Бердяев, Лосский - Русский народ - Богоносец или хам

Книга, вышедшая в 2014 году в московском издательстве «Алгоритм» под нарочито резким заглавием «Русский народ. Богоносец или хам?», не является произведением одного автора и не была задумана ни Бердяевым, ни Лосским. Это составительский том, в котором под одной обложкой соединены четыре разновременных текста русской религиозно-философской мысли: подборка статей Николая Бердяева из сборника «Судьба России», вобравшего его публицистику времен Первой мировой войны и революционного 1917 года; главы из его же «Истоков и смысла русского коммунизма», написанных в эмиграции во второй половине 1930-х годов; извлечения из поздней книги Николая Лосского «Характер русского народа», законченной в середине 1950-х; наконец, в качестве приложения, фрагмент знаменитой статьи Дмитрия Мережковского «Грядущий хам», появившейся в разгар первой русской революции. Между самым ранним и самым поздним из этих текстов пролегает полвека, вместившие крушение империи, Гражданскую войну, большевистскую диктатуру, изгнание обоих философов на так называемом философском пароходе и Вторую мировую войну. Уже одно это обстоятельство делает книгу своеобразным документом: перед читателем не систематическое исследование, а смонтированный диалог людей, которые по-разному и в разные моменты катастрофы пытались ответить на один и тот же вопрос о том, что такое русский народ перед лицом Бога и истории и почему именно в нем вера, жажда правды и мессианское самосознание обернулись самой последовательной в мире попыткой построить царство без Бога.

Богословский нерв этого вопроса очевиден. Русская мысль XIX века унаследовала от московской идеи Третьего Рима и от славянофильства убеждение в особом религиозном призвании России, которое Достоевский выразил формулой о народе-богоносце. Революция поставила это убеждение под сомнение самым жестоким образом: народ, о святости которого писали поэты и философы, громил храмы, расстреливал священников и с удивительной легкостью принял новую, материалистическую ортодоксию. Бердяев и Лосский, каждый по-своему, пытаются удержать обе стороны этого противоречия, не отказываясь ни от веры в высокое призвание народа, ни от честного признания его падений. Метод обоих авторов при этом существенно различен. Бердяев мыслит антиномиями: он формулирует о России тезис и антитезис, одинаково, по его убеждению, истинные, и ищет их общий корень в метафизике пола, в несоединенности мужественного и женственного начал русской души. Лосский, создатель интуитивистской и персоналистической системы, рассуждает как систематик и почти как психолог-классификатор: он выделяет первичные свойства народного характера, выводит из них вторичные и объясняет пороки как оборотную сторону или извращение достоинств, щедро иллюстрируя свои положения примерами из русской литературы, мемуаров и свидетельств иностранцев. Мережковский же, завершая книгу, говорит языком пророческой публицистики, в которой интеллигенция, мещанство и Церковь становятся символическими фигурами грядущей эсхатологической драмы.

Первая часть тома открывается бердяевским размышлением о власти пространств над русской душой. Необъятная равнина, требовавшая создания и охраны огромного государства, по мысли Бердяева, истощила силы народа, приучила его к пассивности, к перекладыванию ответственности на центральную власть и на саму землю-кормилицу, которую русский человек почти смешивает с Богородицей и от которой ждет заступничества. Бердяев настаивает, что пространство здесь не только географический, но и духовный факт, своего рода география души, и что внешнее есть лишь символ внутреннего. Вывод его носит характер призыва: русский человек должен наконец овладеть своими пространствами, превратить государство из внешнего господина в собственное орудие и перестать отождествлять самобытность с отсталостью. Следующая статья развивает ту же мысль в социальном плане, предостерегая от опасности централизма, бюрократического или революционно-якобинского, и призывая к духовно-культурной децентрализации, к пробуждению той провинциальной, обывательской России, которая еще не сказала своего слова.

