Поиск
Настройки
Тема

Berlinski - Devil's Delusion

David Berlinski - The Devil's Delusion - Atheism and Its Scientific Pretensions
Это обзор книги «Berlinski - Devil's Delusion» Перейти к книге

Страница книги на сайте: https://esxatos.com/berlinski-devils-delusion

Книга Дэвида Берлински The Devil's Delusion: Atheism and Its Scientific Pretensions появилась в 2008 году в издательстве Crown Forum, а годом позже была переиздана Basic Books; во втором издании, как сообщает сам автор в кратком предисловии, исправлены лишь опечатки и убрано несколько лишних фраз. Само заглавие представляет собой откровенную пародию на The God Delusion Ричарда Докинза: если Докинз объявил веру в Бога иллюзией, то Берлински отвечает, что иллюзией, достойной скорее лукавого, является претензия атеизма опираться на авторитет науки. Чтобы правильно прочитать эту книгу, необходимо представить себе ту интеллектуальную атмосферу, в которой она писалась. Середина первого десятилетия нашего века стала временем того, что журналисты окрестили новым, или воинствующим, атеизмом. Почти одновременно вышли в свет книга Докинза, Письмо к христианской нации Сэма Харриса, Разрушая чары Дэниела Деннета, Бог не велик Кристофера Хитченса, книга физика Виктора Стенджера, прямо обещавшая показать, как наука доказывает, что Бога нет. Эти авторы различались темпераментом и стилем, но, как замечает Берлински уже в предисловии, их объединял один тезис: поскольку научные теории истинны, религиозные убеждения должны быть ложны. Именно этот тезис, а не существование Бога как таковое, становится предметом его исследования.

Своеобразие книги определяется прежде всего личностью автора. Берлински — математик и философ по образованию, доктор Принстонского университета, преподававший в американских и французских университетах, автор популярных книг по истории математического анализа и теории алгоритмов, давний и едкий критик неодарвинизма, связанный с Discovery Institute и кругом сторонников теории разумного замысла. Но главное, что он сам считает нужным сообщить читателю в первых строках, звучит почти парадоксально: он светский еврей, религиозное воспитание на нём не сказалось, он едва помнит слово на иврите и не умеет молиться. И всё же книга, по его собственному признанию, является в некотором смысле защитой религиозной мысли и религиозного чувства. Защита нужна, поясняет он, потому что её никто не предложил: разговор уступлен людям, относящимся к вере с легкомысленным презрением. Книга посвящена памяти деда автора, Самуэля Гольдфайна, депортированного в Терезиенштадт, а затем в Освенцим и пропавшего там без вести, и это посвящение задаёт тон всей второй главе, где тема секулярного зла двадцатого века выходит на первый план.

Метод аргументации Берлински не похож на метод классической апологетики. Он не строит положительного доказательства бытия Божия и даже не пытается убедить читателя в истинности какой-либо религии. Его задача скромнее и одновременно острее: показать, что наука, взятая в её реальном содержании, ничего не говорит о Боге, а то, что выдаётся за научный атеизм, держится на философских допущениях, недоказанных спекуляциях и нередко на элементарных логических ошибках. Уже в предисловии он формулирует принцип всей книги: наука не есть единая система с единым методом, это слово, исчерпываемое своими примерами, а по-настоящему великих примеров всего четыре — механика Ньютона, электродинамика Максвелла, теория относительности и квантовая механика. Эти изолированные чудеса сделали мир более таинственным, чем он был прежде. Мы не знаем, как началась вселенная, почему она существует, как возникла жизнь, ничего не можем сказать о человеческой душе. Предисловие завершается формулой, которую можно считать эпиграфом ко всему труду: «Я не знаю, истинно ли что-либо из этого. Но я уверен, что научное сообщество не знает, что это ложно». Речь идёт о том, что религиозные традиции человечества говорят о смысле страдания, о воздаянии и о начале, превосходящем эгоизм, — и позиция автора, таким образом, с самого начала обозначена как позиция агностика, защищающего право веры на интеллектуальное достоинство.

