Бергманн - Избранные проповеди - 2 тома

Двухтомник «Избранные проповеди» Вернера Бергманна принадлежит к тому особому слою евангельской литературы, который в первое постсоветское десятилетие хлынул в русскоязычные общины из Германии и на годы определил словарь, образ мыслей и даже интонацию многих проповедников. Первый том вышел в 1994 году в издательстве Союза ЕХБ Украины, второй — в 2000 году в киевской «Полиграфкниге» тиражом пятьдесят тысяч экземпляров; оба подготовил к печати и перевёл с немецкого Рейнгольд Рейнгардт. Сам Бергманн (1921–1994), уроженец Ауэрбаха в Рудных горах, обратившийся к Богу двенадцатилетним мальчиком, прошёл Вторую мировую войну, британский плен, в 1948 году бежал на Запад, работал строителем и прорабом во Франкфурте-на-Майне и с середины 1960-х годов проповедовал сначала на квартире, затем в основанном им собрании. Почти все проповеди помечены как произнесённые в миссионском собрании Франкфурта и записаны с магнитофонных кассет, что объясняет и их устную живость, и неожиданные обрывы, когда, по признанию переводчика, «кассета закончилась». Богословски же эти тексты стоят в русле немецкого «братского движения» с его наследием Дарби: Писание цитируется по Эльберфельдскому переводу, Ветхий Завет читается как система прообразов, а история спасения жёстко размечена на эпоху Израиля и эпоху Церкви. К этому прибавляется характерная для немецкого пиетизма второй половины XX века практика «душепопечения», понимаемая в значительной мере как освобождение от «оккультной обременённости».

Главный вызов, на который отвечает Бергманн, — это не апологетика перед внешним миром и не систематическое изложение вероучения, а пробуждение остывшей общины в последние, как он убеждён, дни благодати. Его постоянный собеседник — верующий, который спасён, но живёт вполсилы: не читает Слова, не молится, не отделён от мира, тревожится о деньгах, ранит братьев языком и не подозревает, что Господь может прийти «со дня на день». Метод аргументации подчинён этой цели и держится на трёх опорах. Первая — тотальная типология: всякая деталь ветхозаветного текста, будь то цвет жертвенного животного, порядок ворот Иерусалима или направление движения хора по стене, получает новозаветное и эсхатологическое соответствие, ибо, как неустанно повторяют авторы, в Библии нет ничего случайного. Вторая — диспенсационная рамка, разводящая Израиль и Церковь по разные стороны почти каждого текста. Третья — пастырский опыт, на который проповедник ссылается как на свидетельство: многие тысячи людей, прошедших через его душепопечение, служат у него подтверждением экзегетических выводов. Читателю важно с самого начала знать и ещё одно обстоятельство, на котором придётся остановиться в критической части: под именем Бергманна собраны тексты нескольких авторов, и значительную часть обоих томов составляют статьи самого переводчика Рейнгардта, а также Херберта Хорста и Готтфрида Айзенхута.

Первый том открывается проповедью «Сумма слова Твоего истинно», которая сразу задаёт тон всему собранию. Четыре восхождения и нисхождения Моисея на Синай Бергманн читает как четыре великих события новозаветной истории: Голгофу, сорок дней воскресшего Христа с учениками, вознесение и пришествие. Особенно выразительна первая часть, где Бог, приходящий к Моисею «в густом облаке», понят как Отец, приходящий к Сыну с судом, а пламя Синая, горевшее «до сердца небес», — как огонь, проникший в самое сердце Отца. Проповедник говорит об этом с подлинным благоговением: «Он — наш Господь — горел в огне нашего суда. И в этом событии огонь горел до „сердца небес“ (так гласит это выражение в оригинале). Этим сердцем является сердце Небесного Отца. До глубины сердца Отца горел этот огонь суда!» Здесь богословие креста передано не холодной формулой, а через образ, соединяющий Втор. 4:11 и Быт. 22:6, где Авраам и Исаак «пошли оба вместе». Однако уже в этой проповеди виден и другой полюс мысли Бергманна: сошествие Моисея со скрижалями оказывается пришествием Христа для суда над Израилем, заключившим завет с антихристом, питьё воды с прахом золотого тельца — судом семидесятой седмины, вторые скрижали — новым заветом с Израилем и Тысячелетним царством. Автор настойчиво подчёркивает, что о Церкви в этих сценах ничего не сказано, и эта настойчивость станет лейтмотивом обоих томов.

