Поиск
Настройки
Тема

Бейкер - Обольщение Евы Фольк

Бейкер - Обольщение Евы Фольк
Это обзор книги «Бейкер - Обольщение Евы Фольк» Перейти к книге

Страница книги на сайте: https://esxatos.com/beyker-obolshchenie-evy-folk

Роман Дэвида Бейкера «Обольщение Евы Фольк» вырастает из одного неудобного вопроса, который аннотация формулирует почти в газетной манере: каким образом у тысяч немецких военнопленных, взятых американцами, в карманах оказывались Новые Заветы, и что значит, что Гитлеру служили христиане. Бейкер, американский евангельский прозаик из Пенсильвании, пишущий исторические романы с отчётливо назидательной задачей, на этот раз отказывается от удобной дистанции средневековья и входит в эпоху, где граница между верой и идолопоклонством проходила не по полю битвы, а по пасторскому кабинету, школьному классу и семейному столу. Его интересует не Гитлер и не идеология национал-социализма как таковая, а то, что можно назвать антропологией соучастия: как благочестивая девочка из пасторской семьи, её отец, сосед-винодел, учитель, деревенские прихожане шаг за шагом, без злого умысла и даже с чувством исполненного христианского долга, оказываются внутри системы, которая убивает их собственных детей. Время действия охватывает шестнадцать лет, с 1929 по 1945 год, а местом служит вымышленная деревня Вайнхаузен в долине Мозеля, то есть та самая протестантско-католическая Рейнская область, которая пережила французскую оккупацию, экономический крах и затем встретила новую власть колоколами и гимном Лютера.

Исторический фон, на который опирается автор, хорошо известен историкам церкви, но почти незнаком широкому русскоязычному читателю, и потому его стоит коротко напомнить. Немецкий протестантизм после 1918 года был глубоко травмирован поражением, крушением монархии, с которой земельные церкви были связаны вековым союзом трона и алтаря, и Версальским миром. В этой атмосфере значительная часть богословов и пасторов восприняла приход Гитлера как национальное пробуждение и даже как ответ на молитвы. Движение «Немецких христиан» стремилось соединить Евангелие с расовой доктриной, вводило «арийский параграф», изгонявший из служения пасторов еврейского происхождения, и мечтало о единой имперской церкви. Им противостояла Исповедующая церковь, связанная с именами Мартина Нимёллера и Дитриха Бонхёффера и выразившая своё понимание суверенитета Христа над Церковью в Барменской декларации 1934 года. Между этими полюсами располагалось огромное большинство обычных пасторов, которые не были ни нацистами, ни исповедниками, а стремились сохранить приход, жалованье и спокойствие паствы. Бейкер, судя по благодарностям, внимательно читал литературу последних десятилетий: он прямо рекомендует труды Роберта Эриксена о богословах при Гитлере, книгу Ричарда Штайгмана-Галла о «Священном Рейхе», исследования Клаудии Кунц о нацистской совести, а также опирается на беседы с ветеранами, среди которых сын фельдмаршала Роммеля, и на книгу о пасторе Пауле Шнайдере, «апостоле Бухенвальда». Тем самым он принимает тезис, ставший в историографии почти общим местом: нацизм не только преследовал церковь, но и в немалой степени понимал себя как движение христианское, и миллионы немцев воспринимали его именно так.

Главную проблему книги автор формулирует в коротком предисловии, которое служит ключом ко всему роману. Он напоминает, что режим поддержали девяносто пять процентов населения на референдуме и что большинство пасторов охотно присягнули фюреру, а затем делает решающий ход: «Однако рассказанная в этой книге история — далеко не об извергах. Она — про обычных жителей гитлеровской Германии, настолько обольщенных злом, что они оказались слепы к Истине». Слово «обольщение» в названии выбрано не случайно. Речь идёт не о насилии, которому невозможно противостоять, а о соблазне, на который человек отвечает собственным согласием. Опорой этой мысли служит апостольская формула о видении «как бы сквозь тусклое стекло», а методологическим принципом становится чтение истории как зеркала. Бейкер просит читателя не оправдывать и не ненавидеть героев, а узнать в них себя, предупреждая, что именно отказ признать общность нашей человеческой природы и есть первый шаг по той дороге, которая привела немцев в бездну. Метод романа вытекает из этой установки. Повествование перемежается публицистическими обзорами событий года, обширными выдержками из подлинных речей Гитлера, письмами и дневниковыми записями героев, а каждая из тридцати трёх глав открывается эпиграфом, взятым из высказываний исторических лиц, чаще всего церковных. Эти эпиграфы складываются в своего рода документальный обвинительный акт, где рядом звучат голоса Эмануэля Хирша, Пауля Альтхауса, Отто Дибелиуса, Герхарда Киттеля, католических архиепископов и кардиналов, а также, что особенно болезненно, ранние высказывания Бонхёффера и Нимёллера, в которых слышен традиционный христианский антииудаизм.

