Страница книги на сайте: https://esxatos.com/bergson-dva-istochnika-morali-i-religii
Когда в 1932 году Анри Бергсон выпустил «Два источника морали и религии», от его предыдущей большой книги, «Творческой эволюции» (1907), их отделяла четверть века. За эти годы философ успел стать властителем дум, получить Нобелевскую премию по литературе (1927) и пережить Первую мировую войну. Книга писалась в атмосфере, где французская мысль о религии была почти целиком подчинена социологии Эмиля Дюркгейма и его школы, видевшей в религии коллективное представление общества о самом себе, а этнология Люсьена Леви-Брюля учила о первобытном, дологическом мышлении, будто бы принципиально иначе устроенном, чем мышление цивилизованного человека. В школах и университетах господствовала кантианская этика долга, выводившая обязанность из чистого практического разума. Против всех трёх влиятельных течений Бергсон и выступает. Его вопрос двойной. Во-первых, почему разумное существо, единственное на земле обладающее умом, всюду и всегда окружало себя верованиями, которые с точки зрения этого ума выглядят нелепыми, и почему не существовало ни одного общества без религии? Во-вторых, откуда в человеке, созданном природой для жизни в малых замкнутых группах, берётся любовь ко всему человечеству, которую невозможно вывести ни из инстинкта, ни из рассудочного расчёта? Ответ дан уже в заглавии: у морали и религии два источника, и они различаются не по степени, а по самой природе. Один из них — давление общества, которое продлевает в человеке ту же жизненную необходимость, что в муравейнике выражена инстинктом. Другой — творческий порыв, прорывающийся через исключительные личности, прежде всего через мистиков.
Метод книги так же своеобразен, как и её тезис. Бергсон мыслит парами понятий, которые различаются по сути: давление и стремление, закрытое и открытое, статическое и динамическое, удовольствие и радость, дрессировка и мистика. Каждую пару он доводит до предела, до чистой обязанности внизу и чистого порыва вверху, прекрасно сознавая, что в реальной истории эти пределы не встречаются в беспримесном виде. Объяснение у него всегда функционально-биологическое: всякое явление спрашивается о том, какую задачу жизни оно решает. Этнография служит лишь проверкой, главным же инструментом остаётся интроспекция, поскольку, по убеждению автора, первобытный человек живёт под слоем воспитания в каждом из нас. Не менее важен приём, который Бергсон называет ретроспективной иллюзией: мы склонны задним числом считать прошлые формы приближениями к нынешним, тогда как новое не вызревает постепенно, а творится скачком. Наконец, в метафизических разделах философ честно размечает степень достоверности своих выводов, говоря о вероятности, а иногда и о простой возможности, и предлагает искать истину на пересечении независимых линий фактов, подобно землемеру, определяющему недоступную точку с двух сторон. Издание «Канона» 1994 года в серии «История философии в памятниках» вышло в переводе А. Б. Гофмана, известного исследователя французской социологической школы, снабжено его послесловием и примечаниями, а сам перевод, по словам переводчика, сверен с авторизованным английским переводом 1935 года. Четыре главы книги не имеют внутренних рубрик, и она читается как сплошное размышление.