Проповедь о пятикратном «знал» в Евангелии от Иоанна, по недосмотру отсутствующая в оглавлении первого тома, принадлежит, пожалуй, к лучшим страницам книги. Пять мест, где говорится, что Иисус знал, что в человеке, знал, что хотел сделать, знал, что пришёл Его час, знал всё, что с Ним будет, и знал, что всё совершилось, выстраиваются в путь сознательного движения Сына к кресту, связанный с тремя Пасхами Его служения. Отсюда Бергманн выводит тонкое пастырское наблюдение о природе наших разочарований друг в друге: мы ждём от верующих духовного поведения и потому разочаровываемся, тогда как Христос, зная человека, возлагал Свои ожидания только на Отца. «Наш Иисус Христос не был в нас разочарован, так как Он от нас ничего не ожидал», — эта фраза, звучащая почти парадоксально, на деле точно передаёт смысл Ин. 2:24–25 и обладает немалой утешительной силой для служителя, измученного человеческой неверностью. Финал, впрочем, вновь уводит в эсхатологию: следующим событием священной истории объявлено собирание Израиля и пришествие Христа для Своего народа, которое автор, своеобразно ведя счёт, называет третьим.

Две жертвенные проповеди, «Жертва рыжей телицы» и «Первая и последняя жертва», показывают Бергманна-типолога в полную силу. Телица «без порока», на которую не надевали ярма, становится образом безгрешного Христа, не служившего никакому господину; её выведение за стан — образом распятия за городскими воротами по Евр. 13:13, откуда следует призыв выйти «за стан» религиозного христианства и нести поругание Господа вместе с отверженными. Пепел, собираемый «чистым» в «чистое место», получает значение Вечери Господней. В той же проповеди появляется, однако, учение, которое трудно признать иначе как богословской новацией: личные грехи прощаются по исповеданию, грехи предков до четвёртого рода могут быть прощены по нашей молитве, а то, что лежит дальше, переходит в «наследственные» грехи, не прощается и служит причиной физической смерти. Вторая проповедь построена на изящном контрасте: первую жертву, кожаные одежды Эдема, принёс Сам Бог, последнюю, Голгофскую, — тоже Бог, а все бесчисленные жертвы между ними приносил человек; первая лишь покрывала грех, последняя его уничтожает. Отсюда резкая полемика с «бескровным Евангелием» и с теми, кто считает, что о Крови Христовой можно больше не напоминать, раз она однажды принята. Смоковные опоясания Адама объявлены началом философии, то есть самоспасения, внушённого змеем.

Трактат «Грех» представляет собой редкую в этом собрании попытку систематического изложения. Грех определяется через противопоставление божественной «системы» святости, мира и жизни и «антисистемы» распада. Его происхождение Бергманн выводит не из воли Бога, споря с универсалистом Адольфом Геллером, а из свободы тварей, и иллюстрирует это запоминающимся примером: дождевой червь, по инстинкту поднимающий хвост к небу, не может прославить Творца, ибо прославление возможно только для свободного существа. Падшие ангелы, видевшие лицо Божие, лишены прощения, тогда как люди, не видевшие Бога, получили краткую жизнь и возможность покаяния. Трактат касается и тайны беззакония, где удерживающими названы Церковь и Святой Дух, и огненного озера как ответа на универсализм. В приложении автор различает «очищение», то есть наше покаяние и перемену мышления, и «прощение» как дело Бога, настаивая, что без очищения не бывает прощения. Среди спорных мест — мысль, что геенна есть «милосердие» для демонов, останавливающее их распад, и что светлые ангелы как бы задеты нечистотой оттого, что видят наши грехи. Трогает признание в послесловии, где автор говорит о мучившем его вопросе, стоило ли Богу приносить жертву ради горстки спасённых при миллиардах погибших.