Первая часть романа, названная «Стон об избавлении» и охватывающая 1929–1932 годы, посвящена тому, как подготавливается почва для обольщения. Тринадцатилетняя Ева, дочь евангелического пастора Пауля Фолька, получает от умирающего деда бабушкино ожерелье с тевтонским крестиком, который становится сквозным символом её веры и того, что автор называет внутренней целостностью. От деда же она наследует тайну: вместе со старым виноделом Гансом Бибером он вывозил контрабандное вино, а выручку раздавал бедным. Девочка продолжает это дело и тайком опускает деньги в церковный ящик для пожертвований, и в этом детском милосердии уже видна та жажда причастности к чему-то большому и доброму, на которую позднее откликнется нацизм. Решающим событием становится ночь, когда пьяные французские оккупационные солдаты унижают Еву и её подругу Линди Краузе. Молитва девочки остаётся без ответа, а спасают её штурмовики, во главе которых гибнет отец Линди. Так в сознании героини и всей деревни национал-социалисты впервые предстают защитниками. Важнее, однако, то, что происходит потом. Мать Евы, пьющая Герда, и уклончивый отец не верят её рассказу, деревня травит пострадавших, и в день первого причастия, на конфирмации по Гейдельбергскому катехизису, одна из прихожанок публично отказывает девушкам в праве подойти к Чаше. Пастор теряется и молчит, а заступается за Еву юный Вольф Кайзер, уже облачённый в форму гитлерюгенда. С этой сцены начинается разрыв героини с отцом и, через него, с Церковью: причастия она так и не получает, а позднее, в рождественскую ночь 1932 года, снимает крест и уходит из дома.

Параллельно автор выстраивает галерею социальных типов, через которых в деревню входит новая идеология. Профессор Кайзер, открывающий урок молитвой и чтением Библии, превращает травму Евы в национальный миф о поруганной Германии. Инженер Клемпнер, ранний член партии, проповедует великое предназначение нации. Дядя Руди повторяет бытовой антисемитизм, обосновывая его старым тезисом о богоубийстве. Сам Пауль Фольк, человек добрый и начитанный, в кабинете которого рядом с Лютером и Кальвином стоят Ницше, Дарвин и Фрейд, а на стене висит гравюра Эдварда Хикса «Царство мира», толкует поражение 1918 года в духе национального провиденциализма, видя в нём исправительную розгу Божью, после которой народ, когда будет готов, вновь обретёт величие. Он отвергает миф о еврейском ударе в спину и напоминает дочери слова апостола о том, что во Христе нет ни иудея, ни эллина, но его богословие уже содержит все элементы будущей капитуляции: нация как носительница Божьего замысла, государство как орудие Провидения, вера как частное благочестие, которое не должно вмешиваться в политику. Сюжетная линия Бибера, разорённого банком после того, как его вино пропадает при реальном обрушении моста в Кобленце летом 1930 года, показывает, как экономическое отчаяние соединяется с поиском виновных. Сцена выселения старого ветерана, во время которой деревня под нацистскими флагами поёт «Наш Бог — надежная крепость», а пастор Фольк даже не приходит, относится к самым сильным в книге: гимн Реформации здесь впервые звучит как гимн протеста под свастикой.

