Маркса, Ницше, Кьеркегора и Хайдеггера. Историкам мысли она покажет связь русской эмиграции с иоахимитской традицией и немецкой мистикой. Пасторам и проповедникам, которые трудятся среди русскоязычной интеллигенции, книга поможет понять, каким видит христианство образованный человек, воспитанный на Достоевском и Ницше, почему его отталкивают жестокие и юридические карикатуры на Евангелие и какие вопросы о страхе, страдании, зле, войне и смерти он задаёт. Для пастырского служения особенно ценны главы о страхе, страдании и войне, где много трезвых и глубоких наблюдений о человеческой душе. Вместе с тем мирянам, ищущим интеллектуальных ответов, но не имеющим твёрдой богословской подготовки, эту книгу стоит читать осторожно и, лучше всего, в кругу наставника или в обсуждении клуба, поскольку блестящая риторика Бердяева легко увлекает, а многие его утверждения, как будет показано ниже, расходятся с библейским учением по самым основным вопросам.
Сильные стороны книги очевидны и заслуживают высокой оценки. Прежде всего это последовательный христианский персонализм: Бердяев с редкой силой утверждает, что живое конкретное существо выше отвлечённой идеи добра, общего блага, нации, класса или прогресса, и эта мысль, выношенная в годы торжества нацизма и сталинизма, остаётся одним из самых убедительных христианских ответов на тоталитарный соблазн. Его анализ объективации, то есть превращения человека в вещь, а врага в объект, которого можно уничтожить, проницателен и сегодня. Глубоки и страницы о том, как гуманизм, отвергший Бога, неизбежно переходит в антигуманизм, растворяя человека в Единственном Штирнера, в коллективе Маркса или в сверхчеловеке Ницше; для апологетики среди людей, выросших на марксизме, эта диалектика может оказаться очень ценной. Евангельскому читателю близка и его настойчивая защита свободы совести, его отвращение к инквизиции, к принуждению в делах веры, к срастанию Церкви с государственной властью, к обоготворению вождей и полководцев. Пастырски точны его наблюдения о том, что страдание не всегда есть наказание за личный грех, что утешители Иова были неправы, что религия, основанная на запугивании, порождает ложь и жестокость, что смирение есть преодоление эгоцентризма, а не рабская покорность злу, что победа испытывает человека сильнее, чем гонение. Арминианский читатель может согласиться с Бердяевым и в его протесте против учения о безусловном осуждении части человечества, ибо и для нас Бог желает, чтобы все люди спаслись и достигли познания истины.
Особо следует отметить то, что для премилленаристского читателя Бердяев неожиданно оказывается союзником в важном споре. Он резко критикует августиновское отождествление исторической Церкви с Царством Божьим, видит в нём источник угасания пророческого духа и обмирщения Церкви, упрекает и католичество, и православие в замалчивании Апокалипсиса и учения о тысячелетнем царстве, настаивает на том, что Церковь есть путь, а не само явление Царства, и что христианство по своей сути обращено к грядущему. Его мысль о том, что история имеет смысл лишь при условии своего завершения и что этот смысл трансцендентен, а не имманентен, прямо созвучна библейскому взгляду на историю как движение к пришествию Господа. Ценна и его критика секулярных утопий как подмены библейской надежды. Наконец, книга написана с подлинной искренностью и болью, и даже несогласие с автором заставляет всерьёз думать.