Первая глава, посвящённая моральной обязанности, открывается библейской аллюзией: воспоминание о запретном плоде названо самым ранним и в памяти человечества, и в памяти каждого из нас. Ребёнок слушается родителей и учителей не ради их личного авторитета, а потому, что чувствует за ними нечто огромное, а именно общество. Социальная жизнь есть система привычек подчиняться, и каждая частная обязанность слаба сама по себе, но в ней действует вес целого, который Бергсон называет целостностью обязанности. Здесь автор даёт тонкий разбор угрызений совести: преступник хочет не столько избежать кары, сколько стереть прошлое, ибо знание о преступлении отрезает его от общества сильнее, чем необитаемый остров, а явка с повинной или исповедь другу снова связывает его с людьми. Обычно же долг исполняется почти автоматически, и суровым он кажется только в исключительных случаях борьбы с искушением. Философы, следующие за Кантом, приняли это исключение за суть обязанности, уподобившись человеку, который определил бы способность ходить как усилие против ревматизма. Разум у Бергсона есть регулятор, обеспечивающий логическую связность правил, но не их источник; считать иначе означает думать, будто руль приводит в движение двигатель машины. Подлинный категорический императив звучит как надо, потому что надо, и по природе он инстинктивен. Эволюция пошла двумя линиями, к инстинкту перепончатокрылых и к человеческому уму, и обе пришли к общественной жизни; но если в улье природа навязывает само правило, то у человека природна лишь необходимость правила, тогда как его содержание задаётся обычаем. Отсюда сравнение морали с языком: словарь создан обществом, но говорить человеку естественно.
Главный поворот первой главы связан с понятием закрытого общества. Природа рассчитала человека на малые группы, и даже великие нации по сути закрыты, ибо кого-то включают и кого-то исключают; доказательством служит война, на которой убийство и обман становятся доблестью. От любви к семье и к отечеству невозможно прийти к любви к человечеству простым расширением, потому что между ними лежит дистанция конечного и бесконечного. Бергсон формулирует это так: «К первым мы идем прямой дорогой, к последнему мы приходим лишь окольным путем, ибо только через Бога, в Боге, религия призывает человека любить человеческий род». Вторая мораль, полная и абсолютная, воплощена в исключительных личностях, в мудрецах Греции, пророках Израиля, буддийских архатах и христианских святых. Первая давит, вторая призывает, и героям не нужно увещевать, им достаточно существовать. Силу этой морали Бергсон ищет в эмоции особого рода. Есть эмоция, которая следует за представлением, и есть эмоция, которая ему предшествует и порождает идеи, подобно тому как музыка не вкладывает в нас чувства, а вводит нас в их мир. Отсюда центральное для богословского читателя утверждение: в религии первична не метафизика, навязывающая мораль, и не мораль, требующая метафизики, а исходная эмоция, выражающая себя и в воле, и в уме. Таково, по Бергсону, христианское милосердие, а нынешние моральные формулы суть пепел погасшей эмоции, под которым ещё тлеют угли, способные разгореться благодаря основателям религий, мистикам и святым. Закрытой морали соответствует удовольствие, открытой — радость продвижения, и открытая душа вновь приводит в движение то, что природа, создав вид, остановила. Мораль Евангелия названа моралью открытой души, а антитезы Нагорной проповеди истолкованы как противопоставление закрытого и открытого, при котором старое не отменяется, а включается в высшее, как статика в динамику. Стоики говорили почти те же речи о братстве людей, но их слово было философией, а не заражающим энтузиазмом; Сократ при всём своём рационализме выполнял миссию религиозную, и через Плотина его душа получила тело учения, так что какое-то время мир мог выбирать между христианством и неоплатонизмом. Самый развёрнутый раздел главы посвящён справедливости: закрытая справедливость выросла из обмена и весов, абсолютная справедливость прав человека возникла скачком, причём её форму дали пророки Израиля, а вселенскую материю — христианство, снявшее барьер между свободным и рабом, гражданином и варваром, чего не сделали ни Платон, ни стоики. Завершая главу, Бергсон утверждает, что собственно религиозное основание морали есть мистический опыт, взятый вне всякой интерпретации, и что всякая мораль, основанная на давлении или на стремлении, является по сути биологической.