Следующие тексты первого тома принадлежат другим авторам, хотя внешне ничем от проповедей Бергманна не отделены. «Семь храмов Божиих и их отношение ко тьме» Херберта Хорста прослеживает присутствие тьмы в скинии Силома, храмах Соломона и Зоровавеля, в теле Христа, в телах верующих, в храме из 2 Фес. 2:4 и в храме Иезекииля, вводя мысль о возможной «обременённости» верующих в области плоти. Статья Рейнгардта и Клейна «Важность молитвы» наряду с ценными призывами к смирению содержит такие построения, как десятина времени в два и четыре десятых часа ежедневно по образцу Мал. 3:10. Сам Бергманн в проповеди «Отче наш» доводит диспенсационный принцип до предела: молитва Господня объявлена данной ученикам в особое время и относящейся к Израилю, прошение о Царстве — к Тысячелетнему царству, к которому Церковь будто бы в принципе отношения не имеет, а «не введи нас в искушение» — к године искушения из Откр. 3:10. Вывод сформулирован мягче посылок: дети Божии могут молиться этими словами, лишь духовно осознав тогдашнюю ситуацию, но открыто произносить молитву при невозрождённых автор и его единомышленники отказываются.

Пастырская сердцевина первого тома — проповеди «Четыре ступени веры», «Оружие Гедеона» и «Вы должны молчать». В первой вера изображена растущей от доверия погибшего Спасителю через оправдание и мир с Богом, через борьбу и испытание к вере, двигающей горы; ценно различение любви, излитой в сердце полностью, и веры, данной «в меру», чтобы расти через послушание, и меткое предупреждение, что многие верующие путают свои желания с верой. Проповедь о Гедеоне, возможно, самая цельная во всём собрании. Бог сокращает войско с тридцати двух тысяч до трёхсот, потому что «слабость человека — это необходимое условие для прославления Бога», и три предмета в руках воинов становятся программой христианской жизни: труба есть свидетельство, кувшин — ветхий человек, который каждый должен разбить сам, факел — Христос, видимый лишь сквозь разбитый сосуд. Бергманн подчёркивает, что речь идёт не о спасении, а о полной отдаче жизни уже спасённых, и что несломленная воля оказывается главным препятствием победоносной веры. Проповедь «Вы должны молчать» по 4 Цар. 18 учит, что ученики не вступают в диалог с врагом, предлагающим ложный мир, как это сделала Ева, и завершается резкой критикой современной церкви с её мистикой и говорением на языках.

Проповедь Айзенхута «Овдовела — задолжала — порабощена» развивает тему духовного долга, на который сатана, словно ростовщик, начисляет проценты, и наследственного порабощения, переходящего от отцов к детям; сосуд елея вдовы становится образом Святого Духа, «застоявшегося» в верующем, а пустые сосуды соседей — спасаемыми душами. При всей спорности учения о родовых проклятиях стоит отметить и трезвые предостережения против навязчивых ночных молитв и против церковной загруженности как алиби для врага. Бергманновское «Израиль у Мерры» представляет собой простую и выразительную евангелизационную проповедь: дерево, брошенное в горькую воду, есть крест, три дня пути — три дня Христа во гробе, и только Тот, Кто испил чашу Мерры, может сделать горькое сладким. Проповедь «Заветы» вновь возвращает к диспенсационной архитектуре: последовательно рассмотрены заветы с Авраамом, Исааком и Иаковом, синайский завет как «закон смерти» и новый завет из Иер. 31, который, по Бергманну, будет заключён с домом Израиля в семидесятую седмину. Отсюда следует один из самых смелых тезисов книги: «Церковь Иисуса не имеет с Господом никакого завета, потому что мы являемся Его телом!» Аргумент опирается на аналогию тела и головы: никто не заключает завет сам с собой, а Церковь лишь пользуется благословениями нового завета, живя «между обоими заветами». В «Трёх встречах Бога с Иаковом» Вефиль, Пенуэл и возвращение в Вефиль соотнесены с путями Израиля и Церкви к лицезрению Бога.