Вторая часть, «Как ангел света», охватывает 1933–1939 годы, и само её название, отсылающее к словам апостола о сатане, принимающем вид ангела света, задаёт тон всему повествованию. В январе 1933 года деревня в школьном зале слушает обращение нового канцлера, который называет христианство фундаментом национальной морали и призывает благословение Всемогущего на свой труд. Флаг со свастикой разворачивают прямо под старым распятием, и Ева, впервые выкрикивающая приветствие фюреру, чувствует, что сочетание свастики и креста придаёт знамени ещё больше силы. Здесь роман формулирует свою главную психологическую мысль: нацизм приходит к героине не как отрицание веры, а как её замена, возвращая ей утраченное чувство безопасности, порядка и принадлежности. Церковные скамьи вновь наполняются, народное богословие успеха объявляет Гитлера Божьим избранником, поскольку Бог не стал бы благословлять то, что Ему неугодно, а Вольф, ставший возлюбленным Евы, объясняет ей, что фюрер единственный, кто поступает, как Иисус, кормя голодных и одевая бедных. Бейкер точно воспроизводит ту риторику так называемого позитивного христианства, под знаком которой режим представлял себя защитником традиционных ценностей от большевизма, абортов, порнографии и культурного распада, и показывает, что именно это сочетание делало его притягательным для благочестивых людей.

Отец героини в этой части становится, пожалуй, самым продуманным и самым тревожным персонажем романа. Он объясняет дочери, что Исповедующая церковь, возглавляемая Бонхёффером и Нимёллером, спорит с государством главным образом об «арийском параграфе», но сам к ней не примыкает, полагая, что задача христиан не противодействовать власти, а терпеливо направлять её к праведности. По государственному запросу он составляет по церковным книгам родословные справки, на основании которых определяется арийское происхождение прихожан, и именно через него выясняется, что инженер Клемпнер на четверть еврей. Он возмущён тем, что фюрер требует от духовенства личных клятв и делает из себя почти бога, вспоминает, как пастор его детства учил остерегаться фиговых листков, которыми прикрывают идолов, и даже признаёт, что закон, отнявший у еврея-лавочника его магазин, ошибается, но тут же произносит свою капитуляцию: «Закон есть закон, и сегодня, как я вижу, закон — это Гитлер. Как христианину, мне ничего не остается, как только подчиняться, предоставив Богу разбираться с государством, если оно выходит за рамки дозволенного». Позднее он ссылается на апостола Павла, заповедавшего повиноваться даже Нерону, а Бонхёффера и Нимёллера называет экстремистами. Тем временем место Фолька в приходе всё больше занимает его коллега, пастор Хан, проповедующий в форме штурмовика, водружающий портрет фюрера на алтарь и предлагающий вымостить еврейскими надгробиями дорожку к уборной. Термин «Немецкие христиане» в романе почти не используется, но Хан с его воинствующим национализмом представляет именно этот тип духовенства.

Личная линия Евы в этой части развивается как прозрачная аллегория обольщения. Вольф, родившийся в один день с Гитлером, сначала защищает её, затем начинает подавлять, срывается, извиняется и дарит цветы, а в летнем лагере гитлерюгенда у стен аббатства Мария-Лаах, под звон монастырских колоколов, овладевает ею, и сам пастор впоследствии назовёт это насилием. Беременность, поспешная свадьба в ноябре 1936 года, на которой отец, внутренне сознавая собственную трусость, утешает себя тем, что его руки чисты, свадебные подарки в виде портрета фюрера и «Майн кампф», побои, выкидыш составляют сюжет почти мелодраматический, но за ним проступает анатомия зависимости. Рядом движется и общая история: сожжение книг, законы о стерилизации, которые, как замечает автор, существовали и в Америке, конкордат с Ватиканом, присяга вермахта, процессы против католического духовенства, Хрустальная ночь. Особую горечь придаёт этой части визит брата пастора, баптистского проповедника из Ричмонда, приехавшего на Всемирный конгресс баптистов в Берлине 1934 года. Он возмущён флагами со свастикой рядом с портретом Сперджена, но восхищается трезвостью и антибольшевизмом Гитлера и упрекает немцев в избытке либерализма при недостатке здравого библейского учения. Бейкер явно направляет этот эпизод в адрес собственной, американской евангельской среды, которая слишком легко принимала нравственную риторику диктатора за нравственность.