Центральное место в бердяевской части занимает статья о душе России, где автор развертывает свою знаменитую систему противоречий. Россия, по Бердяеву, есть одновременно самая безгосударственная и самая бюрократическая страна; самая нешовинистическая и самая националистическая, способная национализировать даже вселенскую Церковь Христову; страна безграничной свободы духа, воплощенной в типе странника, ищущего невидимого града, и страна неслыханного сервилизма, инертного быта и тяжелой плоти, где крестьяне нередко принимают христианство внешне и корыстно. Корень всех этих противоречий Бердяев усматривает в том, что мужественное, оформляющее начало всегда приходило в Россию извне, от варягов, греков, немцев, тогда как сама она оставалась женственной стихией, ожидающей жениха и принимающей вместо него то немецкого чиновника, то Маркса. Выход из этого безысходного круга он видит лишь в имманентном пробуждении мужественного, личного, светоносного сознания внутри самой русской души.

Особый интерес для христианского читателя представляет статья о том, может ли русский человек быть честным. Отталкиваясь от афоризма Константина Леонтьева, что русский человек может быть святым, но не может быть честным, Бердяев дает беспощадный анализ народной религиозности. Русское православие, по его словам, предъявляло среднему человеку прежде всего требование смирения и было исполнено огромной нравственной снисходительности: мелкие грехи снимаются свечой перед угодником, святость же признается уделом немногих и трансцендентным началом, перед которым можно лишь благоговейно склоняться и у которого следует искать заступничества. Итог этого анализа сформулирован с поразительной для православного мыслителя прямотой: «Почитание святых заслонило непосредственное богообщение». Отсюда, по Бердяеву, вечное качание русского человека между святостью и свинством, отсюда же горький вывод о том, что святая Русь имеет свой коррелятив в Руси мошеннической, и призыв к имманентной религиозности и имманентной морали, для которой божественное начало становится внутренне преображающей силой, а честь и честность обретают собственное религиозное достоинство.

Далее Бердяев обращается к равнодушию русских к идеям, к их подозрительности по отношению к свободной мысли, которую одинаково подавляли религиозный и материалистический утилитаризм. Русский человек, по его наблюдению, ищет не столько истины, сколько правды и спасения, и этой жаждой спасения одержимы равно православные, сектанты, атеисты и социалисты. Духовность народа, быть может самого духовного в мире, тонет при этом в стихийной душевности и не проходит через дисциплину духа. Статьи о русском империализме и о мессианском сознании продолжают эту линию. Бердяев требует от империи щедро дарящей, а не хищнически отнимающей политики, осуждает насильственную русификацию и бесправие евреев и проводит различение, которое для евангельского читателя, пожалуй, наиболее ценно во всей первой части: национализм утверждает естественное право народа на бытие и творчество, мессианизм же есть вселенская идея, вдохновленная царством не от мира сего, и не может притязать на внешнюю власть. Его определение достойно того, чтобы его запомнить: «Мессианизм не означает, что мы лучше других и на большее можем притязать, а означает, что мы больше должны сделать и от большего способны отречься». Завершает этот раздел очерк о русской и польской душе, в котором Бердяев сводит вековую распрю двух славянских народов к столкновению православного и католического душевных типов, признает историческую вину России перед Польшей и даже признает польский мессианизм более жертвенным и чистым, чем русский.

Вторая часть, составленная из глав бердяевской книги о русском коммунизме, меняет и тон, и масштаб. Здесь Бердяев выступает уже не публицистом военных лет, а историком идей, пытающимся понять, почему именно Россия стала родиной первого коммунистического государства. Его основной тезис состоит в том, что русский нигилизм был феноменом религиозным, вывернутой наизнанку и лишенной благодати православной аскезой, унаследовавшей от монашеского мироотрицания подозрительность к культуре, к искусству, к метафизике. Не случайно, замечает Бердяев, вождями нигилизма стали семинаристы и сыновья священников, получившие православную формацию души и восставшие против упадочного духовного быта. Портреты Добролюбова, Чернышевского и Писарева написаны с явным сочувствием к их личной чистоте и жертвенности, которая, по горькому признанию автора, выгодно отличала их от христиан того времени, ставших соблазном, отталкивающим от христианства. Очерк о Нечаеве показывает предельную форму этой безбожной аскезы, в которой революционный катехизис уже допускает ложь и любое преступление ради цели, а Бакунин предстает как пророк бунта и воинствующего богоборчества.