Последний крупный блок первого тома составляют две пространные работы Рейнгардта. «Стены Иерусалима во времена царей» есть аллегорический обход стены по Неем. 3 и 12: Овечьи ворота, пройти через которые можно лишь на коленях, означают Агнца и смирение, Навозные — исповедание каждого греха поимённо, Водяные — Слово, а порядковые номера ворот получают нумерологическое значение. Кульминация эсхатологическая: два хора при освящении стены, идущие в противоположные стороны, означают восхищение Церкви к судилищу Христову и путь погибших через семидесятую седмину к Темничным воротам, то есть ко второй смерти. Статья «Женщины Святого Писания — образ Церкви Христа и остатка Израиля» доводит метод до логического предела: значение имени каждой женщины и число его упоминаний в Библии превращаются в ключ к её прообразовательному смыслу, так что Мария Магдалина олицетворяет Церковь, ходящую верой, Марфа — Израиль закона, грешница из Лк. 7 — остаток в сто сорок четыре тысячи, а восемнадцать локтей храмовых столпов связываются через арифметическую игру с числом зверя. Именно здесь Рейнгардт формулирует своё герменевтическое кредо: всё, что в Новом Завете сказано словами, Святой Дух в Ветхом Завете преподносит в образах.

Второй том открывается парой проповедей об Амалике. В «Молитве» по Исх. 17 Амалик есть плоть, воюющая против духа, а битва в долине и молитва на холме — две стороны одной войны; Бергманн говорит о молитве как о «опыте веры»: Моисею никто не сказал, что победа зависит от поднятых рук, он узнал это на деле. Поддержка рук Моисея Аароном и Ором становится сильным образом взаимного ходатайства. «Амалик — ветхий человек» развивает учение о двух натурах верующего и превращается в развёрнутую апологию безусловного сохранения спасения: мысль, будто спасение можно утратить, объявлена голосом Амалика. «Гадарянин» представляет собой демонологическую проповедь, где признаки одержимости выводятся из евангельского рассказа и переносятся на современные явления от порнографии до семейных ссор, а медицина подвергается резкому осуждению. «Отделение» по Пс. 4:4 содержит, напротив, ряд здравых наблюдений: освящение означает отделение, а не спасение, что видно из 1 Кор. 7:14; отделение всегда добровольно, и навязывать его другим строгостью закона значит быть сектантом. Здесь же звучит характерный для братского движения отказ от любых посредствующих структур между Христом и поместным собранием, будь то папа, синоды или союзы.

Проповедь «Грешить произвольно» по Евр. 10:26–27 — образец душепопечительской заботы о верующих, отчаявшихся от страха перед непростительным грехом. Бергманн разводит «сознательный» грех, свойственный всем детям Божиим, и «произвольный», характерный для противников, имеющих лишь познание истины, и советует смотреть не на прощённые грехи, а на Христа, как Израиль у Иерихона смотрел на ковчег. Однако в той же проповеди появляются сотериологические формулы, неожиданные для евангельского читателя: оправдание будто бы по вере, а спасение по благодати, но «не по вере». «Мои овцы не погибнут» продолжает тему вечной безопасности с ещё большим напором: семя Божие нетленно, новое творение не может грешить, печать Духа действует до дня искупления, а тексты, на которые опираются оппоненты, будь то Ин. 15, Гал. 5:4 или Евр. 6, объявлены относящимися к невозрождённым либо к Израилю; обещанный разбор Евр. 6 так и не появляется, потому что запись обрывается. «Страдания Господа Иисуса» по Пс. 88 представляют Голгофу как суд Божий, когда расторжение завета с домом Давида исполнилось на Помазаннике. Эта последняя проповедь содержит сильные страницы о духовных страданиях Христа, безмерно превосходивших телесные, но и рискованное противопоставление «Бога» и «Отца» как суда и любви: Отец, по мысли проповедника, Сына не оставлял, оставил «Бог». «Ловушка для Израиля» по Суд. 1–2 соотносит неизгнанных хананеев с «духами злобы» в людях, а «С великой уверенностью» по 1 Фес. 1:5 размышляет о том, как рождается полнота уверенности: из жизни, совпадающей со свидетельством, и из готовности умереть со Христом, ибо тайна победы скрыта в тайне смерти.