Итог второй части подведён в сцене 30 января 1939 года, когда Ева, уже беременная вторым ребёнком, в одиночестве слушает знаменитое пророчество Гитлера об уничтожении европейского еврейства. Тревога смутно шевелится в ней, но побеждает тот род благочестивого безразличия, который роман считает подлинной сутью обольщения: «Что касается Евы, то она твердо решила, что не будет ненавидеть евреев. Ненавидеть кого-либо — не по-христиански. Впрочем, она также решила, что не будет любить их, сочувствовать им и подавать голос в их защиту». Чуть ниже повествователь добавляет, что героиня решила предоставить все запутанные вопросы государству и сочла это вполне христианским решением. Эта формула, пожалуй, богословски самое точное место книги. Она показывает, что зло режима питалось не только ненавистью фанатиков, но и тем, что заповедь о любви к ближнему была тихо сужена до запрета на ненависть, а ответственность за ближнего передана власти. Последняя глава второй части, девятнадцатая, переносит центр тяжести на Пауля Фолька. Вспоминая отца, разорившегося на мошеннической сделке, он повторяет урок, который можно считать эпиграфом ко всему роману: «Ложь лучше всего принимается, если она смешана с большой долей правды». Затем следует ночной визит гестапо, куда мать Евы, давняя знакомая одного из офицеров, сама приглашает гостей на кофе. Пастор пытается сопротивляться и говорит, что, как служитель Евангелия, не может клясться в верности никому, кроме Христа, ссылается на Лютера, учившего, что ни один человек не может быть абсолютом. Но ему напоминают о жалованье от государства, о брачных ссудах и детских пособиях для прихожан, о том, что почти все его собратья уже присягнули, и, держась за нацистский флаг, он произносит клятву жертвенно служить фюреру и немецкому народу так, как это будто бы подобает протестантскому пастору.

Двадцатая глава служит мостом к войне и вводит тему, которая станет для романа решающей: убийство неизлечимо больных. У Евы рождается сын Герман с тяжёлым врождённым уродством черепа и кистей, и отец крестит младенца перед любопытствующей общиной, в то время как мать героини, ставшая главой местной Лиги женщин, сказывается больной, получив от партийцев намёки на расовую непригодность внука. Крещение даёт Еве силы и уверенность, что над её сыном Божье благоволение, но вернувшийся Вольф отрекается от ребёнка, избивает жену и увозит младенца. Глава завершается большим фрагментом речи Гитлера 1 сентября 1939 года и словами старого соседа о том, чтобы Бог помиловал всех.

Третья часть, «Кто имеет уши слышать, да слышит!», охватывает военные годы и строится на параллельном монтаже фронта и тыла. Евангельский призыв в названии указывает на то, что теперь правда становится доступной каждому, кто захочет её услышать, и вопрос лишь в готовности слышать. Вольф во Франции хладнокровно расстреливает еврейскую женщину и её сына, угостив перед этим ребёнка шоколадом. Андреас Бауэр, сводный брат Вольфа, человек мягкий и поэтичный, вместе с Бибером находит Германа в государственной клинике Хадамара, одном из реальных центров программы умерщвления больных. Сцена в Хадамаре, где новый главный врач угощает пастора тортом и задаёт ему ловушку, спрашивая, почему церковь позволяет людям науки продлевать страдания неизлечимых, а Пауль уходит от ответа общими словами о Провидении, принадлежит к самым тяжёлым в книге. Гестаповец объясняет Еве, что она прежде всего мать нации и её тело принадлежит народу. Вскоре приходит телеграмма о смерти Германа, а затем Ева узнаёт из досье, что муж, по существу, сам отдал сына на убийство, заявив, что вверил свою жизнь фюреру и делает то же самое с жизнью сына. Здесь проявляется глубокая внутренняя логика романа: церковное молчание о судьбе больных получает конкретное лицо, лицо внука самого пастора. Когда в руки Пауля попадает сброшенная британцами листовка с проповедью епископа фон Галена против убийства душевнобольных, Ева, вышедшая из партии, бросает отцу обвинение в том, что протестовали только католические епископы, а Исповедующая церковь ничего не сделала. Отец оправдывается тем, что эвтаназия есть детище науки и дарвинизма, а фюрер, возможно, ничего не знает. Однако стоит радио сообщить, что фюрер лично приказал прекратить незаконные умерщвления, как Ева вновь начинает верить и хочет снова стать частью единого целого. Автор показывает, что обольщение не одномоментный акт, а повторяющийся цикл, из которого очень трудно вырваться.