Первая глава, озаглавленная словами первой заповеди о том, чтобы не иметь других богов, описывает смену климата в отношениях науки и религии. Ещё вчера учёные осторожно расточали любезности церкви: Кеннет Миллер не видел конфликта между католической верой и эволюцией, Фрэнсис Коллинз защищал свою веру, Стивен Джей Гулд говорил о непересекающихся магистериях, а Эйнштейн был мастером этого терпимого духа. Теперь же солнечный агностицизм вышел из моды, и место деревенского атеиста, лениво спорящего о тонкостях Второго послания к Коринфянам, заняли учёные — Докинз, Стенджер, Аткинс, Вайнберг. Берлински с язвительной точностью показывает, как Стенджер выводит незначительность человека из того, что Земля лишь песчинка на огромном пляже, хотя наблюдения доказывают только численную, а не смысловую малость, и как Ричард Левонтин откровенно признаёт, что учёные встают на сторону науки вопреки явной абсурдности некоторых её конструкций, потому что нельзя позволить Божественной Стопе переступить порог. Вывод главы состоит в том, что наука в наше время консолидировалась как единственная система убеждений, в которую разумные люди могут вложить если не веру, то преданность, и, подобно всякой воинствующей церкви, предъявляет требование не иметь иных богов. В этом, по мысли автора, и состоит новизна ситуации.

Вторая глава, самая объёмная и, вероятно, самая сильная в нравственном отношении, берёт своё название от французского обычая называть ночь появления молодого месяца ночью сомнения; автор начинает с рассказа о мусульманских обсерваториях, где наблюдение неба служило исчислению времени молитв, и затем обращается к аль-Газали, который увидел в натуралистах своего времени ту же опасность, что Берлински видит в современных: если ум зависит от темперамента, то есть от мозга, то со смертью тела погибает и душа, а вместе с ней исчезает будущая жизнь, суд и воздаяние, и тогда людям остаётся лишь звериное потакание своим вожделениям. Отсюда автор переходит к главному упрёку, который он адресует научному атеизму: двадцатый век не был веком веры, и он был ужасен. Ленин, Сталин, Гитлер, Мао и Пол Пот никогда не будут причислены к религиозным вождям человечества. Предупреждение Ивана Карамазова о том, что без Бога всё позволено, превращается в современный силлогизм: если Бога нет, всё позволено; если наука истинна, Бога нет; следовательно, если наука истинна, всё позволено. Вайнбергу, утверждавшему, что лишь религия заставляет хороших людей творить зло, Берлински напоминает, что отравляющий газ, Циклон Б и ядерное оружие человечеству подарил не Ватикан. Оптимизму Пинкера он противопоставляет таблицу жертв прошлого столетия. Самый пронзительный её эпизод — рассказ о старом хасиде, который, выкопав себе могилу, сказал эсэсовцу, что Бог видит, что тот делает, и был убит. То, во что не верили Гитлер, Сталин, гестапо и НКВД, заключает автор, — это именно то, что Бог видит их дела; в этом и состоит смысл секулярного общества.

Далее во второй главе разворачивается собственно этическая аргументация. Берлински с горечью разбирает рассуждения Харриса о еврейском народе, опасно сближающиеся с тезисом о том, что евреи сами навлекли на себя беду, а затем, обращаясь к биоэтике, на опыте легализации эвтаназии в Нидерландах показывает, насколько скользким оказался пресловутый скользкий склон. На вопрос о том, что делает людей добрыми, автор отвечает одним словом — ничто, и замечает, что таков ответ исторического опыта, здравого смысла и христианского учения о первородном грехе, подкрепляя его словами доктора Джонсона о человеческой испорченности. Кульминацией главы становится разбор дилеммы Евтифрона в применении к нравственному закону. На вопрос о том, что делает моральные законы истинными, есть три ответа: Бог, логика и ничто, и каждый из них, по Берлински, неудовлетворителен. Если добро есть просто воля Бога, то Бог мог бы завтра повелеть насилие; если Бог повелевает добро, потому что оно добро, Он низводится до роли констебля, а нравственные принципы должны быть подобны законам логики, чего никак не удаётся показать. Остаётся ничто — нравственный релятивизм первокурсников и всех врагов человечества. Ричард Рорти с его свободным консенсусом граждан демократического общества был честен, признавая, что не может предложить нацистской Германии ничего, кроме личного отвращения, ведь окончательное решение отражало именно консенсус немецкого общества, тогда как в Дании, Италии и Болгарии такого консенсуса не было. Глава завершается формулой дилеммы современного человека: никто не верит, что нет абсолютных истин, и никто не готов жить без нравственных абсолютов.