Центральное место второго тома занимает цикл «Лисенята в винограднике», произнесённый на библейских днях в Блекендорфе. Песн. 2:15 становится основой выдержанной аллегории: лиса есть вор и образ сатаны, виноградник — труд на Божьей ниве, а маленькие лисята — малые грехи, которые опаснее больших, потому что их прячут, с ними уживаются и их начинают любить. Шесть пойманных лисят — пренебрежение Словом, небрежение молитвой, неверность в управлении временем, злоупотребление языком, неверность в управлении маммоной и дух заботы. В каждой проповеди есть точные наблюдения: время названо зеркалом вечности, а «убивать время» — делом того, кто был человекоубийцей от начала; сатана в заботах приходит не с ложью, а с правдой, ибо поводы для тревоги реальны; деньги ожесточают сердце, и, как признаётся проповедник, он бесконечно рад, что не богат. Лучшая страница цикла — сравнение Гедеона и Иеффая в проповеди о языке. Гедеон кротким ответом ефремлянам предотвратил междоусобицу, Иеффай сказал правду, но без любви, и это обернулось братоубийственной войной. Вывод Бергманна звучит как афоризм, достойный стать правилом для любого церковного совета: «Если истину говорят не в любви Христа, то она несовершенна». Цикл не свободен от крайностей: забота объявлена нечистым духом, болезни и комплексы выводятся из духовных причин, Христос будто бы никогда не прикасался к деньгам, а всякая нужда в Церкви возникает лишь там, где есть грех. Но в целом это наиболее зрелая и практически полезная часть всего двухтомника.

Самым богословски нагруженным текстом собрания является «Толкование 24-й главы Евангелия от Матфея». Десятью доводами Бергманн доказывает, что вся речь на Елеонской горе относится исключительно к Израилю: признаки касаются евреев, «вы» противопоставлены народам, «претерпевший до конца спасётся» означает иной, не благодатный порядок спасения, «Евангелие Царства» отличается от Евангелия благодати, бегство относится к жене из Откр. 12, суббота связана только с Израилем, «избранные» суть израильтяне, а титул «Сын Человеческий» обращён только к ним. Сотериологический нерв претрибулационизма выражен здесь с предельной ясностью: «Невозможно, чтобы Церковь была таким образом судима, ибо тогда спасение на кресте Голгофы было бы несовершенным, и мы должны были бы сами заслужить остаток нашего спасения!» Далее следуют хронология первой половины семидесятой седмины и толкование смоковницы как Израиля, оживлённого в 1948 году. Но рядом с этими узнаваемыми элементами премилленаристской схемы появляются утверждения, выходящие далеко за её пределы: из всего населения Земли в период суда будто бы спасутся лишь сто сорок четыре тысячи душ, народы Тысячелетнего царства окажутся «нечистокровными евреями», Церковь названа возникшей в стороне от истории Израиля как нечто второстепенное, а в ткань экзегезы вплетены обличения эмансипации, полового просвещения и утверждения о Гитлере как спиритисте и об антихристе-гомосексуалисте.

Завершают второй том три статьи Рейнгардта и биографический очерк. «Города убежища» по Нав. 20 прочитывают каждый город как образ Христа и истолковывают их названия: Кедес — святилище, Сихем — Голгофа, Хеврон — общение, тогда как города за Иорданом обличают «плотских христиан» двух с половиной колен; вывод статьи примирителен, ибо таких христиан нельзя объявлять невозрождёнными, а надо за них молиться. «Колодцы» — обширное исследование колодцев патриархов и самарянки как образов Божьего дела спасения, перегруженное подсчётами частоты слов и цепочками прообразов. «Прославление Бога», продолжающее статью о молитве из первого тома, учит, что главной частью молитвы должно быть поклонение, и толкует музыкальные орудия Давида как образы прославления, переходя затем к практике изгнания бесов «из детей Божиих». Биографический очерк в конце, рассказывающий о соучредительстве миссии «Central», о более чем дюжине основанных собраний и о помощи гонимым верующим за «железным занавесом», помогает понять тон всей книги: перед нами не кабинетный учёный, а строитель, солдат и душепопечитель, говоривший с людьми на языке их повседневности.