Фронтовая линия Андреаса придаёт третьей части эпический размах и одновременно вводит важнейшие нравственные свидетельства. Накануне вторжения в Советский Союз четырнадцать солдат его взвода исповедуют веру во Христа, и один из них уверен, что Господь хочет избавить мир от большевиков; к концу главы все четырнадцать погибают. Письмо Андреаса из-под Можайска, где он видел, как полиция расстреливает евреев только за то, что они евреи, а бывший штурмовик-капеллан называет национал-социализм национал-надменностью, но всё равно призывает защищать Рейх, относится к нравственным центрам книги. Столь же значим образ офицера дивизии СС «Викинг» Генриха Эрхарта, образованного бывшего художника, читающего Рильке и цитирующего Бёрка о том, что преступные средства, к которым однажды начинают относиться терпимо, вскоре становятся предпочтительными, и при этом считающего евреев наростом на теле общества. В Варшаве Андреас и Эрхарт застают насилие над еврейскими женщинами, совершаемое Вольфом, и Андреас в схватке убивает брата. Тыловая линия тем временем приносит рождественское письмо Гюнтера, мужа Линди, из Сталинграда, где солдаты делят хлеб с русской матерью, поют «Тихую ночь», а католический капеллан причащает протестанта. Это, быть может, самое проникновенное христианское место романа, где вера освобождается от всякой национальной оболочки и становится доверием умирающего человека Богу.

Последние главы посвящены медленному и трудному прозрению. Старый Бибер, сам побывавший в Бухенвальде, сначала грубо называет Еву дурой, несущей бремя глупости, затем просит у неё прощения и прощает сам, и этот обмен становится для героини настоящим даром милости. Еву арестовывают из-за листовки «Белой розы», присланной подругой юности, и выпускают лишь благодаря связям матери, но даже после этого, узнав о казни подруги, она пишет мужу, что та пострадала заслуженно. Бейкер не позволяет героине прозреть одним махом, и в этом его художественная честность. На Рождество 1943 года, сидя под той же гравюрой Хикса, Пауль признаёт, что подвёл дочь больше всех, и произносит слова, которые звучат как итог его долгого пути: «Мир — это, по сути, вопрос прощения». Ева и Андреас венчаются, и община встречает их овацией. В 1944 году, когда разговор в гостиной касается еврейских соседей, Пауль, впервые сказавший, что служитель Евангелия обязан что-то сделать для евреев, сталкивается с репликой Андреаса о том, что тревожиться о них сейчас непозволительная роскошь, а на слова Бибера о ближних с горечью задаёт евангельский вопрос законника: а кто наши ближние? Наконец, в начале 1945 года, вызванный в гестапо по доносу нового мужа своей бывшей жены, пастор сам диктует признание в том, что война проиграна, что виноват Гитлер и что наверху у него радиоприёмник для передач Би-би-си, и предлагает следователю, если тот хочет, ударить его по второй щеке. Его отправляют на рудник, а Ева впервые испытывает гордость за отца.

Финал романа соединяет военную трагедию с почти притчевой символикой. Умирающий майор, не дождавшись священника, исповедуется Андреасу в том, что был в Треблинке, и солдат осознаёт, что лагеря на востоке означают истребление. Он приказывает своей роте сдаться американцам, но контратака превращает капитуляцию в бойню, и сам он, раненый, добирается до старого Нидербергского замка, где беременная Ева встречает американского разведчика, своего кузена Бобби Фолька. После перестрелки, в которой гибнут и американцы, и польские пленные, пытавшиеся надругаться над Евой, Бобби и Андреас ночью у костра спорят о том, возможно ли прощение для немцев. Американец отвечает жёстко: «Вы не заслуживаете прощения. — Андреас промолчал. — Простив, мы лишили бы вас последнего, что у вас осталось: вашего позора, Бауэр». Андреас чувствует невыразимую вину, но исповедоваться врагу не хочет. Той же ночью Бобби принимает у колодца роды, Ева называет здорового мальчика Акселем, объясняя, что имя означает отец мира, и получает обратно бабушкин крестик, подаренный когда-то американской кузине. Круг замыкается, и роман завершается словами о пороге новой жизни, где всё только начинается.