Анализ марксизма, следующий далее, принадлежит к сильнейшим страницам тома. Бердяев различает в учении Маркса две несовместимые стороны: экономический детерминизм, принижающий человека, и мессианский миф о пролетариате как новом Израиле, который есть не что иное, как секуляризация библейского мессианского сознания. Именно вторая сторона, считает он, и была воспринята большевиками, совершившими революцию во имя Маркса, но не по Марксу. Ленин изображен как типически русский человек, соединивший традицию максималистической революционной интеллигенции с традицией деспотической московской и петербургской власти, бескорыстный и аскетичный в личной жизни, но сузивший сознание до одержимости одной идеей и допустивший ради нее любые средства. Большевизм в результате оказывается третьим явлением русской великодержавности после Московского царства и петровской империи, а коммунистическое государство обратной теократией, священным царством с обязательной ортодоксией и отлучением еретиков. Здесь Бердяев произносит фразу, которая станет предметом спора со вторым автором тома: «Коммунизм оказался неотвратимой судьбой России, внутренним моментом в судьбе русского народа». Он показывает, как революция воспользовалась всеми свойствами русской души, ее религиозностью, догматизмом, исканием царства Божьего на земле и способностью к жертве, как кротость обратилась в свирепость, а народ, живший иррациональной верой, поверил в машину вместо Бога. В главе о Сталине эта мысль доводится до предельной остроты: вместо Третьего Рима в России удалось осуществить Третий Интернационал, унаследовавший черты священного царства, а сталинизм перерождается в своеобразный русский фашизм. Завершает эту часть богословски наиболее насыщенный фрагмент, где Бердяев отличает правду коммунизма, его идею служения сверхличному целому, от его лжи, отрицания свободы духа и совести, и формулирует принцип, который можно считать ключом ко всей его политической теологии: «Тоталитарным может быть лишь царство Божье, царство кесаря всегда частично».

Третья часть, извлечения из книги Лосского, написана совсем в другой манере. Если Бердяев созерцает и пророчествует, то Лосский описывает и классифицирует. Составитель начинает его текст с главы о русском максимализме, где первичным свойством народа объявлена могучая сила воли, порождающая страстность, экстремизм и фанатическую нетерпимость. Примеры следуют один за другим: самосожжения старообрядцев, оборона Смоленска, протопоп Аввакум, держащий руку над пламенем свечи, неистовый Белинский, Лев Толстой, не сгонявший мух с лица, народовольцы и, наконец, большевики с их верой в коммунизм как Царство Божие на земле без Бога. Существенно, что Лосский сразу вступает в скрытую полемику с бердяевским географизмом: территория и климат, утверждает он, лишь поводы, на которые свободная личность отвечает по-своему, ибо, согласно его персонализму, личность первична и не производна от среды. Глава о русской лени объясняет обломовщину не крепостным правом, а оборотной стороной высоких свойств: стремление к абсолютному совершенству Царства Божия, где нет различия между целью и средствами, делает русского человека нетерпимым к скучной и несовершенной работе над мелочами. Здесь же Лосский излагает и свою своеобразную космологию, согласно которой материальная, грубая телесность нашего мира возникла вследствие эгоистического взаимного отталкивания существ.

Следующие главы посвящены недостатку средней области культуры, бездорожью, грязи деревенских улиц, беспечности, выраженной в словах авось, небось и ничего, а затем нигилизму и хулиганству. Глава о нигилизме содержит, пожалуй, наиболее интересную философскую аргументацию Лосского: опровергая теорию разумного эгоизма Чернышевского и Писарева, он показывает, что удовольствие есть лишь субъективная отметка достигнутой цели, а не сама цель, и что только органическое мировоззрение, признающее внутреннюю связь всех существ, объясняет подлинную любовь к другому. Однако здесь же обнаруживается и одно из главных расхождений двух авторов. Лосский утверждает, что революционное движение шестидесятых годов не имело успеха, что недостатки русской жизни постепенно преодолевались эволюционным путем и что революция 1917 года была «не исторически необходимым явлением, а результатом стечения несчастных обстоятельств» истощившей народ войны. Рядом с бердяевской неотвратимой судьбой это суждение звучит как прямое возражение, и именно в таких местах составительский замысел философского поединка оправдывает себя. Глава о хулиганстве включает тяжелую по содержанию сцену кощунства из книги Родионова, которую Лосский приводит как свидетельство того, к чему ведет утрата веры в малообразованной среде.