Вопрос о читательской аудитории этого двухтомника требует дифференцированного ответа. Наибольшую пользу книга способна принести пастырям и проповедникам, уже имеющим твёрдую богословскую подготовку, которые ищут образцы живой, образной и практически направленной проповеди. Цикл «Лисенята», проповеди о Гедеоне, о пятикратном «знал» и о языке показывают, как выстраивать серию на одном тексте и как говорить с общиной о самых будничных грехах. Для исследователей истории евангельского движения в постсоветском пространстве книга представляет несомненный документальный интерес: она позволяет увидеть, какие именно немецкие влияния формировали богословие многих общин ЕХБ в 1990-е годы, откуда пришли некоторые устойчивые представления о «родовых грехах», «обременённости» и диспенсационной разметке Писания. Студентам богословия двухтомник полезен скорее как предмет критического изучения, чем как учебник: на нём удобно показывать сильные стороны христоцентричного чтения Ветхого Завета и одновременно границы, за которыми типология превращается в произвольную аллегорию. Рядовым членам церкви, не имеющим навыка различения, книгу следует рекомендовать с осторожностью и, лучше всего, в рамках руководимого чтения: её пиетистский пафос благотворен, но демонологические и нумерологические построения способны принести реальный пастырский вред, особенно людям тревожным, больным или склонным к болезненной самопроверке.

Говоря о достоинствах книги, нужно прежде всего назвать её последовательную христоцентричность. Бергманн искренне любит Писание и видит в нём единое свидетельство о Христе, так что Синай, рыжая телица, Мерра, Гедеон и Псалом 88 оказываются ступенями одной лестницы, ведущей к Голгофе. Учение о кресте здесь не размыто: заместительное искупление, необходимость пролития Крови, реальность Божьего суда над грехом, понесённого Сыном, изложены ясно и с подлинным благоговением, а страницы о духовных страданиях Христа и об огне суда, проникшем до сердца Отца, принадлежат к лучшему в евангельской гомилетике. Столь же ценна серьёзность в отношении греха и святости Божией: проповедник не позволяет слушателю расслабиться в «дешёвой благодати», постоянно напоминая о покаянии, отделении от мира, ежедневном чтении Слова и многочасовой молитве. Его пастырская психология порой поразительно точна: наблюдение о том, что разочарование рождается из неправых ожиданий, о сатане, приходящем в заботах с правдой, о «карусели» тревог вокруг собственного «я», об опасности малых грехов и о «верности», которой обладатель острого языка оправдывает свою жестокость, заслуживает внимания любого служителя. Немало и трезвых предостережений: против болезненной скрупулёзности, удерживающей покаявшегося от Вечери, против церковного активизма как замены общения с Богом и против многолетней слежки за однажды падшими.

Для руководителя клуба и для читателей, разделяющих премилленаристскую и претрибулационную эсхатологию, книга имеет и особую ценность. Бергманн принадлежит к поколению, для которого ожидание восхищения было не пунктом вероучения, а живым нервом повседневной веры, и эта напряжённость ожидания, когда каждое поколение призывается жить так, будто Господь придёт сегодня, есть подлинное достоинство его проповеди. Его аргумент в пользу восхищения Церкви до великой скорби опирается не на произвольные выкладки, а на сотериологию креста: Церковь, оправданная совершенной жертвой, не может быть подвергнута гневу, предназначенному миру, и это рассуждение, перекликающееся с 1 Фес. 1:10, 5:9 и Ин. 5:24, остаётся одним из сильнейших доводов претрибулационной позиции. Сочувствия заслуживает и неизменная любовь автора к Израилю: убеждённость в том, что Бог не отверг Свой народ, что смоковница вновь оживает, что остаток будет спасён, что евреям нужно нести Евангелие и ходатайствовать за них, звучит у него искренне и согрета надеждой на исполнение обетований.