Однако именно потому, что Бердяев говорит о последних вопросах веры, его труд требует внимательной богословской оценки, и здесь критические замечания с евангельской позиции оказываются весьма серьёзными. Первое и, возможно, главное из них касается авторитета Писания. Бердяев открыто ставит свою свободу выше откровения и предлагает свободную критику откровения, понимает откровение как событие Духа в субъекте, а не как слово Божие, данное в истории, считает Библию смешением вечного света с искажениями ограниченного сознания древнего Израиля и прямо заявляет, что не может быть авторитета исторического. Для евангельского христианина, исповедующего богодухновенность всего Писания, такая позиция означает утрату объективного критерия истины: если откровение всегда окрашено субъектом и всегда подлежит дальнейшему восполнению, то в качестве меры остаётся лишь духовный опыт самого философа, которому, как он простодушно признаётся в одном из примечаний, некоторые истины однажды открылись во сне. Утверждение о противоречивости исторического откровения особенно опасно, поскольку апостол Павел связывает саму действительность веры с историческим фактом воскресения Христа (1 Кор 15:14–17), а послание к Евреям говорит о Боге, в последние дни сказавшем нам в Сыне (Евр 1:1–2). Бердяев не замечает, что его собственный протест против произвола и жестокости в религии нуждается в той самой норме, которую он отвергает: без авторитетного слова Божия различение очищенного и искажённого откровения становится делом вкуса и темперамента.
Вторая группа возражений относится к учению о Боге. Бердяевская несотворённая, меоническая свобода, предшествующая бытию и восходящая к бёмеанскому Ungrund, вводит в основание мира начало, не подвластное Творцу, и тем самым колеблет библейское учение о творении из ничего и о суверенитете Бога. Сам автор говорит о бессилии Бога как Творящей Силы, называет Бога сверхбытийственным небытием, утверждает, что Бог, открывающийся миру, не есть Абсолютное, что миротворение есть внутренняя жизнь Божества, что предвечная Человечность есть второй лик Троицы, а в савеллианстве была истина. Все эти положения, при всей их поэтической выразительности, несут на себе явную печать гностической и теософской традиции, к которой Бердяев открыто себя относит, призывая к экзистенциальному гностицизму и к мифотворчеству. Христологически настораживает и его замечание о том, что в земной жизни Иисуса рука Божия налагалась на избранника и лишь в воскресении Он окончательно поднимается на бесконечную высоту, что звучит почти адопционистски и плохо согласуется с ясным свидетельством Пролога Иоанна и гимна послания к Филиппийцам о предвечном Слове, Которое было Богом. Формула о том, что человеческая свобода творит Бога, даже с оговоркой о богочеловеческом характере этого творчества, переходит ту границу между Творцом и творением, которую сам Бердяев так настойчиво защищает от монизма.
Третья группа возражений касается сотериологии. Бердяев справедливо отвергает садистские карикатуры на искупление в духе Жозефа де Местра, будто бы мучение невинного приятно Божеству, но вместе с ними он отбрасывает и само библейское учение о заместительной жертве Христа, называя понятие искупляющей крови унизительным для Бога и человека. Между тем Писание прямо говорит о Христе, Которого Бог предложил в жертву умилостивления в Его крови для показания правды Своей (Рим 3:25–26), о Том, Кто не знал греха, но был сделан за нас жертвой за грех (2 Кор 5:21), о Рабе Господнем, на Которого возложены беззакония всех нас (Ис 53). Евангельская вера никогда не утверждала, что Бог наслаждается страданием; она исповедует, что святая любовь Бога Сама понесла суд над грехом, и именно в этом показана любовь Божия к нам (Рим 5:8). Сочувственное принятие Бердяевым фёдоровской мысли о том, что главное в христианстве не оправдание, а стяжание бессмертия, и его предложение заменить идею спасения идеей творческого преображения отменяют центральную весть Реформации и всего Нового Завета об оправдании грешника верой. Понимание греха лишь как раздвоенности и ущербности, а не как непослушания святому Богу, также расходится с библейским учением, для которого грех есть прежде всего беззаконие (1 Ин 3:4).