Третья глава, названная по реплике Хитченса о том, что кони не летают, переносит спор в область теории познания. Берлински замечает, что вопрос не в том, существует ли Бог, а в том, доказала ли наука, что Его нет. Отталкиваясь от определения веры в Послании к Евреям, он показывает, что вся математическая физика начиная с семнадцатого века живёт верой в невидимое: физики убеждены, что вселенная в глубине устроена по рациональному и прекрасному плану, и Герард 'т Хоофт прямо говорит о вере в то, что красоты и простоты в природе больше, чем уже открыто. Вывод автора сформулирован с намеренной библейской интонацией: «Западная наука есть прежде всего осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом». Затем разбирается принцип Уильяма Клиффорда, согласно которому всегда и везде дурно верить чему-либо при недостаточных свидетельствах, — принцип, для которого сам Клиффорд свидетельств не привёл. Понятие достаточного свидетельства бесконечно эластично, а в физике элементарных частиц теория определяет свидетельство, а не наоборот: никто не видел нейтрино, и убеждение в том, что у него есть масса, лежит в конце огромной цепи вычислений. Далее автор расправляется с натурализмом, который в формулировке Карла Сагана оказывается тавтологией, с методологическим натурализмом, о котором ничего не знал Ньютон, с материализмом, чья материя в современной физике стала настолько барочной, что, понадобись физике вездеприсутствие Тела Христова, этот догмат тотчас объявили бы физическим принципом, и с мифом о научном методе, пять школьных шагов которого с равным успехом описывают обучение игре в гольф. Признание Карла фон Вайцзеккера о том, что современная наука исключает прямое творение не своими выводами, а своей методологической исходной точкой, служит для автора честным подтверждением всей главы.

Четвёртая глава посвящена космологическому аргументу в его причинной форме. Берлински начинает с арабского калама: всё, что начало существовать, имеет причину; вселенная начала существовать; следовательно, у вселенной есть причина. Это ещё не доказательство бытия Бога, но оно смещает бремя доказательства на вопрос о том, правомерно ли отождествлять причину вселенной с Богом. Затем следует уважительный, хотя и не лишённый иронии портрет Фомы Аквинского, гения организации и логики, чья Сумма теологии названа собором мысли, вызывающим восхищение, но не привязанность; автор не забывает и о мистическом опыте декабря 1273 года, после которого Фома перестал писать, сказав, что всё написанное им после открывшихся ему тайн кажется малоценным. Берлински подчёркивает, что Фома начинает с честного изложения атеистического возражения, основанного на принципе экономии, и защищает его аргумент о первой действующей причине от распространённого искажения: Докинз и Стенджер утверждают, будто Фома произвольно выводит Бога из-под регресса, тогда как у Фомы невозможность бесконечного ряда причин есть вывод, а не допущение. Главное же содержание главы — точное и популярное изложение истории космологии Большого взрыва, от красного смещения галактик и решений Фридмана и Леметра до реликтового излучения и теорем Пенроуза и Хокинга о неизбежности сингулярности. Автор с удовольствием приводит слова Пензиаса о том, что эти данные именно таковы, каких он ожидал бы, опираясь только на Пятикнижие и Псалтирь, и показывает смятение физиков, которых связь между началом и Творцом раздражала самой своей очевидностью. Вывод главы сдержан: сингулярность остаётся тёмным понятием, но вселенная конечна во времени, и одно из возражений против Фомы оказалось эмпирически необоснованным. Гипотеза о бытии Божием и факты современной космологии совместимы; если наука и показала, что Бога нет, то не с помощью космологии Большого взрыва.