Кому прежде всего адресована эта книга? Думается, в первую очередь пасторам и церковным служителям, для которых образ Пауля Фолька способен стать настоящим испытанием совести. Перед нами не карикатурный коллаборационист, а добросовестный, образованный и по-своему благочестивый пастырь, который каждый свой компромисс обосновывает Писанием, лютеровским учением о двух царствах и тринадцатой главой Послания к Римлянам, и именно правдоподобие этих доводов делает их опасными. Для студентов богословия и преподавателей церковной истории роман может послужить живым введением в тему церковной борьбы в Третьем рейхе, особенно если читать его вместе с исследованиями, которые рекомендует сам автор, и с текстом Барменской декларации. Мирянам, и прежде всего молодёжи, книга даёт возможность изнутри почувствовать механизм, при котором травма, стыд, жажда порядка и причастности, а также искренняя тоска по христианскому обществу превращают человека в соучастника. Для участников богословского клуба, живущих в мире, где политические силы охотно присваивают себе язык традиционных ценностей и христианской цивилизации, роман особенно поучителен: он показывает, что самым опасным для Церкви оказывается не открытый гонитель, а государство, которое обещает защищать её нравственность и потому кажется союзником. Наконец, интересен он и для тех, кто занимается темой теодицеи и прощения, поскольку вопросы о Божьем молчании в ночь насилия, о смерти невинного младенца, о возможности прощения целого народа поставлены здесь не абстрактно, а на живом человеческом материале.

Достоинства книги вполне очевидны и заслуживают признания. Прежде всего это психологическая точность в изображении обольщения как процесса, а не события. Бейкер убедительно показывает, что Ева приходит к нацизму не через ненависть, а через любовь, милосердие и потребность в целостности, и что та же жажда, которая когда-то вела её к церковному ящику для пожертвований, затем приводит её под знамя со свастикой. Формула благочестивого безразличия из восемнадцатой главы, где нежелание ненавидеть соседствует с отказом любить и защищать, принадлежит к тем местам, которые хочется перечитывать вслух. Столь же ценна документальная насыщенность романа: речи Гитлера, реалии родословных справок, составляемых пасторами, присяга духовенства, программа умерщвления больных, протест фон Галена, Всемирный конгресс баптистов в Берлине, эпиграфы немецких богословов создают плотную историческую ткань, сквозь которую читатель видит, сколь обыденным было соединение креста и свастики. Мужественна и самокритика американского евангелизма, который в лице дяди Альфреда восхищается трезвостью и антибольшевизмом диктатора, и напоминание о законах о стерилизации и сегрегации в самой Америке. Наконец, роман не боится показать дугу запоздалого покаяния: путь Пауля от присяги к исповедническому признанию в гестапо, путь Евы через трижды повторённое обольщение к прощению, путь Андреаса от солдатского долга к осознанию вины. Финальный спор о прощении сознательно оставлен без лёгкого ответа, и в этом видна честность автора, который не позволяет читателю утешиться дешёвой благодатью.

Вместе с тем роман вызывает ряд серьёзных возражений, и первое из них касается художественной и нравственной оптики. Тезис предисловия о том, что книга не об извергах, плохо согласуется с образом Вольфа, который с первых глав выписан почти карикатурным злодеем, а затем становится убийцей детей, насильником, доносчиком и отцом, сдающим сына на смерть. Его аллегорическое родство с Гитлером слишком прозрачно, и, сосредоточив зло в одном фанатике, автор невольно облегчает моральную задачу обычных немцев: Андреас остаётся почти безупречным солдатом, который лишь был обманут, а эпиграф из Герхарда Киттеля о солдате, обманутом и преданном, открывающий последнюю главу, при всей возможной иронии оказывается подтверждён сюжетом. С этим связана и вторая проблема, которую можно назвать моральной симметрией. В третьей части много места занимают жестокость союзников, бомбардировки, план Моргентау, слухи о планах кастрации немцев, польские гонения на немецкое население, поляки-насильники в финале, эпиграфы английского викария и Эйзенхауэра, полные ненависти к немцам. Цифры жертв Дрездена и Гамбурга, приведённые в мыслях героев, значительно превышают современные оценки и остаются без поправки, а отдельные публицистические обзоры, например слова о немецкой армии как мече христианской Европы на страже Запада, звучат от лица повествователя без ясной дистанции. Холокост же появляется поздно и косвенно, через письмо, сцену в Варшаве и предсмертную исповедь, а евреи в романе почти лишены собственного голоса и существуют прежде всего как объекты насилия или как испытание для совести героев-немцев. Тезис предисловия, ставящего в один ряд конфликты немцев и евреев, израильтян и палестинцев, христиан и мусульман, при всей благонамеренности рискует прозвучать как релятивизация уникальной катастрофы.