Именно поэтому тем важнее трезво указать на места, где эсхатологическая и типологическая рамка книги выходит за пределы того, что может быть обосновано текстом. Классический премилленаризм, в том числе в его диспенсационной форме, вполне способен утверждать особое будущее Израиля, не отнимая у Церкви молитвы Господней, нового завета и титула Сына Человеческого. Между тем Бергманн, следуя строгому крылу братского движения и порой опережая его, объявляет, что Церковь не имеет с Господом завета, хотя Сам Христос на Вечере говорит ученикам о чаше нового завета в Его крови (Лк. 22:20), Павел повторяет эти слова Церкви в Коринфе (1 Кор. 11:25) и называет себя служителем нового завета (2 Кор. 3:6), а Послание к Евреям прямо обращает новозаветное обетование к христианам. Аналогия тела и головы, из которой выводится невозможность завета, есть метафорический довод, отменяющий ясные утверждения Писания. Сходным образом отказ Церкви в молитве «Отче наш» противоречит тому, что в Лк. 11 она дана ученикам в ответ на их просьбу научить их молиться, а утверждение, что титул «Сын Человеческий» обращён только к Израилю, плохо согласуется с Деян. 7:56 и Откр. 1:13. Тезис о спасении лишь ста сорока четырёх тысяч из всего населения Земли в период суда трудно совместить с великим множеством из всех племён, которое Иоанн видит сразу после запечатанных колен (Откр. 7:9), а мысль о народах Тысячелетнего царства как о «нечистокровных евреях» — с Зах. 14:16 и Мф. 25:31–46. Расчёты, связывающие «род сей» с поколением, рождённым около 1948 года, и отмеряющие Израилю оставшиеся годы наказания, граничат с назначением сроков, от которого предостерегает Мф. 24:36, и спустя четверть века после смерти автора требуют, по меньшей мере, осторожной оговорки.

Типологический метод Бергманна в лучших проповедях опирается на прочную новозаветную основу: Евр. 9 и 13 прямо уполномочивают видеть в жертвах и скинии образы Христа, а Ин. 3:14 и 1 Кор. 10 дают образец чтения исхода. Но там, где прообраз не подтверждён апостольским толкованием и не вытекает из смысла самого повествования, типология слишком часто превращается в аллегорию, не знающую внутренних ограничений. Одна и та же смоковница означает то царскую власть, то вместе с лозой царство и священство; иссоп — то веру, то священство; число тринадцать — и любовь, и возмущение; Иаков, обманщик и хитрец, становится образом Святого Духа, Авраам — образом Бога Отца, верблюды — верою, а ассирийские военачальники — демонической троицей. Особенно уязвимы статьи Рейнгардта, где значение имени и число его упоминаний в Библии, подсчитанное по одному из переводов, становятся основанием догматических выводов. Сам переводчик пишет, что Библию нужно истолковывать, а не «втолковывать», и предупреждает против внесения собственной фантазии в Писание, однако его собственный метод не содержит никакого критерия, который позволил бы отличить вдохновенное прозрение от остроумной выдумки. Ссылки на «оригинал» нередко подразумевают немецкий перевод, а упрёки Синодальному тексту порой просто неверны: слова о зеркалах собиравшихся женщин в Исх. 38:8 в Синодальном переводе присутствуют, а предложение переводить «утешайся Господом» в Пс. 36:4 как «обожествляй» не соответствует еврейскому глаголу со значением «наслаждаться».

Серьёзные вопросы вызывают и отдельные догматические формулы. Противопоставление «Бога» и «Отца» в проповеди о страданиях Христа и в «Колодцах» Рейнгардта, где сказано, что Бог, но не Отец, оставил Иисуса, а также пояснение, будто «Бог объединяет в Себе обе Личности», создаёт тринитарную неясность: желая защитить любовь Отца к Сыну на кресте, авторы рискуют разделить единую волю и единое существо Божие на суд и милость, принадлежащие как бы разным субъектам. Различение спасения «по благодати» и оправдания «по вере» с категорическим «мы имеем спасение не по вере» прямо расходится с Рим. 3:24 и Еф. 2:8 и показывает, что стремление к схематическим разграничениям порой берёт верх над точностью. Для читателей, стоящих в арминианской традиции, которая исторически близка значительной части русскоязычного баптизма, главным пунктом несогласия станет учение о безусловном сохранении спасения, изложенное с полемической резкостью: оппоненты названы духовно близорукими, их мнение — махинацией тьмы и голосом Амалика, а тексты Ин. 15, Гал. 5 и Евр. 6 устраняются отнесением к невозрождённым или к Израилю без подробного разбора. Сопряжённое с этим учение о двух натурах, согласно которому новое творение «не может грешить», а грешит только плоть, на практике рискует снять с личности ответственность за её поступки, хотя сам автор в цикле о лисятах эту ответственность настойчиво проповедует. Тезис о том, что «семя Божие — это Бог», граничит с обожествлением возрождённого человека.