Пятая глава, открывающаяся эпиграфом из Книги Исход о Сущем, переходит от вопроса о причине к вопросу об основании: даже если бы мы знали, как возникла вселенная, оставался бы вопрос, почему она вообще существует. Имя Божие, открытое Моисею, Берлински понимает как указание на необходимость бытия: будучи тем, что Он есть, Бог не может не быть. Он излагает третий путь Фомы, аргумент от случайности сущего, и указывает на его слабое звено: из того, что каждая отдельная вещь может не существовать и когда-то не существовала, не следует, что так же обстоит дело со вселенной в целом, ибо здесь угадывается ошибка композиции. Однако автор тут же реконструирует аргумент в более сильной форме: даже вечная вселенная не существует необходимо, и потому вопрос, почему есть нечто, а не ничто, сохраняет свою силу; сказать вслед за Хокингом, что вселенная просто есть, значит отказаться от вопроса, и такой ответ, как бы весело его ни одобряли физики, ужасен. Различая Бога как причину и Бога как основание, Берлински говорит о последнем как о якоре и прибежище, к которому обращается человеческое сердце. Вторая половина главы — критика квантовой космологии. После изящного изложения корпускулярно-волнового дуализма и нерешённой проблемы измерения (с замечанием, что эта тайна не покажется совсем чуждой христианам, исповедующим триединого Бога) автор разбирает попытки Стенджера, Аткинса и Хокинга получить вселенную из ничего. Стенджер на деле показывает лишь возникновение чего-то из чего-то другого; волновую функцию вселенной нельзя ни измерить, ни проверить, и физики, уверенные в её существовании, презирают религиозную мысль, когда та делает то же самое. Блестящая пародия на катехизис квантовой космологии, о которой автор говорит, что это не пародия, а сама квантовая космология, подводит к выводу о том, что Хокинг получает свой результат потому, что заранее заложил его в допущения. Итог главы выражен одной фразой: «Квантовая космология — это раздел математической метафизики». Она не даёт ни причины возникновения вселенной, ни основания её существования и по существу мало отличается от древних мифов о происхождении мира.

Шестая глава обращается к аргументу от тонкой настройки вселенной. Начиная со статьи Брэндона Картера 1974 года физики собрали целую коллекцию совпадений: космологическая постоянная, постоянная тонкой структуры, соотношение сил, начальная энтропия вселенной, о которой писал Пенроуз, — всё это настроено так, что малейшее отклонение сделало бы жизнь невозможной. Пол Дэвис признаёт, что вселенная подозрительно похожа на подстроенную, а атеист Фред Хойл, назвав её подтасовкой, предпочёл подозревать инопланетян. Глубже вопроса о параметрах лежит вопрос о самих законах природы: они не являются ни логическими истинами, ни простыми, ведь, как заметил Ньютон, слепая метафизическая необходимость не могла бы произвести никакого разнообразия. Ответ богословов очевиден — вселенная выглядит подстроенной, потому что она и есть устроена, — и именно эта очевидность делает его эмоционально неприемлемым для многих физиков. Берлински со знанием дела излагает историю Стандартной модели с её двадцатью с лишним произвольными параметрами, затем — восхождение теории струн, проблему лишних измерений и возникновение ландшафта возможных вселенных Леонарда Сасскинда. Ландшафт растворяет невероятность умножением миров, а антропный принцип объясняет наше счастливое положение тем, что иначе нас бы не было. Ему он противопоставляет библейский пример: пророк Илия под можжевеловым кустом получил от ангела пищу, без которой не выжил бы, но толкователи разумно объясняют появление ангела не нуждой Илии, а тем, что ангела послал Бог. В заключительной части главы автор возвращается к трём ответам из второй главы, теперь применённым к физическим законам: электрон следует законам либо потому, что Бог повсюду сохраняет мир, либо в силу логической необходимости, либо ни почему. Для научных атеистов, говорит он, вопрос решается сам собой: «лучше логика, чем ничто, и лучше ничто, чем Бог». Поскольку логическая необходимость законов недостижима, остаётся ничто, и ландшафт с антропным принципом оказываются торжеством нравственного релятивизма в физической мысли. Показательно, что автор честно признаёт и сильную сторону противника: с помощью этих идей Вайнберг верно предсказал малое положительное значение космологической постоянной, и Берлински говорит, что не знает, что из этого следует. Завершается глава признанием Сасскинда: если ландшафт окажется несостоятельным, физики окажутся в неловком положении перед сторонниками разумного замысла. Именно слово неловкость, по мысли автора, выдаёт неожиданную жизненность вопроса, который научное сообщество считало давно закрытым.