Вторая глава, о статической религии, начинается почти обвинительно: зрелище того, чем были религии, унизительно для человеческого ума, они предписывали аморализм и понуждали к преступлениям, и всё же общества без религии не было никогда. Бергсон отвергает и дологическое мышление Леви-Брюля, которое предполагало бы наследование приобретённых признаков, и коллективные представления Дюркгейма, будто бы чуждые индивидуальному разуму. Взамен он выделяет из расплывчатого понятия воображения особую мифотворческую функцию, способность создавать квазигаллюцинаторные образы, которые имитируют восприятие и потому способны остановить ум, когда тот заходит в опасные для жизни выводы. Роман, драма и фольклор оказываются лишь игрой функции, созданной для религии. Первая её задача — защитить общество от эгоизма ума, который советует человеку предпочесть собственную выгоду общему благу. Как даму, шагнувшую в пустую шахту лифта, отталкивает привидевшийся лифтёр, так и перед открытой преградой возникает страж, бог — покровитель гражданской общины. Вывод сформулирован с предельной ясностью: «С этой первой точки зрения религия, таким образом, есть защитная реакция природы против разлагающей силы ума». Начало религии, по Бергсону, было скромнее мифологии: прежде богов и духов были элементы личности, намерения, приписанные вещам и событиям, а табу было полуфизическим, полуморальным отталкиванием, совмещающим священное и опасное. Вторая функция связана со смертью: животное не знает, что умрёт, человек знает, и это знание тормозит жизненный порыв, которому природа противопоставляет образ продолжения жизни после смерти. Впрочем, в примечании Бергсон оговаривает галлюцинаторный характер этого образа лишь в его первобытной форме, так что отрицания бессмертия здесь нет. Третья функция защищает от непредвидимости: между действием и результатом остаётся зона случайности, и оптимистичный жизненный порыв населяет её благоприятными силами, как рука игрока в рулетку сама тянется подтолкнуть шарик. Случайность определена как механизм, ведущий себя так, будто у него есть намерение, а вера — как доверие, первоисточник которого не страх, а застрахованность от страха; знаменитую формулу о том, что богов первым создал страх, Бергсон решительно отвергает.
Вторая половина главы последовательно выстраивает лестницу статических верований. Магия рождается из логики тела, из жеста гнева, который человек затем хладнокровно повторяет на кукле; она врождённа как экстериоризация желания и, вопреки Фрэзеру, есть противоположность науки, а не её предшественница. Если исходить из обычного значения слова, магия противоположна и религии, ибо принуждает, тогда как религия просит, и потому они не происходят одна из другой, а суть современницы. Из промежуточного ядра действенного присутствия вера движется вниз, к безличной мане, на которую давит магия, и вверх, к духам и богам, которых уговаривают молитвой. Тотемизм объясняется гипотезой, которую сам автор относит к области простой вероятности. Политеизм есть прогресс на пути к цивилизации, но прогресс без закона, само непостоянство; боги поглощают друг друга, их творят поэты или указы, государей обожествляют, и языческая вера оказывается бесконечно снисходительной. Бергсон замечает, что политеизм содержит скрытый монотеизм и что религия прежде всего есть действие, так что критиковать её представления отдельно от культа так же нелепо, как смеяться над движениями пловца, забыв о воде. Итог главы подводится в той же формуле защитной реакции природы, но с двумя оговорками: исторически статическая религия скорее национальна, чем моральна, а выражение намерение природы есть лишь метафора.
Третья глава, о динамической религии, составляет философское и богословское сердце книги. Поток творческой энергии, остановившийся на насекомых и прорвавшийся лишь в человеке, мог быть удержан мифами статической религии, но было и другое решение — усилить ту бахрому интуиции, которая окружает ум, и в самом действии вернуться к источнику порыва. Душа, сделавшая это, не спрашивает, трансцендентен ли источник, она пропитывается им, как железо огнём, сохраняя свою индивидуальность. Слово религия сохраняется и здесь, потому что мистицизм тоже даёт покой и потому что обычно он существует в разбавленном виде внутри массы статической религии, образуя религию смешанную, где древний национальный бог стремится раствориться в Боге, действительно открывающем Себя. Затем следует исторический обзор. Греческий мистицизм прослежен от дионисийского энтузиазма через орфизм, пифагорейство и Платона к Плотину, и именно здесь Бергсон даёт ключевое определение: «На наш взгляд, высшая степень мистицизма — это тесное соприкосновение и, следовательно, частичное совпадение с творческим усилием, проявление которого есть жизнь. Усилие это идет от Бога, если только оно не есть сам Бог». Плотину было дано увидеть землю обетованную, но не вступить в её пределы, ибо он дошёл до экстаза, но не до единения воли в действии и остался греческим интеллектуалистом, считавшим действие ослаблением созерцания. Восточный мистицизм, изложенный по вторичным обзорам, признан неполным: йога лишь готовит путь, буддизм приводит душу к головокружительному небытию, ему недостаёт теплоты и веры в действие, а деятельный мистицизм Рамакришны и Вивекананды Бергсон объясняет косвенным влиянием христианства и западного индустриализма.