Наиболее проблематичной с пастырской точки зрения остаётся демонология книги и связанное с ней учение о наследственных грехах. Утверждение, что грехи предков далее четвёртого рода не прощаются и вызывают физическую смерть, что верующие могут быть «обременены» вплоть до вынужденной хулы, что эпилепсия, тяга к странствиям и семейные ссоры служат признаками одержимости, что забота есть нечистый дух, а проповедники, отрицающие обременённость верующих, сами одержимы, опирается не на экзегезу, а на непроверяемый личный опыт душепопечения. Оно плохо согласуется с Иез. 18, где каждый несёт ответственность за собственный грех, с Ин. 9:2–3, где Христос отвергает поиск родового греха за болезнью, и с Гал. 3:13, где Христос назван искупившим нас от клятвы закона, а также с собственным учением авторов о совершенстве Голгофской жертвы. Огульное осуждение медицины способно причинить прямой вред больным, а пастырские советы переносить испытание молча и не позволять себе слёз, равно как ответ на мысли о самоубийстве лишь призывом к многочасовой молитве, сегодня требуют серьёзной корректировки. Не может быть оставлен без комментария и тон полемики: католицизм назван эпидемией, философы — обманщиками, о Мухаммеде сказано, что он, возможно, был сыном губителя, а рядом с подлинной любовью к Израилю встречаются генеалогические выпады, вроде объявления Стены плача постройкой проклятой родословной Исава, и рассуждения о коллективной вине еврейского народа, которые современный читатель вправе отвергнуть.

Отдельного упрёка заслуживает редакционная сторона издания. Книга озаглавлена как избранные проповеди Бергманна, однако не меньше трети её объёма принадлежит другим авторам, прежде всего переводчику, чьи статьи по стилю, методу и степени аллегоризма заметно отличаются от проповедей самого Бергманна; оглавление этого почти никак не отражает, а переводческие вставки от первого лица появляются прямо внутри проповедей, размывая границу между голосом автора и голосом редактора. Одна из лучших проповедей отсутствует в оглавлении первого тома, ряд текстов обрывается вместе с магнитофонной записью, обещанные разборы так и не следуют, а многочисленные ошибки в библейских ссылках, именах и числах, частью вызванные небрежностью набора, частью фактические, затрудняют пользование книгой.

В итоге двухтомник Вернера Бергманна предстаёт книгой глубоко неровной, но не случайной. Это голос пиетистского проповедника-практика, прошедшего войну и плен, любившего Писание и общину, горевшего ожиданием пришествия Господа и требовавшего от слушателей той же цельности, которой жил сам. В лучших своих страницах, будь то путь Сына к кресту в Евангелии от Иоанна, разбитый кувшин Гедеона, огонь суда, проникший до сердца Отца, или правда, сказанная без любви и потому несовершенная, он достигает подлинной силы назидания. В худших — подменяет экзегезу нумерологией, а пастырское попечение — демонологией, доводя здравые принципы диспенсационного различения до выводов, которые не выдерживают проверки самим Писанием. Читатель, разделяющий премилленаристскую надежду и ожидание восхищения Церкви, найдёт в этих проповедях единомышленника и немало пищи для сердца, но именно такой читатель лучше других способен увидеть, что истина о будущем Израиля и Церкви нуждается не в произвольных аллегориях, а в терпеливом и смиренном чтении текста, и что верность пророческому слову проверяется прежде всего его согласием с ясным учением всего Писания.