Затем следуют главы о свободолюбии, доброте, жестокости и даровитости русского народа. Лосский прослеживает свободолюбие от бегства казаков и раскольников от государства до бытовой демократии, которая, по его убеждению, без войны и большевизма привела бы Россию к правовому строю с большей свободой, чем на Западе. В главе о доброте он открыто спорит с Бердяевым, называя неверным мнение о женственной природе русского народа и говоря о сочетании мужественности с женственной мягкостью; доказательства он берет из Щедрина и Достоевского, из рассказов о русских солдатах, уносивших на перевязку раненых французов прежде своих, из свидетельств немецких военнопленных, которым нищие русские женщины стирали и чинили одежду. Глава о жестокости не умалчивает ни о самосудах над конокрадами, ни о семинарских розгах, ни об избиении жен, ни о купеческом самодурстве, ни о произволе власти, причем Лосский честно отмечает, как жестокое религиозное воспитание отвратило от веры Чехова. Пространная глава о даровитости превращается в обзор русской науки, литературы, музыки, живописи и зодчества, от Рублева до Шаляпина, где мимоходом высказаны и богословские суждения, например о том, что выход из мирового зла знает лишь христианин, верящий Христу и его проповеди Царства Божия.

Две завершающие главы Лосского прямо касаются темы, вынесенной в заглавие. В главе о русском мессианизме он прослеживает идею от инока Филофея через Пушкинскую речь Достоевского и соловьевские «Три силы» к поздней этике Соловьева, где мессианство признается положительным лишь как христианский универсализм, а заповедь о любви к ближнему распространяется на отношения народов. Ключевым для понимания всего тома оказывается здесь свидетельство князя Евгения Трубецкого, который, отказавшись от юношеской теократической мечты, пришел к выводу, что «в Новом Завете все народы, а не какой-либо один, призваны быть богоносцами», и что гордая мечта о России как избранном народе противоречит Посланию к Римлянам. Затем Лосский переходит к экуменизму русской эмиграции, вполне сочувственно излагая формулу Льва Зандера о единстве без соединения. Глава о Ленине как мессии дает итоговое осмысление революции: большевизм был псевдорелигией, в которой сочинения Маркса и Энгельса заняли место Священного Писания, но которая, в отличие от христианства, не знала заповеди любви к врагу и потому ничем не сдерживала фанатизма. Лосский, вопреки собственному оптимизму в главе о нигилизме, приходит здесь к признанию, весьма близкому к бердяевскому: ужасы революции суть порождение русского духа, утратившего подлинную религию, ибо, по его выражению, «порча наилучшего дает наихудшее». Заключение подводит итог свидетельствами англичанина Мориса Бэринга и француза Легра, перечнем первичных свойств народа, среди которых на первом месте названа религиозность и искание абсолютного добра, и надеждой на христианское возрождение России после падения коммунистической власти.

Приложение из Мережковского объясняет, откуда взялось второе слово заглавия. Статья посвящена не народу, а интеллигенции, которую автор защищает от обвинений в беспочвенности и безбожии. Ее безбожие он толкует как пустоту сосуда, ждущего наполнения, как в Кане Галилейской, а образ Белинского, хулившего Христа и все же сгоревшего, по его словам, как свеча перед Тем, Кого он не узнал, дает ему повод утверждать, что интеллигенция еще не с Христом, но Христос уже с ней. Хам у Мережковского есть воцарившийся раб, торжествующее мещанство, у которого в России три лица: мертвый позитивизм казенщины, порабощенное государством православие и поднимающееся снизу хулиганство и черносотенство. Противостоять ему может лишь религиозная общественность, соединение интеллигенции, Церкви и народа в грядущей вселенской Церкви, царстве Отца, Сына и Духа Святого, и статья кончается словами: «Хама Грядущего победит лишь Грядущий Христос».