Вершиной оказывается христианство, и сказано это без обиняков: «Полный мистицизм на самом деле — это мистицизм великих христианских мистиков». Бергсон рассматривает у них, по его выражению, форму без материи, оставляя в стороне само христианское содержание, и приводит в пример апостола Павла, Терезу Авильскую, Екатерину Сиенскую, Франциска Ассизского и Жанну д'Арк. Полемизируя с психиатром Жане, он защищает мистиков от медикализации: у них исключительное, прочно утвердившееся здоровье, а видения суть лишь дорожные происшествия. Мистический путь описан как экстаз, в котором душа ощущает присутствие Бога, затем беспокойство, ибо воля ещё не в Боге, затем тёмная ночь, которую Бергсон считает самым поучительным в христианском мистицизме и сравнивает со сборкой стальной машины, и наконец полное единение, когда Бог действует через душу. Мистик любит всё человечество через Бога и посредством Бога, божественной любовью, и цель этой любви — завершить творение человеческого рода, обратив вид, то есть остановку, в движение. Здесь же Бергсон ставит вопрос о соотношении мистики и догмата. Можно подумать, признаёт он, что мистик лишь огненным шрифтом переписывает букву учения своей церкви, но с точки зрения психолога верно обратное: доктрина есть охлаждённая кристаллизация того, что мистицизм, пылая, влил в душу человечества, а религия относится к мистицизму, как популяризация к науке. Раздел о пророках Израиля содержит, пожалуй, самое показательное для евангельского читателя место книги: в начале христианства существует Христос, но, по словам Бергсона, «несущественно, зовется Христос человеком или не зовется. Неважно даже, что он зовется Христом». Мистики названы оригинальными, но неполными подражателями того, чем полностью был евангельский Христос, а Сам Христос — продолжателем пророков, чья страсть к справедливости дала христианству мистицизм действующий, способный идти на завоевание мира. Иудаизм при этом не причислен к мистицизму, поскольку Яхве, по мысли автора, был слишком строгим судьёй и между Израилем и его Богом не было достаточной близости.
Заключительные разделы третьей главы переводят разговор в метафизику. Существование, утверждает Бергсон, устанавливается только опытом, и Бог Аристотеля, мысль, мыслящая самое себя, неспособен вступать в отношения; его генеалогия ведёт к платоновским Идеям, рождённым социальным умом и языком, а сжатие их в Идею Идей есть обожествление социального. Этот Бог почти совсем не похож на Бога Библии и Евангелия, и ему люди никогда не думали молиться. Возражение о непроверяемости мистического опыта отводится сравнением с маршрутом Ливингстона: путь в принципе открыт, и многие проходят часть его. Решающим доводом служит единодушие мистиков, часто не знавших друг друга, которое проще всего объясняется реальным бытием Существа, с которым они соприкасаются; но и это даёт лишь высокую вероятность, усиливаемую пересечением с линией фактов, идущей от биологии и жизненного порыва. Природа Бога, по Бергсону, исчерпывается формулой: Бог есть любовь и объект любви, а божественная любовь не принадлежит Богу, она есть Сам Бог. Мистики единодушно свидетельствуют, что Бог нуждается в нас так же, как мы в Нём, и творение выступает как дело, начатое для того, чтобы творить творцов, существ, достойных Его любви; Вселенная есть видимый облик любви и потребности любить. С проблемой зла философ поступает с редкой честностью: он перечисляет обычные смягчения, но отказывается от них, ибо страдание есть ужасная реальность, и ни один параграф, добавленный к «Теодицее» Лейбница, нельзя сказать матери, потерявшей ребёнка. Остаётся эмпирический оптимизм, а возражение от всемогущества снимается указанием, что понятие всего возможного есть псевдоидея. О потусторонней жизни Бергсон рассуждает, исходя из своей теории памяти, не хранящейся в мозге: отсюда возможность и даже вероятность посмертного существования души, хотя неизвестно, временного или вечного, а совпадает ли оно с тем, что открывает мистическая интуиция, остаётся вопросом.