Седьмая глава целиком посвящена тому, что Докинз считал главным аргументом своей книги, — так называемому гамбиту предельного Боинга-747: если сложная вселенная невероятна, то создавший её Бог ещё более невероятен, и вопрос о том, кто создал Творца, разрушает теистическое объяснение. Берлински замечает, что этот детский вопрос задавал ещё китайский мудрец Го Сян в третьем веке и что подобные вопросы решаются скорее темпераментом, чем доводами. Затем он показывает, что аргумент Докинза соединяет два несовместимых языка — язык вероятности и язык творения: «Если Бог действительно сотворил мир, то мир не является невероятным. Если же он невероятен, значит, Бог его не творил». Вероятностные умозаключения не дедуктивны и потому не могут даже приблизиться к доказательству; вероятность предполагает случайный процесс, а о том, какой процесс мог бы породить Бога, Докинз молчит. Требование, чтобы объяснение не было менее вероятным, чем объясняемое, ведёт к бесконечному регрессу богов, то есть к своеобразному политеизму, тогда как и в науке, и в жизни мы постоянно объясняем события редкими стечениями обстоятельств. Особенно интересен для богослова раздел, где Докинз назван невольным теистом: Бог, которого он опровергает, есть Бог контингентный, существующий случайно, а именно такую концепцию Фома и отверг, заключив, что не все сущие лишь возможны и должно существовать нечто необходимое. Из рассуждения Докинза верующий сделает вывод лишь о том, что Бог либо невероятен, либо необходим. Глава завершается указанием на непоследовательность Докинза, который с готовностью проглатывает бесконечное число ненаблюдаемых вселенных, но отказывается от одного Бога.

Восьмая глава обращается к антропологии. Человек, говорит Берлински, наделён способностями, которых нет больше нигде в животном мире, и это видно, стоит только оглянуться: обезьяны сидят за решёткой, а мы нет; получив дар языка в результате многолетних экспериментов, они не имеют что сказать. Против редакционного утверждения журнала Nature о том, что идею сотворения человека по образу Божьему можно отложить в сторону, автор выставляет свидетельство Альфреда Уоллеса, соавтора теории естественного отбора, который уже в 1869 году усомнился, что мозг, органы речи, рука и прямохождение человека объяснимы отбором, и указал на латентные способности первобытного человека, которые невозможно объяснить в дарвиновских категориях. Работа Кинг и Уилсона о близости геномов человека и шимпанзе, внимательно прочитанная, сама признаёт глубину анатомических и поведенческих различий и переносит их объяснение на регуляторные системы генома, о происхождении которых ничего не известно. Свидетельство немецкого офицера из Сталинграда о том, что адскую ночь не выдерживают ни животные, ни камни, а выдерживают только люди, показывает, насколько беден редукционизм, читающий Илиаду как драму голых обезьян. Эволюционную психологию автор вслед за Дэвидом Стоувом относит к жанру дарвиновских сказок: её реконструкции палеолитической психики непроверяемы. Отдельный раздел посвящён компьютерной модели разума у Пинкера: если ум есть мозг, а мозг есть компьютер, то ум с тем же правом можно уподобить абаку, а абак, как и любая машина, не может задать собственных начальных условий — это делает кассир, передвигающий костяшки, и здесь цепь физических причин обрывается. Последний раздел вскрывает внутреннее противоречие: если эволюционная психология истинна, истинен и генетический детерминизм, но ни Докинз, ни Пинкер не готовы признать, что гены управляют их собственными мыслями. Итог главы автор формулирует в нескольких категорических утверждениях, последнее из которых гласит: «Идея о том, что человек сотворён по образу Божьему, остаётся тем, чем была всегда, а именно — инстинктивной исходной позицией человеческого рода».