Такое построение тома требует отдельной оценки составительской работы, поскольку именно она определяет восприятие книги. Заглавие соединяет два образа, никак между собою изначально не связанных: богоносность, о которой говорят Бердяев в статье о душе России и Трубецкой у Лосского, и хамство из статьи Мережковского, где хам вовсе не синоним народа, а символ мещанства, причем одним из его лиц названо казенное православие. Вынесенная на обложку дилемма, таким образом, подменяет вопрос, который действительно ставят авторы. Ни Бердяев, ни Лосский не решают, богоносец народ или хам; оба, при всем различии, показывают, что высокое и низкое в нем растут из одного корня и что сама постановка вопроса в форме выбора ложна. Провокационное заглавие привлечет читателя, но настроит его на ожидание идеологического приговора, которого в книге нет. Не менее существенно и то, чего в томе недостает. В нем отсутствуют предисловие, комментарии, указание дат написания текстов и сведений об их судьбе, а заголовки бердяевских фрагментов нередко принадлежат составителю, отмечающему купюры лишь отточиями. Читатель не узнает, что статьи первой части писались в годы войны с Германией, отчего столь часты в них выпады против неметчины, а главы второй создавались в эпоху сталинских процессов. Наиболее серьезным упущением представляется отбор из Лосского: сам философ называет религиозность основным свойством русского народа и неоднократно ссылается на соответствующие главы своей книги, однако именно глава о религиозности в том не вошла, хотя без нее вопрос о богоносности остается без ответа второго автора. Без комментария оставлены и прямые противоречия, например то, что у Бердяева «Катехизис революционера» составил Нечаев, а у Лосского он написан для Нечаева Бакуниным, и даже явная ошибка в евангельской ссылке у Мережковского, который цитирует слова о свободе, дарованной Сыном, как стих из тринадцатой главы Евангелия от Иоанна. Единственным сопровождением текста служат репродукции картин Перова, Репина, Кустодиева, Нестерова, Левитана, подобранные со вкусом, но не заменяющие научного аппарата.

Вопрос о том, кому может быть полезна эта книга, решается с учетом ее двойственной природы. Студентам богословия и истории Церкви она дает удобный доступ к трем ключевым фигурам русской религиозной мысли и наглядно показывает, как идея Третьего Рима, славянофильское учение о народе и соловьевский универсализм отозвались в XX веке. Для них особенно полезны главы о нигилизме и марксизме, где Бердяев с редкой проницательностью показывает, как секуляризованные христианские категории продолжают жить в атеистических идеологиях: аскеза без благодати, мессианизм без Мессии, церковь без Бога. Пастырям, работающим в русскоязычной среде, в том числе в эмиграции, книга поможет понять духовную генеалогию людей, к которым они обращаются: склонность к максимализму и к принципу «все или ничего», недоверие к государству и одновременно ожидание всего от него, привычку возлагать ответственность на коллектив, обрядовую религиозность, соединенную с нравственной беспечностью, наконец, неистребимую жажду абсолютной правды, которая может стать почвой и для обращения, и для фанатизма. Бердяевский анализ народного благочестия и анализ обломовщины у Лосского как разочарования в несовершенном добре могут лечь в основу серьезного пастырского размышления о том, почему проповедь освящения и ежедневной верности в малом так трудно усваивается людьми, воспитанными на культе подвига. Мирянам, ищущим интеллектуальных ответов, книга даст живое, хотя и тяжелое чтение о собственном национальном прошлом, а специалистам по истории эмиграции послужит источником для изучения того, как изгнанники осмысляли катастрофу родины. Менее полезна она будет тому, кто ищет строгого социологического или исторического анализа: это философская публицистика, и читать ее следует именно как таковую.