Четвёртая глава, названная заключительными замечаниями, переносит выводы в социальную философию и заметно публицистичнее предыдущей. Человек создан для закрытого общества, как муравей для муравейника, и каждый прорыв избранных душ открывает круг лишь на мгновение, после чего новое снова отливается в форму старого. Бергсон перечисляет признаки естественного общества: малость, монархическое или олигархическое правление, психический диморфизм вождя и подданного, патриотизм как чувство, имитирующее мистическое состояние. Демократия, напротив, есть строй, наиболее удалённый от природы, и автор называет её евангелической по сути, движимой любовью, возводя её истоки к Руссо, Канту, протестантизму и пуританским мотивам американской Декларации независимости. Война же естественна, ибо её источник — собственность, к которой человек предрасположен, и природа ставит между народами завесу предубеждений; трогательно и верно замечание, что тот, кто глубоко знает язык и литературу народа, не может быть полностью его врагом. В разделе об индустриальном веке Бергсон с поразительной прозорливостью говорит о возможном средстве полного уничтожения противника и об энергии мельчайшей частицы материи, трезво поддерживает Лигу Наций и указывает на перенаселение, рынки и сырьё как на причины войн, предлагая меры, вплоть до налогов за лишнего ребёнка, которые сегодня звучат тревожно. Законы дихотомии и чередующейся одержимости описывают историю как спираль, где средневековый аскетизм сменился погоней за комфортом, за которой может последовать возврат к простой жизни. Кульминация главы — тезис о взаимной нужде механики и мистики. Механизация, родившаяся вместе с порывом к демократии, раздула тело человечества, а душа осталась слишком маленькой, чтобы его наполнить; поэтому мистика нуждается в механике, освобождающей от голода, но, как подчёркивает Бергсон, «увеличенное тело ждет увеличенной души и механика требует мистики». Завершая книгу, Бергсон надеется на новый призыв героя, а до него — на психическую науку и исследования телепатии, и оставляет человечество перед выбором: хочет ли оно только жить или совершить усилие, чтобы и на нашей непокорной планете исполнялась главная функция Вселенной, которую он называет машиной для создания богов.
Послесловие Гофмана, озаглавленное «Общество, мораль и религия в философии Анри Бергсона», ценно прежде всего как контекстуальный комментарий. Переводчик внимательно прослеживает связь Бергсона с Дюркгеймом, к которому тот близок в описании закрытого общества, но от которого отходит, считая социальность природной, а человечество не обществом обществ, и указывает на влияние Габриэля Тарда с его теорией подражания. Особенно полезны сведения о религиозном пути философа: воспитание в иудаизме, юношеский индифферентизм, постепенное сближение с католичеством, отказ от вступления в Церковь ради свободы философа и солидарности с гонимыми евреями, внесение его трудов в Индекс в 1914 году и изменение отношения Церкви после выхода «Двух источников». Гофман приводит острое замечание Ф. Сулеза о том, что, возможно, не столько католицизм обратил Бергсона, сколько Бергсон обратил католиков, а всю книгу удачно называет иллюстрацией евангельского слова из Мф. 5:47 о приветствии одних лишь братьев. Вместе с тем послесловие несёт заметный отпечаток своего времени: значительная его часть посвящена политической актуализации для посттоталитарного общества, советский строй описан как закрытое общество, где коммунизм играл роль статической религии, а собственно богословская сторона книги остаётся почти не раскрытой.