Четвёртое возражение относится к учению о вечной участи. Бердяев не просто сомневается в вечности ада, он объявляет её нелепой и злой, утверждает, что любовь не может не желать всеобщего спасения и что при погибели хотя бы одного существа мир не удался, и даже допускает многопланное перевоплощение. Евангельский читатель понимает нравственный пафос этого протеста против мстительного воображения средневековья, но должен признать, что учение о вечном суде исходит не из орфизма и не из книги Еноха, а из уст Самого Господа Иисуса, Который говорит о вечном мучении и вечной жизни в одной и той же фразе (Мф 25:46), и что Писание ясно учит: человекам положено однажды умереть, а потом суд (Евр 9:27). Характерно, что, отвергая вечный ад, Бердяев отзывается о Книге Откровения как о наследнице мстительного Апокалипсиса Еноха, тем самым ставя под сомнение каноническое достоинство последней книги Библии. Протест против безусловного предопределения не требует отказа от реальности суда: арминианская традиция утверждает и всеобщность Божьей любви, и ответственность свободного человека, который может отвергнуть благодать.
Пятое и шестое возражения связаны с самой сердцевиной книги, с её учением о религии Духа и об эсхатологии. Идея третьего откровения, эпохи Святого Духа, приходящей на смену историческому христианству, восходит к Иоахиму Флорскому и к тому, что в русской мысли начала века называли новым религиозным сознанием. С евангельской точки зрения она основана на недоразумении: эпоха Духа уже наступила в день Пятидесятницы, когда, по слову Петра, исполнилось пророчество Иоиля о последних днях (Деян 2:16–17), а Дух, по обетованию Христа, не приносит нового откровения сверх Христова, но от Христова берёт и возвещает, прославляя Сына (Ин 16:13–14). Вера однажды предана святым (Иуд 3), и ожидание вечного Евангелия, в котором не будет авторитета, неизбежно превращается в ожидание религии, творимой человеком. Наконец, при всём сочувствии к бердяевской критике Августина, премилленаристский читатель не может принять его активную эсхатологию. Тысячелетнее царство у Бердяева есть лишь символ положительного результата мирового процесса, положительный конец зависит от творческой активности человечества, второе пришествие должно подготавливаться всем человечеством, а терпеливое ожидание, выраженное в соловьёвской повести об Антихристе, он называет упадочной настроенностью. Библейская надежда иная: Тот же Иисус, вознёсшийся на небо, придёт так же, как ушёл (Деян 1:11); Церковь ожидает блаженного упования и явления славы Его (Тит 2:13), будучи восхищена навстречу Господу (1 Фес 4:16–17) прежде дней великой скорби, а Царство устанавливается не человеческим творчеством, а камнем, оторванным от горы без содействия рук (Дан 2:34–45), то есть личным пришествием Христа, после которого наступает подлинное, а не символическое тысячелетнее царство (Отк 20). Замечание Бердяева о том, что ожидания первохристиан не оправдались и Христос не пришёл вторично, получает ответ в Писании: у Господа один день как тысяча лет, и Он не медлит, но долготерпит, не желая, чтобы кто погиб (2 Пет 3:8–9). Добавим, что противопоставление русской и германской мессианских идей сегодня читается как иллюзия, показывающая, как легко профетизм, оторванный от Писания, становится национальной мифологией.
Итоговая оценка книги поэтому неизбежно двойственна, как двойственна, по Бердяеву, и сама диалектика божественного и человеческого. Перед нами яркое, честное и выстраданное свидетельство одного из крупнейших христианских мыслителей XX века, книга, полная глубоких прозрений о свободе, личности, страхе, страдании, войне и о неправде тех форм христианства, которые служили власти и страху. Её стоит читать всякому, кто хочет понять духовные искания русской интеллигенции и вести с ней серьёзный разговор о Евангелии. Но читать её следует с открытой Библией в руках, помня, что сам автор честно предупредил: книга эта не догматическая и не теологическая. Там, где Бердяев защищает человека от идолов государства, расы, класса и прогресса, он говорит как пророк, обличающий своё время; там, где он поставляет собственный духовный опыт выше написанного слова Божия, заменяет искупительную жертву Христа творческим преображением и ожидает нового откровения вместо грядущего Господа, его мысль уходит в сторону от той веры, которую мы призваны хранить. И всё же спор с Бердяевым плодотворен: он помогает глубже понять, почему библейское учение о суде и благодати, о Писании и Духе, о Церкви и Царстве не унижает человека, а даёт ему подлинную свободу и твёрдую надежду.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!