Сильные стороны тома несомненны и связаны прежде всего с качеством самих текстов. Бердяев остается непревзойденным мастером диагноза, и многие его формулы о соотношении национализма и мессианизма, о религиозной природе нигилизма, об обратной теократии и о Третьем Интернационале как наследнике Третьего Рима не утратили объяснительной силы и сегодня. Особенно ценно, что его критика направлена не только вовне, но и внутрь собственной церковной традиции: он признает, что царство кесаря, присвоившее себе тоталитарные права, восстает против Бога, и что христиане, не проявлявшие жертвенности, сами отталкивали людей от Христа. Лосский привлекает трезвостью, обилием конкретного материала и благородным стремлением защитить свой народ от презрительных обобщений иностранных авторов, не замалчивая при этом ни его жестокости, ни его пороков. Его опровержение теории разумного эгоизма и его рассуждение о том, что христианская любовь к врагу полагает предел фанатизму, тогда как псевдорелигия освобождает ненависть, имеют непосредственное апологетическое значение. Наконец, составительский монтаж, при всех его изъянах, действительно создает эффект диалога. Лосский цитирует Бердяева, соглашается с ним в одном и оспаривает в другом; вопрос о женственности народа, о роли географии, о неизбежности революции получает в книге два разных ответа, а итоговое признание Лосского о порче наилучшего неожиданно сближает его с бердяевским трагизмом. Внимательный читатель учится тем самым не принимать ни одну схему национального характера как окончательную.

Вместе с тем евангельский читатель вправе высказать и ряд принципиальных возражений, относящихся как к авторам, так и к самому замыслу книги. Первое и главное касается самого понятия народа-богоносца. При всех оговорках оба философа мыслят религиозность как свойство коллективного национального характера, как нечто, что народ имеет по природе и что может сохраниться под коммунистической властью, подобно почве под снегом. Писание не знает такой категории. Новозаветный народ Божий собирается из всякого колена и языка, и в нем нет ни эллина, ни иудея, ни варвара, ни скифа; вера же есть не наследственное свойство нации, а личный ответ на Евангелие, рождение свыше, которое совершается в каждом человеке отдельно. Свидетельство Трубецкого, которое Лосский приводит с явным одобрением, указывает в верную сторону, но ни Лосский, ни Бердяев не делают из него всех выводов: мессианское призвание они в конечном счете оставляют за Россией, лишь очищая его от гордыни. С библейской точки зрения миссия не принадлежит ни одному земному народу, она вверена Церкви, состоящей из возрожденных людей всех народов, и любое перенесение ее на нацию, будь то Москва как Третий Рим или Москва как центр Третьего Интернационала, есть смешение царства не от мира сего с царством кесаря, о котором сам Бердяев так проницательно писал.

Второе возражение связано с тем, как понимается в книге спасение. Бердяевская критика обрядового благочестия, свечки перед угодником и упования на заступничество святых вместо непосредственного общения с Богом во многом совпадает с тем, что могли бы сказать евангельские христиане, и показательно, что этот диагноз ставит православный мыслитель. Однако предлагаемое им лекарство лежит в иной плоскости: он зовет не к покаянию и вере в оправдывающую благодать Христа, а к пробуждению мужественного, творческого, имманентного начала в самом человеке, то есть, по сути, к нравственно-религиозному самоусилию, обоснованному метафизикой творчества. Еще дальше в этом направлении уходит Мережковский, для которого богоборчество, ропот и неверие суть равноценные пути к Богу, а интеллигенция, отвергающая Христа, уже имеет Его с собою. Как ни привлекательна эта широта, она размывает евангельское различие между ищущим и обретшим, между жаждой правды и верой в Того, Кто Сам есть путь и истина, и завершается туманным упованием на грядущую вселенскую Церковь святой Софии, вытекающим из собственной религиозной системы Мережковского, а не из апостольского учения. Сходное беспокойство вызывает и космология Лосского, согласно которой не Бог, а сами существа своим эгоизмом создали материальную природу: эта мысль восходит скорее к платонической и оригенистской традиции, чем к библейскому учению о благом творении, поврежденном грехом.