Кому может быть полезен этот труд? Прежде всего преподавателям и студентам богословских учебных заведений, изучающим философию религии и апологетику, поскольку «Два источника» принадлежат к немногим классическим текстам, в которых философ первого ряда не только признаёт религию неустранимой, но и отводит христианским мистикам высшее место в истории духа. Она позволяет увидеть изнутри опытный тип религиозной философии и научиться отличать его от библейского богословия Откровения. Пастырям книга полезна иначе: её разделы о закрытой и открытой морали, о невозможности прийти к любви ко всем людям простым расширением семейной и национальной привязанности, о святых, которые призывают самим своим существованием, о национальном боге, которого воюющие народы выдают за Бога всех людей, дают богатый материал для размышления о христианской этике, гражданской религии и опасности этнического замыкания общины. Это особенно ценно для эмигрантских общин, знающих, как легко церковь становится закрытой группой. Специалистам по истории идей и социологии религии она необходима как ключевой источник французской мысли двадцатого века и спора с Дюркгеймом и Леви-Брюлем. Мирянам, ищущим интеллектуальных ответов, её можно рекомендовать с оговоркой: текст ясен и образен, но требует знакомства с основными понятиями бергсоновской философии и, главное, твёрдой опоры в Писании, без которой читатель рискует принять возвышенную картину мистического порыва за христианство как таковое.
Сильные стороны книги очевидны и значительны. Критика рационалистического обоснования морали остаётся убедительной до сих пор: мысль о том, что разум есть руль, а не двигатель нравственной жизни, наблюдение, что философы, считающие разум достаточным против страстей, по-видимому, никогда не слышали в себе громкого голоса эгоизма, — всё это звучит как трезвое антропологическое замечание, созвучное библейскому реализму в отношении человеческого сердца. Особенно значим центральный тезис о том, что любовь ко всему человечеству не вырастает из естественных привязанностей и требует прыжка, совершаемого через Бога и в Боге. Бергсон приходит здесь извне к тому, что Писание говорит о любви агапе как о даре свыше, и его анализ прекрасно комментирует слова Христа о любви к врагам и о приветствии одних лишь братьев (Мф. 5:43–47). Высокая оценка иудео-христианского вклада в историю справедливости, где пророки дали ей абсолютную форму, а христианство вселенское содержание, снявшее барьер между рабом и свободным, служит весомым свидетельством философа, не принадлежавшего к Церкви, против популярного представления о христианстве как о тормозе нравственного прогресса. Чрезвычайно ценна и полемика с этнологическим эволюционизмом: отказ видеть в первобытном человеке существо иной логики, понимание веры как доверия, а не продукта страха, различение магии и религии как принуждения и просьбы, современниц, а не ступеней одной лестницы. Для евангельского читателя последнее различение особенно полезно, ибо помогает отделить подлинную молитву от магизма, который незаметно проникает и в христианское благочестие.
Не менее весомы достижения третьей главы. Различение Бога философов и Бога Библии, с генеалогией аристотелевского неподвижного Перводвигателя как обожествления социального понятия, напоминает Паскаля и служит хорошим противоядием от схоластического рационализма, превращающего живого Бога в абстракцию, которой никто не молится. Феноменологически точное описание христианского мистического пути, с его различением экстаза и деятельного единения воли, и решительная защита мистиков от психиатрической редукции Жане сохраняют ценность и сегодня, когда религиозный опыт вновь охотно объясняют неврологией. Отказ от лёгкой теодицеи свидетельствует о нравственной серьёзности автора. Четвёртая глава при всей её неровности поражает прозорливостью: предчувствие ядерного оружия, анализ войны ради уровня жизни, критика потребительства и мысль о том, что техническое могущество без духовного роста становится угрозой, звучат так, будто написаны позднее. Наконец, образность Бергсона делает сложнейшие различения наглядными, а отказ скрывать гипотетичность выводов вызывает уважение.