Девятая глава, посвящённая чудесам в наше время, начинается с возражения Хитченсу, полагавшему, что век пророков и чудес остался в прошлом. Берлински определяет чудо как событие, открывающее доступ к божественному, и замечает, что сама невероятная точность квантовой электродинамики и общей теории относительности есть дар, которого мы не имели оснований ожидать. Затем он переходит к излюбленному персонажу научного атеизма — Богу пробелов. Риторический приём строится на допущении, что все пробелы в нашем знании со временем будут заполнены, а это допущение, по словам автора, интеллектуально примитивно и нравственно отвратительно, поскольку история науки показывает, что каждое заполнение пробела открывает новые, и самая большая трещина проходит как раз там, где должны были бы встретиться общая теория относительности и квантовая механика. Далее следует самая полемически острая и наиболее уязвимая часть книги — критика дарвинизма. Автор утверждает, что формулировка отбора у Гулда близка к тавтологии, что теория подтверждается даже противоположными наблюдениями, что палеонтологическая летопись не подтверждает градуализма, а лабораторного видообразования никто не наблюдал. Он ссылается на статью Евгения Кунина о биологическом большом взрыве, описывающую внезапное появление новых форм без промежуточных звеньев, на нейтральную теорию Мотоо Кимуры и на критику Майкла Линча. Дарвинизм, по его словам, мало что даёт содержанию науки, но очень много — её идеологии, служа мифом о творении нашего времени. Затем Берлински говорит о великих пробелах, которые наука не знает, как преодолеть: о пропасти между химией генов и намерением, между неживым и живым, где сами исследователи говорят о почти чуде, между нервным импульсом и переживанием зрения, когда он открывает глаза и видит собор Парижской Богоматери. Глава завершается размышлением о времени, смерти и тоске: мир физики не есть наш мир, и если в нашем мире есть то, что нельзя объяснить в его терминах, объяснение надо искать в другом месте.

Заключительная десятая глава, посвящённая кардиналу и его собору, переосмысливает историю Галилея. Автор показывает, что в письме к Кастелли Галилей, признавая непогрешимость Писания, предлагает отводить ему последнее место в спорах о природе, а затем провозглашает книгу природы, написанную языком математики, — тем самым, по тонкому замечанию Берлински, доктрина непогрешимости не отбрасывается, а переносится с Писания на природу. Кардинал Беллармин в ответе Фоскарини оказывается гораздо разумнее, чем принято думать: он допускает гелиоцентризм как гипотезу, спасающую явления, требует строгого доказательства для утверждения его реальности и готов в случае такого доказательства признать, что мы неверно понимали Писание. Сегодня, говорит автор, драма разыгрывается вновь, но с переменой ролей: церковью стала западная наука, и Берлински называет себя её верным членом, посвятившим жизнь изучению её текстов. Галилеевская эпоха, начавшаяся уверенностью Гильберта в том, что мы должны знать и будем знать, заканчивается теоремой Гёделя о неполноте и признанием пределов познания. Новый Лорини, готовый осуждать всё, чего не понимает, — это защитники дарвинизма, призывающие коллег избегать дебатов. А сам кардинал, искренний в вере, но значительный в сомнениях, говорит, по признанию автора, от его имени. Книга завершается притчей о соборе науки, четырёхсотлетнем, величественном и незавершённом, построенном по несовместимым чертежам, со святыми от Ньютона до Фейнмана и без новых святых, с недостроенным шпилем, о котором архитекторы не знают, как его завершить. На вопрос верующих, поддерживает ли собор ту веру, которой он сам поддерживается, кардинал отвечает лишь встречным вопросом о том, поддерживает ли её какой бы то ни было собор.