С богословской точки зрения наиболее уязвимым представляется изображение Исповедующей церкви. Она показана почти исключительно глазами противников и колеблющихся: как секта экстремистов со странными доктринами, как радикалы, защищающие свои права, а не евреев, как лицемеры, ничего не сделавшие против эвтаназии. Эпиграфы Бонхёффера и Нимёллера подобраны так, чтобы подчеркнуть их ранний антииудаизм, и этот исторический факт, разумеется, нельзя замалчивать, однако роман не даёт читателю никакого противовеса. В нём нет Барменской декларации с её отказом признавать иные источники церковного возвещения, кроме Иисуса Христа, нет различия между течениями внутри исповеднического движения, нет мученического пути Бонхёффера, нет Пауля Шнайдера, о котором автор знает из собственных источников. Тем самым у читателя может сложиться впечатление, будто единственными христианами, возвысившими голос, были католические епископы, а протестантское сопротивление было лишь мифом. Связано с этим и отсутствие ясно сформулированной библейской позиции. Пауль Фольк ни разу не высказывает внятного богословского суждения ни об эвтаназии, ни об антисемитизме, его финальное мужество носит личный и запоздалый характер и не осмысляется как исповедание. Вопрос о ближнем звучит и повисает в воздухе, хотя притча о милосердном самарянине давала автору возможность для глубокого развития. Учение о двух царствах и Послание к Римлянам представлены лишь как инструмент капитуляции, и роман не показывает, как внутри той же лютеранской традиции можно было прийти к противоположным выводам.

Есть у книги и шероховатости меньшего масштаба, которые, однако, подрывают доверие к ней как к историческому свидетельству. Евангелический пастор с портретом Лютера проводит конфирмацию по реформатскому Гейдельбергскому катехизису, что для Рейнской унионной церкви возможно, но в тексте никак не объяснено. Хадамар показан местом убийств уже в сентябре 1940 года, хотя центр умерщвления начал там действовать лишь с начала 1941-го, а публичное радиообъявление о том, что фюрер лично прекратил эвтаназию, является вымыслом, поскольку остановка программы в августе 1941 года была негласной; сюжетная функция эпизода понятна, но неискушённый читатель примет его за факт. Встречаются и мелкие ошибки в датах и возрасте героев, и путаница в именах персонажей, часть которых, вероятно, лежит на совести переводчика и редактора. Финал перегружен совпадениями, когда в одном и том же замке оказываются раненый муж, беременная жена и американский кузен, и разрешается почти сказочной символикой. Возвращение героине бабушкиного тевтонского крестика как знака надежды также богословски двусмысленно: в контексте романа, где немецкая национальная символика так долго срасталась с христианской, этот образ может прочитываться как восстановление той самой целостности веры, крови и семьи, от которой Ева должна была освободиться. Покаяние Андреаса обращено к Богу за погибших солдат, но не за вину перед убитыми евреями, и это несколько ослабляет нравственный итог книги.

Тем не менее «Обольщение Евы Фольк» остаётся книгой, которую участникам богословского клуба стоит прочесть, и прочесть с карандашом. Её сила заключается не в историографической безупречности и не в художественной тонкости, а в том, что она ставит перед христианским читателем вопрос, от которого невозможно уклониться: в какой момент любовь к своему народу, послушание власти и благочестивое желание порядка превращаются в идолопоклонство, и сумел бы я распознать этот момент, если бы мне довелось жить в Вайнхаузене в 1933 году. Роман, при всех его перекосах, напоминает, что ложь, смешанная с большой долей правды, всегда находит дорогу к сердцу верующих, и что первая заповедь нарушается не только тогда, когда люди открыто кланяются чужим богам, но и тогда, когда они вешают портрет вождя рядом с распятием и убеждают себя, что одно не противоречит другому. Читать эту книгу полезнее всего вместе с подлинными документами церковной борьбы, с Барменской декларацией, с письмами Бонхёффера из тюрьмы, с историческими исследованиями, которые рекомендует сам автор, и тогда даже её слабости станут поводом для плодотворного разговора о том, что значит хранить верность Христу в эпоху, когда государство говорит языком христианской цивилизации.

Оцените публикацию:
—/5 (0)

Комментарии

Пока нет комментариев. Будьте первым!