Тем не менее с позиций евангельского богословия книга вызывает принципиальные возражения, и первое из них касается самого понятия религии. У Бергсона и статическая, и динамическая религия суть проявления жизни: первая есть защитная реакция природы против ума, вторая — соприкосновение с творческим усилием, о котором сказано, что оно идёт от Бога, если только не есть Сам Бог. В этой картине нет места Откровению в библейском смысле, то есть слову, которое Бог сказал многократно и многообразно через пророков, а в последние дни через Сына (Евр. 1:1–2), и которое не вырастает из человеческой интуиции, а приходит к человеку извне, как благовестие, которое Павел принял не от человека, но через откровение Иисуса Христа (Гал. 1:11–12). Сам Бергсон признаёт, что философия оставляет в стороне откровение, имеющее точную дату, передавшие его институты и принимающую его веру. Методически это понятно, но богословски это означает, что Писание и Церковь вынесены за скобки, а знание о Боге целиком держится на опыте исключительных личностей. Отсюда и переворачивание отношения между опытом и учением: доктрина объявлена остывшей кристаллизацией мистического пламени. Для христианства, основанного на апостольском свидетельстве о событиях, порядок обратный: сначала Бог действует и говорит, затем Церковь исповедует, и лишь затем верующий переживает. Символы веры возникали не как охлаждённая мистика, а как защита апостольской керигмы, и именно учение есть мерило опыта, а не наоборот.
Ещё острее вопрос о Христе. Бергсон ставит Его в начало христианства и признаёт, что Он полностью был тем, чем мистики являются лишь отчасти, но тут же объявляет несущественным, человек ли Он, и даже то, называется ли Он Христом. Для евангельской веры это не второстепенная деталь, а подмена самого предмета веры. Новый Завет говорит не о высшем мистике, совершеннее других совпавшем с творческим порывом, а о Слове, ставшем плотью (Ин. 1:14), о вечном Сыне, Который умер за грехи наши по Писанию и воскрес в третий день (1 Кор. 15:3–4), и апостол прямо утверждает, что если Христос не воскрес, то вера ваша тщетна (1 Кор. 15:17). Христос у Бергсона есть образец и источник заражающего примера, но не Искупитель; в книге нет ни греха как вины перед святым Богом, ни благодати как незаслуженного дара, ни Креста как умилостивления, ни воскресения. Показательно, что формула Бог есть любовь взята из Первого послания Иоанна без продолжения, в котором апостол определяет саму любовь: не мы возлюбили Бога, но Он возлюбил нас и послал Сына Своего в умилостивление за грехи наши (1 Ин. 4:8–10). Без этого продолжения любовь становится космической энергией творения, а не личным действием Бога, спасающего грешников. Смежная трудность — учение о Боге: утверждение, что Бог нуждается в нас так же, как мы в Нём, расходится со словом о Боге, не требующем служения рук человеческих, ибо Он Сам даёт всему жизнь и дыхание и всё (Деян. 17:25); понимание всемогущества как энергии без точно определимых границ и картина Вселенной как машины для создания богов несут явную пантеистическую или панентеистическую двусмысленность, а творение, вписанное в эволюционную космологию, утрачивает характер творения из ничего.