Такое построение книги определяет и круг её читателей. Наибольшую пользу она принесёт тем, кто постоянно сталкивается с популярным научным атеизмом в аудитории, в семье или в интернете: студентам и преподавателям богословских учебных заведений, ведущим курсы апологетики, молодёжным служителям, пастырям, которым приходится отвечать на вопросы верующих, поколебленных книгами Докинза и Хитченса; книга учит видеть, где в рассуждениях оппонента наука заканчивается и начинается философия. Ценна она и для мирян с естественнонаучным образованием: Берлински излагает космологию и квантовую механику с редкой ясностью и показывает границы этих теорий изнутри. Студентам философии будет полезен анализ дилеммы Евтифрона и логического статуса законов природы. Менее пригодна она для тех, кто ищет систематического введения в христианскую апологетику или положительного изложения веры, — такого изложения в ней нет и не может быть по самой позиции автора. Для евангельского читателя особенно важно читать её именно как свидетельство извне, как голос учёного агностика, который, не разделяя нашей веры, убедительно показывает, что научное мировоззрение не обязывает человека отвергать её.

Достоинства книги значительны. Прежде всего это её интеллектуальная честность в главном: автор не выдаёт свою защиту за доказательство и прямо говорит, что не знает, истинна ли религиозная картина мира, — и именно поэтому его критика претензий атеизма звучит убедительнее, чем звучала бы из уст апологета, которого заранее подозревают в предвзятости. Во-вторых, это редкое сочетание профессиональной математической компетенции с литературным дарованием: страницы о красном смещении, о сингулярности, о Стандартной модели и ландшафте написаны так, что неспециалист понимает суть, а специалист не находит грубых упрощений. В-третьих, Берлински успешно разрушает центральную для новых атеистов подмену — отождествление науки как совокупности конкретных теорий с натуралистической метафизикой, — и показывает, что натурализм, материализм и сциентизм суть философские позиции, нуждающиеся в философском обосновании и часто его не выдерживающие. Особенно ценно для богослова замечание о том, что Докинз опровергает контингентного бога, которого классическое богословие никогда не исповедовало. В-четвёртых, нравственная часть книги, особенно разговор о двадцатом веке, о секулярной идеологии и о том, что значит жить в мире, где никто не верит, что Бог видит, обладает подлинной силой и пронзительностью, за которой стоит личная семейная история автора. Наконец, книга напоминает, что мультивселенная и ландшафт требуют от их сторонников веры не меньшей, чем та, над которой они смеются.

Вместе с тем для евангельского богословского клуба книга требует и вдумчивой критической оценки. Первое и главное: Бог, которого защищает Берлински, — это Бог философов, необходимое Сущее, первопричина и основание мира, но не Бог Авраама, Исаака и Иакова, и тем более не Отец Господа нашего Иисуса Христа. В книге нет ни откровения, ни Христа, ни креста, ни воскресения; религия интересует автора как система смыслов и как утешение, но не как истина, к которой человек призван отнестись с покаянием и верой. Показательно, что в девятой главе он без колебаний допускает, что человек двадцать первого века может пренебречь переходом через Красное море и евангельскими хлебами, заменив их обострённым чувством чудесного, которое дарует наука. Для евангельского богословия, для которого историчность Исхода и воскресения Христова не является вопросом вкуса, такая позиция неприемлема, и читатель должен ясно понимать, что защитник права на веру не тождествен защитнику веры. Второе: значительная часть нравственной аргументации — это аргумент к последствиям. Даже если отказ от Бога приводит к релятивизму и был сопряжён с ужасами прошлого столетия, из этого ещё не следует, что Бог существует; сам автор осознаёт это, называя связь между значением веры и бытием Бога не логической, а лишь путеводной нитью. При этом дилемма Евтифрона оставлена у него без того ответа, который давно предложило классическое христианское богословие: добро не есть ни произвольное повеление Бога, ни внешний Ему закон, но выражение Его святой и неизменной природы. Автор отвергает волюнтаризм и логицизм, но даже не рассматривает этот третий путь, и поэтому его тройное деление на Бога, логику и ничто оказывается неполным.