Третье замечание касается места евангельских христиан в этой картине. Протестантизм упоминается в книге лишь однажды, когда Бердяев, рассуждая о польском вопросе, называет меньшую отчужденность русских от германского протестантизма настоящим несчастьем для России, имея в виду, впрочем, скорее немецкий бюрократический дух, чем вероучение. Сектанты появляются у всех трех авторов исключительно как иллюстрации максимализма, анархизма и бесконечного дробления: старообрядческие толки и секты, ненавидящие государство, хлыстовство Распутина, духоборы, впрягающиеся в плуг, молокане, ставшие у Мережковского метафорой народников. Между тем именно в те десятилетия, о которых пишут авторы, в русской деревне и в городах росло евангельское пробуждение, отвечавшее как раз на тот духовный голод и на ту внешнюю, корыстную религиозность, которые так беспощадно описал Бердяев. Для книги, задающей вопрос о вере русского народа, это молчание красноречиво: под религиозностью народа здесь неизменно понимается православная традиция, и баптистский читатель не найдет в томе ни своей истории, ни своего опыта.

Наконец, необходимо трезво сказать о самом жанре рассуждений о национальном характере. Лосский сам признает, что в его книге нет сравнений с другими народами, поскольку условия для такой работы еще не созданы, но это признание подрывает многие его выводы: свойства, объявленные специфически русскими, будь то страстность, доброта или неумение договориться, легко обнаружить у любого народа, а литературные образы, на которых строится аргументация, представляют собою не статистику, а художественное обобщение. Бердяев еще свободнее оперирует собирательными типами немца, поляка, еврея, и некоторые его формулы, в частности о яростном еврейском мессианизме или о евреизации России, сегодня звучат недопустимо, как, впрочем, и снисходительно-благожелательные оговорки Лосского о еврейском происхождении Айхенвальда и Левитана. Отдельно следует отметить его замечание об украинцах-сепаратистах, которое для части читателей нашего клуба, выросших на Украине, прозвучит не как философское наблюдение, а как политическое суждение, требующее осторожного и критического прочтения. Для христианина, знающего, что все согрешили и лишены славы Божией и что Бог не лицеприятен, любые попытки распределить по народам добродетели и пороки должны оставаться в лучшем случае эвристическими гипотезами, но никак не основанием для гордости или презрения.

Если смотреть на книгу в эсхатологической перспективе, ей нельзя отказать в пророческой остроте. И Бердяев с его новым средневековьем и обратной теократией, и Лосский с его определением коммунистического проекта как сатанократии, и Мережковский с его грядущим князем мира сего верно почувствовали, что притязание земного царства на тотальность есть признак богоборческой власти, о которой предупреждает Писание. Однако премилленаристское чтение Писания учит и сдержанности: Царство Божие не будет построено ни русским, ни каким-либо иным народом до пришествия Христа, и ни один народ не является носителем его в истории иначе, чем через людей, лично принявших Евангелие. В этом смысле лучший ответ на провокационный вопрос обложки дан не составителем, а самими текстами, точнее, теми их местами, где авторы выходят за пределы национальной метафизики и говорят о Христе, Который один освобождает человека и Который один есть надежда для любого народа, будь то народ, мнящий себя богоносцем, или народ, стыдящийся своего хамства.

В итоге том «Русский народ. Богоносец или хам?» можно рекомендовать участникам клуба как полезную хрестоматию по русской религиозной философии истории, способную стать поводом для серьезного разговора о национальном мессианизме, о природе секулярных псевдорелигий и о судьбе христианства в России. Читать его следует с карандашом и, по возможности, с полными текстами Бердяева и Лосского под рукой, восполняя отсутствие комментариев собственной работой и помня, что составитель предлагает поединок там, где сами авторы ведут скорее совместное и мучительное размышление. Ценность книги не в ответе на вопрос заглавия, а в том, что она заставляет увидеть, как глубоко религиозные упования могут переродиться в свою противоположность, если вера народа подменяет личную веру во Христа, а ожидание Царства Божия превращается в программу построения царства человеческого.