Требует богословской оценки и сама природа мистического опыта. Бергсон описывает мистиков как элиту, повинующуюся в конечном счёте только самой себе, а единственным критерием подлинности служит их душевное здоровье и деятельная плодотворность. Гофман справедливо спрашивает, как в таком случае отличить мистика от шарлатана или вдохновенного злодея, и книга на этот вопрос не отвечает. Писание же даёт ясный критерий: испытывайте духов, от Бога ли они, ибо всякий дух, который исповедует Иисуса Христа, пришедшего во плоти, есть от Бога (1 Ин. 4:1–3), и даже ангел с неба, проповедующий иное благовестие, да будет анафема (Гал. 1:8). Апостол Павел, которого Бергсон ставит первым в ряду мистиков, сам отказывается строить своё служение на пережитых откровениях и предпочитает хвалиться немощами (2 Кор. 12:1–10). Более того, по Новому Завету общение с Богом не есть удел немногих избранных душ: Дух Святой изливает любовь Божию в сердца всех оправданных верой (Рим. 5:5), и всякий, кто принял Христа, получает усыновление и свидетельство Духа (Рим. 8:15–16). Святость есть не привилегия героев, а плод нового рождения. В этом свете ценнейшее наблюдение Бергсона о том, что святые призывают самим своим существованием, нуждается в библейской поправке: святой призывает не к себе, а ко Христу, подражателем Которого он является (1 Кор. 11:1).
Слабости обнаруживаются и в историко-религиозном материале. Иудаизм изображён односторонне, как религия строгого судьи без близости к Богу, тогда как Псалмы, Осия, Второисаия, книга Ионы и вся тема заветной верности Бога свидетельствуют об обратном; да и пророческий универсализм шире, чем допускает автор. Евангельские заповеди о раздаянии имения истолкованы как направленные прежде всего на состояние души дающего, что расходится с тем вниманием к реальной нужде ближнего, которое мы находим у Луки и Иакова. Язык эпохи с его дикарями, низшими расами и застойными обществами, отступление о меньшей эмоциональной способности женщины, евгенически окрашенные проекты рационализации деторождения, дилетантские, по признанию самого автора, рассуждения о питании и некритическое доверие к телепатии и психической науке сегодня читаются с неловкостью. С богословской точки зрения особенно характерно, что Бергсон приписывает природе то, что Писание объясняет грехопадением: война у него естественна, а демократия противоестественна, тогда как апостол Иаков указывает на источник войн в похотях, воюющих в членах наших (Иак. 4:1). Наконец, его эсхатология есть надежда на новый призыв героя и на преображение человечества изнутри истории, что для премилленаристского видения, ожидающего установления Царства не эволюцией человеческого духа, а пришествием Самого Господа, остаётся принципиально чуждым. Из мелких неточностей издания отметим Эвелин Андерхилл, названную в мужском роде Ивлином, и Декларацию прав человека, датированную 1791 годом вместо 1789-го.
Особого разговора заслуживает поздний путь Бергсона к католицизму, о котором читатель узнаёт из послесловия, и здесь рецензенту приходится выйти за пределы самой книги. Из общеизвестных сведений, к тексту не относящихся, известно, что в завещании 1937 года философ признавался, что его размышления приближали его к католичеству, в котором он видел полное завершение иудаизма, и что он обратился бы, если бы не видел надвигающейся волны антисемитизма, а также просил, чтобы на его похоронах молился католический священник. Эти сведения важно учитывать, но столь же важно не вчитывать их в «Два источника» задним числом: сама книга остаётся трудом философа, для которого христианство есть высшая форма мистического порыва, а не единственная истина о Боге, открывшем Себя во Христе, и её ценность для евангельского читателя заключается именно в честном свидетельстве мыслителя, дошедшего до порога и признавшего, что вершина духовной жизни человечества принадлежит христианским святым. Бергсон, как он сам сказал о Плотине, увидел землю обетованную, но в этой книге не вступил в её пределы. Его труд можно и нужно читать, но читать с Писанием в руках: как блестящий анализ закрытой морали и национальной религии, как убедительную критику рационализма и редукционизма, как свидетельство о том, что любовь ко всем людям приходит только от Бога, и вместе с тем как предупреждение о том, что без Откровения, без воплощённого Сына Божия и без Креста даже самая возвышенная философия мистики остаётся лишь предчувствием того, что Евангелие возвещает как совершившийся факт.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!