Третье замечание касается тона. Сарказм Берлински блестящ, но нередко переходит в личные выпады, которые вряд ли украшают защиту религиозной мысли: оппонентов он называет одиозными, сравнивает с ослами и насекомыми, а некоторые его остроты о женщинах, голландцах или студентах звучат попросту грубо. Четвёртое и, вероятно, наиболее существенное с научной точки зрения: критика дарвинизма в девятой главе заметно слабее остальных разделов книги. Ссылки на Кунина, Кимуру и Линча действительно указывают на серьёзные дискуссии внутри эволюционной биологии о роли естественного отбора, нейтральных мутаций и древа жизни, однако сами эти учёные отнюдь не отвергают эволюцию как таковую, и вывод о том, что естественный отбор, возможно, вообще не существует, они бы не разделили. Здесь Берлински иногда допускает тот же выборочный подход к источникам, в котором упрекает оппонентов, а анонимная реплика нобелевского лауреата о партийной линии вряд ли может служить аргументом. Близость автора к движению разумного замысла, заметная и по сочувственному рассказу об отозванной статье Стивена Мейера о кембрийском взрыве, объясняет пафос этих страниц, но не придаёт им доказательности. Для читателей, принадлежащих к разным позициям в евангельском споре о творении, эта глава потребует самостоятельной проверки и не должна приниматься как окончательное слово.

Пятое замечание касается обращения с классическими аргументами. Изложение Фомы Аквинского у Берлински уважительно и остроумно, но местами поверхностно. Так, толкуя третий путь как утверждение о том, что всё возможное когда-то не существовало во времени, автор следует одному из распространённых прочтений, но не учитывает, что сам Фома в других местах допускал философскую возможность безначального мира и что многие томисты понимают его аргументы о причинности не как цепь событий в прошлом, а как иерархию причин, поддерживающих бытие здесь и сейчас. Примечательно, что в шестой главе Берлински сам приближается к этому пониманию, цитируя средневековую формулу о Боге, повсюду сохраняющем мир, но не связывает её с аргументами предыдущих глав. Наконец, и это принципиальнее всего, книга сознательно останавливается на пороге. Её финальный образ — незавершённый собор науки и кардинал, отвечающий вопросом на вопрос, — выражает подлинную позицию автора: ни наука, ни, по-видимому, религия не дают окончательной опоры, и человек остаётся там, где был всегда, — несомый чудесами, но не уверенный в том, что его несёт. Для евангельского читателя это честное агностическое завершение может стать отправной точкой: там, где Берлински останавливается, начинается благая весть о Боге, Который не только есть основание бытия, но и открыл Себя во Христе.

В итоге The Devil's Delusion следует оценить как одну из самых умных, остроумных и полезных книг, написанных в ответ на новый атеизм, при условии, что читатель понимает её жанр и пределы. Это не апологетика христианства, а расчистка площадки: Берлински убедительно показывает, что научный атеизм опирается на метафизические допущения, не выдерживающие логической проверки, и что вопрос о Творце, о нравственном законе и о природе разума остаётся открытым и живым. У агностика, не умеющего молиться, можно научиться ясности, иронии и бесстрашию перед авторитетами, но то, ради чего стоит защищать веру, он указать не может, и это остаётся задачей тех, кто верит.

Оцените публикацию:
—/5 (0)

Комментарии

Пока нет комментариев. Будьте первым!